355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Айра Левин » Поцелуй перед смертью » Текст книги (страница 15)
Поцелуй перед смертью
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 03:04

Текст книги "Поцелуй перед смертью"


Автор книги: Айра Левин


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– Послушаете же, мистер Гант…

– Я вообразил, – не унимался Гант, – как после гибели одной сестры он немедленно взял в оборот следующую. Возлюбленный двух дочерей Кингшипа. Двух из трёх. Совсем не дурной счёт. И тогда моя склонность к анализу и разнузданность моего ума вдруг слились воедино, и я подумал: три из трех – это был бы ещё более успешный результат для мистера Бада Корлисса, который перевёлся в Колдуэлл в сентября 1950 года.

Кингшип поднялся, вытаращив глаза на Ганта.

– Вздорная мыслишка, – признал Гант. – До неприличия невообразимая. Но, оказывается, легко поддающаяся изъятию из области сомнений. Надо было всего лишь отложить поднос с завтраком в сторону и пройти к книжному шкафу и вытащить оттуда Гордость Стоддарда – Ежегодник за 1950 год. – Он поднял большой том с белым тиснением названия на переплёте из голубой искусственной кожи, который перед тем держал у себя на коленях. – В разделе второкурсников есть несколько интересных фотографий. Одна – Дороти Кингшип, другая – Дуайта Пауэлла, обоих сейчас нет в живых. Ни одной Гордона Ганта; не располагал пятью лишними баксами, чтобы увековечить свою физиономию для потомков. Но у многих второкурсников такие деньги нашлись, среди них… – Он открыл книгу на странице, заложенной обрывком газеты, развернул том на сто восемьдесят градусов и положил его на стол, уткнув палец в один из квадратиков похожей на шахматную доску страницы. Надпись под ним он прочитал по памяти: – Корлисс, Бёртон «Бад», Менассет, Масс., гуманитарное отделение.

Кингшип снова опустился в кресло. Посмотрел на фотографию, размером вряд ли крупнее почтовой марки. Затем посмотрел на Ганта. Тот подался из своего кресла вперёд, к столу, перевернул несколько страниц, указал на ещё один снимок. На этом была Дороти. Кингшип посмотрел и на эту фотографию также. Затем вновь поднял глаза на Ганта.

– Это показалось мне чертовски странным, – заметил Гант. – Я подумал, что вам стоило бы это знать.

– Зачем? – спросил Кингшип бесстрастно. – Куда это должно нас вывести?

– Можно задать вам один вопрос, мистер Кингшип, перед тем, как я отвечу на ваш?

– Валяйте.

– Он никогда не говорил вам, что учился в Стоддарде, не так ли?

– Никогда. Но мы никогда и не разговаривали о таких вещах, – быстро нашёлся Кингшип. – Должно быть, он говорил Мэрион. Мэрион должна знать.

– Не думаю, что это так.

– Почему это? – поинтересовался Кингшип.

– «Таймс». Информацию для заметки дала Мэрион, так ведь? Обычно даёт будущий жених.

– Ну и?

– Ну и, там нет упоминания про Стоддард. А в других заметках про свадьбы и помолвки перечислены все учебные заведения, которые посещали брачующиеся.

– Может, она просто не сочла нужным дать эти сведения.

– Может. Или, быть может, она об этом не знает. Может, и Эллен не знала тоже.

– Отлично, и что вы хотите этим сказать, мистер?

– Не надо сердиться на меня, мистер Кингшип. Факты говорят сами за себя; я их не придумал. – Гант закрыл ежегодник и положил его опять себе на колени. – Тут два варианта. Первый, Корлисс сказал Мэрион, что учился в Стоддарде, и в этом случае, предположительно, имеет место совпадение; он учился в Стоддарде, а затем перевёлся в Колдуэлл; с Дороти он мог быть знаком не более, чем со мной. – Он сделал паузу. – Или другой, он не говорил Мэрион, что учился там.

– Что означает? – перебил его Кингшип.

– Что означает, должно быть, у него были какие-то отношения с Дороти. А иначе зачем ему это скрывать? – Гант глянул на книгу у себя на коленях. – Был ведь кто-то, кто хотел избавиться от Дороти, потому что она забеременела от него…

Кингшип уставился на Ганта.

– Опять вы за своё! Кто-то убил Дороти, потом убил Эллен. Вбили себе в голову эту… эту бестолковую киношную версию и не хотите признать… – Гант лишь молчал в ответ. – Бад? – недоверчиво произнёс Кингшип. Откинулся на спинку кресла. Покачал головой, растерянно улыбаясь. – Ну, что ж, валяйте, – пробормотал Кингшип. – Это же вздор. Чистейший вздор. – Он всё качал головой. – Что вы думаете, этот парень – маньяк? – С улыбкой добавил: – Вбили себе в голову эту вздорную идею…

– Хорошо, – согласился Гант, – это вздор. На данный момент. Но если он не сказал Мэрион, что учился в Стоддарде, тогда он должен быть причастен к гибели Дороти каким-то образом. А если он был знаком с Дороти, а затем – с Эллен, а теперь – с Мэрион, тогда этот парень, непорочный, как ангел, поставил перед собой цель жениться на одной из ваших дочерей! Любой из них!

Улыбка медленно сошла с лица Кингшипа; оно перестало вообще что-либо выражать. Его руки лежали без движения на краю стола.

– Это не такой уж вздор, признаю.

Кингшип снял свои очки. Пару раз моргнув глазами, выпрямился.

– Мне нужно поговорить с Мэрион, – сказал он.

Гант выразительно посмотрел на телефон.

– Нет, – ответил Кингшип опустошённо. – У неё телефон отключен. Она уже не живёт в своей квартире, до свадьбы она остаётся у меня. – Его голос дрогнул. – После медового месяца они поселятся в квартире, которую я обставил для них, – на Саттон-Террас. Мэрион сначала не соглашалась на это, но он её уговорил. Он так благотворно подействовал на неё – теперь мы с нею гораздо лучше уживаемся, благодаря ему. – Какую-то секунду они смотрели друг другу в глаза; Гант – решительно, с вызовом, Кингшип – настороженно.

Кингшип поднялся.

– Вы знаете, где она сейчас? – спросил Гант.

– На той квартире – упаковывает вещи. – Он надел пиджак. – Должно быть, он сказал ей про Стоддард.

Когда они вышли из кабинета, мисс Ричардсон уставилась на них, оторвавшись от развёрнутого у неё в руках иллюстрированного журнала.

– На сегодня всё, мисс Ричардсон. Только уберите бумаги с моего стола.

Она нахмурилась; выражение неудовлетворенного любопытства было написано у неё на лице.

– Да, мистер Кингшип. Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, мисс Ричардсон.

Они шли длинным коридором, по стенам которого, вставленные в стеклянные ящики с медными пластинами сверху и снизу в качестве крепления, висели чёрно-белые фотографии. Это были фотографии шахт и открытых разработок, плавильных заводов, аффинажных заводов, печей, прокатных станов, и почти художественные снимки, сделанные крупным планом, готовых труб и медной проволоки.

Дожидаясь лифта, Кингшип заметил:

– Уверен, он ей сказал.

8

– Гордон Гант? – переспросила Мэрион, вслушиваясь в звучание имени, когда они пожали друг другу руки. – Мы с вами, конечно, не встречались? – Она попятилась назад в комнату, улыбаясь, поймав отца за руку и увлекая его за собой, подняв свободную руку и ощупывая золотую усыпанную жемчугом брошь, приколотую к воротнику своей блузы.

– Блю-Ривер, – сказал Кингшип таким же деревянным голосом, как и в тот момент, когда представлял их друг другу, и стараясь не смотреть дочери в глаза. – Мне кажется, я говорил тебе о нём.

– Ах, да. Вы были знакомы с Эллен, не так ли?

– Совершенно верно, – отвечал Гант. Он сдвинул ладонь ниже по корешку книги, которую прижимал к себе, туда где искусственная кожа переплёта не была влажной, уже жалея о том, что чересчур легко согласился с предложением Кингшипа встретиться с его дочерью; фото Мэрион в «Таймс» никоим образом не могло передать своими серыми точками сияние её глаз, румянец, рдеющий на её щеках, светящееся облако счастья, окутывающее её, как бы говорившее: я выхожу в субботу замуж.

Беспомощно она обвела комнату рукой.

– Боюсь, здесь даже некуда присесть. – Она сделала шаг к стулу, на который были сложены одна на другую коробки с обувью.

– Не беспокойся, – сказал ей Кингшип. – Мы не надолго. На минутку. У меня в офисе осталась ещё куча работы.

– Ты не забыл про сегодняшний вечер, а? – спросила Мэрион. – Жди нас в семь или около того. Она приезжает в пять и, думаю, сначала захочет заехать к себе в номер, в гостиницу. – Она повернулась к Ганту и сказала многозначительно: – Моя будущая свекровь.

О, Господи, подумал Гант. Я должен её спросить: «Вы выходите замуж?» – «Да, в субботу». – «Поздравляю, удачи вам, всего наилучшего!» Он улыбнулся невесело и ничего не сказал. Никто ничего не сказал.

– Чему я обязана этой приятной встречей? – поинтересовалась Мэрион с куртуазными нотками в голосе.

Гант глянул на Кингшипа, ожидая, что тот заговорит первым.

Мэрион обвела взглядом их обоих:

– Что-нибудь важное?

Поборов замешательство, Гант сказал:

– Я знал и Дороти. Чуть-чуть.

– О-о, – произнесла Мэрион и опустила взгляд на свои руки.

– У нас был один общий курс. Я учусь в Стоддарде. – Он помедлил. – Однако не думаю, что у нас были какие-нибудь общие занятия с Бадом.

Она подняла глаза.

– Бадом?

– С Бадом Корлиссом. Вашим…

Она с улыбкой покачала головой.

– Бад никогда не был в Сдоддарде, – поправила она его.

– Был, мисс Кингшип.

– Нет, – возразила она весело, – он учился в Колдуэлле.

– Он учился в Стоддарде, потом – в Колдуэлле.

Мэрион насмешливо посмотрела на отца, как если бы надеясь, что он даст какое-то объяснение упрямству гостя, которого сам сюда привёл.

– Он был в Стоддарде, Мэрион, – с трудом выговорил Кингшип. – Покажите ей книгу.

Гант открыл ежегодник и подал его Мэрион, указав, на какую фотографию нужно смотреть.

– Боже правый… – пробормотала она. – Простите меня. Я ничего не знала… – Она глянула на обложку. – Тысяча девятьсот пятидесятый.

– Он есть и в ежегоднике сорок девятого года, – сказал Гант. – Он учился в Стоддарде два года, а затем перевёлся в Колдуэлл.

– Боже, – повторила она. – Разве не забавно? Может, он знал Дороти. – Казалось, что ей приятна такая мысль, словно тут отыскалась дополнительная ниточка, связывающая её возлюбленного с нею. Взгляд её опять упал на снимок.

– Он вообще никогда не упоминал об этом? – спросил Гант, несмотря на протестующие гримасы Кингшипа.

– Как, нет, он никогда не говорил и…

Медленно она оторвала взгляд от книги, только сейчас начиная замечать обеспокоенность и нервозность своих собеседников.

– Что такое? – поинтересовалась она.

– Ничего, – ответил Кингшип и бросил взгляд на Ганта, рассчитывая на его поддержку.

– Тогда почему вы стоите здесь, как будто… – Она снова посмотрела на книгу, потом – опять на отца. У неё вдруг сдавило горло. – Поэтому вы сюда и пришли, сказать мне это? – спросила она.

– Мы… мы только хотели проверить, знаешь ли ты, вот и всё.

– Зачем?

– Просто хотели проверить, и всё.

Она впилась глазами в Ганта.

– Зачем?

– Зачем Баду надо было скрывать это, – вопросом на вопрос ответил Гант, – если только он…

– Гант! – вскричал Кингшип.

– Скрывать это? – повторила Мэрион. – Что это за слово? Он не скрывал этого; мы не слишком-то много говорили про учёбу, из-за Эллен; он просто не успел рассказать.

– Почему девушке, на которой он женится, не следует знать, что он два года провёл в Стоддарде, – не сдавался Гант, – если только он не был как-то связан с Дороти?

– Связан? С Дороти? – Она заглянула недоверчиво своими широко открытыми глазами в глаза Ганту, затем, медленно отведя взгляд, сощурившись, посмотрела на отца. – Что это значит?

Лицо Кингшипа нервно подёргивалось, как если бы на него бросало ветром пригоршни пыли.

– Сколько ты ему платишь? – ледяным голосом спросила Мэрион.

– Плачу ему?

– За вынюхивание! – взорвалась она. – За разгребание грязи! За подбрасывание грязи!

– Он сам пришёл ко мне, Мэрион!

– Ну да, он выскочил чисто случайно!

– Я увидел заметку в «Таймс», – сказал Гант.

Мэрион гневно посмотрела на отца.

– Ты клялся, что не будешь этого делать, – сказала она с горечью. – Клялся! Тебе никогда не придёт в голову задавать вопросы, затевать расследования, обходиться с ним, как с преступником. О, нет, не так уж и много!

– Я и не задавал вопросы, – пытался протестовать Кингшип.

Мэрион повернулась к ним спиной.

– Я думала, ты изменился, – сказала она. – На самом деле думала. Думала, тебе нравится Бад. Я думала, что я нравлюсь тебе. Но ты не можешь…

– Мэрион…

– Нет, не можешь, раз делаешь такое. Квартира, работа – и в то же время вот это идёт полным ходом.

– Ничего никуда не идёт, Мэрион. Клянусь…

– Ничего? Я в деталях сейчас расскажу тебе, какая тут затеяна возня. – Она снова повернулась к нему лицом. – Думаешь, я тебя не знаю? Он был «связан» с Дороти – это он считается тем, кто бросил её в беде? И он был «связан» с Эллен, а сейчас он «связан» со мной – и всё ради денег, ради твоих сокровищ. Вот каких степеней это достигло – у тебя в голове! – Она швырнула ежегодник ему в руки.

– Вы не правильно это поняли, мисс Кингшип, – вмешался Гант. – Это у меня в голове, не в голове вашего отца.

– Видишь? – взмолился Кингшип. – Он пришёл ко мне сам.

Мэрион уставилась на Ганта.

– А кто вы такой? С чего вы решили, что это ваше дело?

– Я знал Эллен.

– Понимаю, – огрызнулась она. – Вы знаете Бада?

– Никогда не имел удовольствия.

– Тогда объясните мне, пожалуйста, что вы тут делаете, бросая на него обвинения у него за спиной!

– Это целая история…

– Вы сказали достаточно, – прервал его Кингшип.

– Вы ревнуете к Баду? – спросила Мэрион. – Это так? Потому что Эллен предпочла его вам?

– Именно, – подтвердил Гант сухо. – Меня снедает ревность.

– А вы слышали про законы о клевете? – наседала она.

Кингшип бочком пробирался к выходу, глазами делая знаки Ганту.

– Да, – согласилась Мэрион. – Вам лучше уйти.

– Одну минутку, – сказала она, когда Гант уже открыл дверь, собираясь выйти. – Теперь это прекратится?

– Здесь нечему прекращаться, Мэрион, – вздохнул Кингшип.

– Кто бы за этим ни стоял, – она посмотрела на Ганта, – это должно быть прекращено. Мы никогда не говорили про учёбу. И почему мы были должны, ведь Эллен?.. Для этого просто не пришло время.

– Хорошо, Мэрион, – сказал Кингшип, – хорошо. – Последовав за Гантом в коридор, он обернулся, чтобы закрыть за собой дверь.

– Это должно быть прекращено, – повторила она.

– Хорошо, – он замешкался, затем продолжил упавшим голосом: – Вы всё-таки придёте вечером, правда, Мэрион?

Она поджала губы. Задумалась на мгновенье.

– Потому что не хочу омрачать радость матери Бада, – наконец сказала она.

Кингшип закрыл дверь.

Они проследовали в аптеку на Лексингтон Авеню, где Гант взял кофе и вишнёвый пирог, а Кингшип – стакан молока.

– Пока нормально, – подытожил Гант.

– Что вы имеете в виду? – Кингшип уткнулся взглядом в бумажную салфетку у себя в руке.

– По крайней мере, мы знаем положение дел. Он не говорил ей про Стоддард. Теперь практически ясно, что…

– Вы слышали Мэрион, – возразил Кингшип. – Они не говорили про учёбу из-за Эллен.

Гант воззрился на него, слегка приподняв брови.

– Ну да, – медленно промолвил он, – этим можно успокоить её, ведь она влюблена в него. Но для парня не говорить своей невесте, где он учился…

– Но он же ничего ей не наврал, – запротестовал Кингшип.

– Они просто не говорили про учёбу, – саркастически усмехнулся Гант.

– Учитывая обстоятельства, думаю, это понятно.

– Точно. То обстоятельство, что он был знаком с Дороти.

– Вы не имеете права делать такие допущения.

Гант неторопливо помешал кофе, отпил. Добавил ещё сливок и ещё помешал.

– Вы её боитесь, да? – спросил он.

– Мэрион? Не будьте смешным, – Кингшип решительно поставил свой стакан с молоком на стойку. – Человек невиновен, пока его вина не доказана.

– Тогда мы должны отыскать доказательство, так ведь?

– Вот видите? Вы заранее предполагаете, что он проходимец.

– Я предполагаю чертовски куда более худшее, – сказал Гант, поднося вилкою ко рту кусок пирога. Проглотив его, спросил: – Что вы собираетесь делать?

Кингшип снова уставился на бумажную салфетку.

– Ничего.

– Вы позволите им пожениться?

– Я не смог бы их удержать, даже если бы хотел. Им обоим уже больше двадцати одного, разве не так?

– Вы могли бы нанять детективов. Еще четыре дня впереди. Они могли бы что-нибудь раскопать.

– Могли бы, – согласился Кингшип. – Если бы здесь было что раскапывать. Или Бад мог бы почувствовать слежку и сказать об этом Мэрион.

– А я-то думал, что я просто смешон, насчёт ваших отношений с Мэрион, – улыбнулся Гант.

Киншип вздохнул.

– Позвольте мне кое-что вам сказать, – начал он, не глядя на Ганта. – У меня была жена и три дочери. Двух дочерей у меня не стало. Жену я оттолкнул сам. Может быть, одну из дочерей я тоже оттолкнул. Так что теперь у меня осталась только лишь одна-единственная дочь. Мне пятьдесят семь лет, и у меня есть только дочь и несколько приятелей, с которыми я играю в гольф и говорю о делах. Вот и всё.

Немного погодя Кингшип всё же повернулся к Ганту; лицо его приняло жесткое, непреклонное выражение.

– А у вас что? – потребовал он. – Вас-то что, на самом деле, интересует в этом деле? Может, вам просто хочется поболтать про свой аналитический ум и повыставляться перед другими, какой вы смышлёный парень. Вам ведь совсем не нужно было устраивать весь этот балаган. У меня в кабинете, вокруг письма Эллен. Вы могли бы просто положить книгу мне на стол и сказать: «Бад Корлисс учился в Стоддарде». Может, вам просто нравится показуха.

– Может, – согласился Гант. – А ещё, положим, я думаю, что, может быть, это он убил ваших дочерей, а у меня есть такое донкихотское понятие, что убийц следует наказывать.

Кингшип допил молоко.

– Думаю, вам лучше вернуться в Йонкерс и провести приятно каникулы.

– Уайт-Плейнс. – Гант соскрёб ребром вилки прилипшие к тарелке последние крошки пирога. – У вас язва? – спросил он, покосившись на пустой стакан Кингшипа.

Тот кивнул.

Гант, откинувшись на своём табурете взад себя, смерил собеседника оценивающим взглядом.

– И, я бы сказал, фунтов тридцать избыточного веса. – Сунув запачканную в сиропе вилку себе в рот, одним движением дочиста облизал её. – Я так понимаю, Бад отвёл вам ещё лет десять жизни, максимум. А может, терпение у него кончится через три или четыре года, и тогда он попробует вас поторопить.

Кингшип поднялся с табурета. Вытащив металлический доллар из цилиндрического подпружиненного внутри футлярчика, он положил монету на стойку.

– До свиданья, мистер Гант, – сказал он и размашистым шагом отправился на выход.

Подошёл продавец и забрал доллар со стойки.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

Гант покачал головой.

Он успел на отправляющийся в 5:19 поезд на Уайт-Плейнс.

9

В письме матери Бад лишь очень туманно намекнул на деньги Кингшипа. Раз или два он упомянул «Кингшип Коппер», но без всяких пояснений, и был уверен, что она, промыкавшаяся всю жизнь в бедности, о богатстве имеющая понятия такие же приблизительные и расплывчатые, какие у подростка могут быть – об оргиях, даже и не представляет, какую роскошь может позволить себе президент такой корпорации. Он с нетерпением ждал её приезда, а, вернее, того момента, когда сможет представить её Мэрион и её отцу и показать ей всё великолепие двухуровневой квартиры Кингшипов, зная, что в предвкушении свадьбы, её благоговейно распахнутые глаза будут каждый предмет мебели, каждый сияющий светильник воспринимать как доказательство громадных возможностей – но только не Кингшипа, а своего сына.

Вечер, однако, разочаровал его.

Не то чтобы мать откликнулась на увиденное слабее, чем он рассчитывал; приоткрыв рот и покусывая нижнюю губу, она с лёгким присвистом втягивала в себя воздух, будто пред нею развёртывалась непрекращающаяся череда чудес: слуга в ливрее – дворецкий! – бархатные глубины ковров; обои, которые вообще не были бумажными, а представляли собой прихотливой выделки ткань; книги в кожаных переплётах; золотые часы; серебряный поднос, на котором дворецкий подавал шампанское – шампанское! – в хрустальных бокалах. Восхищение своё она выражала почти без слов, со сдержанной улыбкой приговаривая: «Прелестно, прелестно», да кивая головой в седых жёстких кудрях свежей завивки, стараясь показать, что такая обстановка ни в коем случае не кажется совершенно чужой для неё. Но когда, во время тоста, её глаза и глаза Бада встретились, гордость, распирающая её, мгновенно передалась ему; она точно послала ему воздушный поцелуй, при этом тайно лаская обивочную ткань дивана, на котором сидела, загрубевшей от работы рукой.

Нет, на поведение матери жаловаться ему не приходилось. Разочаровал же его тот факт, что у Мэрион с отцом, по всей видимости, вышла накануне ссора: Мэрион обращалась к Кингшипу лишь тогда, когда молчать было уж совсем невозможно. И хуже того, ссора, должно быть, случилась из-за него, поскольку Кингшип, разговаривая с ним, старался не смотреть ему в глаза, отводил взгляд в сторону, в то время, как Мэрион выражала свои чувства вызывающе, будто напоказ открыто; прижималась к нему, называя его «милый» и «дорогой», чего никогда раньше не делала, когда они были не одни. И он почувствовал тень какого-то беспокойства, точно камешек, попав в ботинок, начал свою работу.

Последовавший затем ужин был ужасен. Кингшип с Мэрион сидели по концам стола, он с матерью – по разные его стороны, и разговор как бы обтекал стол по периметру: отец с дочерью разговаривать не хотели, мать с сыном – не могли; что бы они ни сказали, всё было бы чересчур личным и не предназначающимся для ушей хозяев, которые, в каком-то смысле, пока ещё оставались для них чужими людьми. Поэтому Мэрион обращалась к нему «дорогой» и рассказывала его матери о квартире на Саттон-Террас, а мать говорила с Лео о «детях», Лео же, в свою очередь, просил его передать хлеб, при этом, смотрел на него как-то уклончиво.

А сам он молчал, медленно поднимая со стола специальные вилки и ложки, полагающиеся к различным блюдам, чтобы мать успевала это замечать и следовать его примеру; заговорщицкое, пронизанное нежностью взаимопонимание установилось между ними без единого слова или какого-либо знака, придав особую остроту связывающим их чувствам, внеся в унылую трапезу единственную радостную составляющую, – кроме, быть может, ещё улыбок, которыми они обменивались, когда Мэрион и Лео опускали глаза вниз, на свои тарелки; улыбок горделивых и любящих, тем более приятных ему, что занятые самими собой хозяева, в чей мирок они вторглись, ни о чём не подозревали.

Когда ужин подошёл к концу, он, несмотря на то, что на столе лежала серебряная зажигалка, поднёс к сигарете Мэрион, а затем к своей – зажженную спичку из своего коробочка. Положив его на скатерть перед собой, принялся рассеянно по нему постукивать, пока мать не заметила, что внутри медного листика на белой этикетке вытеснено имя «Бад Корлисс».

Но всё это время у него не проходило ощущение камешка в ботинке.

Позднее, ведь это был сочельник, они отправились в церковь, и Бад полагал, что после службы они с матерью поедут в гостиницу, а Мэрион с отцом – к себе домой. Но, к его раздражению, Мэрион, заразившись не свойственным ей кокетством, стала настаивать, что должна присоединиться к ним, и, в конце концов, Лео вынужден был пуститься в обратный путь без неё, а Баду пришлось выступать в роли гида. Зажатый между своими дамами на заднем сиденье такси, он рассказывал матери о городских достопримечательностях, мимо которых они проезжали. По его указанию шофёр сильно отклонился от кратчайшего курса, так что миссис Корлисс, которая никогда не бывала в Нью-Йорке раньше, смогла полюбоваться картиною вечерней Таймс-Сквер.

Расстались они в вестибюле гостиницы, перед лифтом.

– Ты очень устала? – спросил он и, когда она сказала, да, ощутил какое-то разочарование. – Не ложись пока спать. Я тебе ещё позвоню. – На прощанье они поцеловались, и, продолжая держать сына за руку, миссис Корлисс пылко чмокнула в щеку и Мэрион.

В такси, на пути к дому отца, Мэрион хранила упорное молчание.

– Что такое, дорогая?

– Ничего, – отвечала она, неуверенно улыбаясь. – А что?

Он пожал плечами.

Он собирался попрощаться с ней у её дверей, но камешек беспокойства разросся уже до размеров обломка скалы; он последовал за ней в квартиру. Кингшип уже был у себя в спальне. Они прошли в гостиную, закурили, Мэрион включила радио. Сели на диван.

Она сказала ему, что его мать очень ей понравилась. Он сказал, что рад этому и может заверить её, что она понравилась его матери тоже. Они заговорили о будущем, и по нарочитой небрежности её интонаций он догадался, что с нею творится что-то неладное. Полузакрыв глаза, он откинулся назад, одною рукой обнимая её за плечи. Он слушал её с таким вниманием, какого не проявлял никогда раньше; пытался разгадать значение каждой паузы, каждого подъёма её голоса; и ни на секунду у него не проходил страх, что сейчас наступит конец… Нет, это не всерьёз! Просто невозможно! Он чем-то её обидел, забыл исполнить какое-то обещание, вот и всё. Но чем это могло бы быть? Отвечая, он всякий раз сначала обдумывал каждое своё слово, стараясь предугадать, какая последует реакция с её стороны, как шахматист, трогающий фигуру прежде, чем сделать очередной ход.

Она завела речь о будущих детях.

– Их будет двое, – заявила она.

Левой рукой он пощипывал складку брючины у себя на колене.

– Или трое, – с улыбкой заметил он. – Или четверо.

– Двое, – настаивала она. – Тогда один сможет поступить в Колумбию, а другой – в Колдуэлл.

Колдуэлл. Что-то связанное с Колдуэллом. Эллен?

– Возможно, они оба смотаются в Мичиган или ещё куда-нибудь, – сказал он.

– Или, если у нас будет только один, – продолжала Мэрион, – он может поступить в Колумбию, а потом перевестись в Колдуэлл, или наоборот. – Улыбаясь, она наклонилась вперёд и раздавила в пепельнице сигарету. Куда более аккуратно, чем она обычно тушит свои сигареты, отметил он. Перевестись в Колдуэлл. Перевестись в Колдуэлл… Он молчал и слушал. – Нет, – сказала она. – Я бы не хотела, чтоб он это сделал, – такой настырности, с которой она развивала тему, за нею раньше не наблюдалось, – потому что тогда он потеряет баллы. Перевод может сильно этому поспособствовать.

Продолжая сидеть бок о бок, какое-то время они оба молчали.

– Нет, это не так, – заговорил он.

– Не так? – переспросила она.

– Ну да, – ответил он. – Я никаких баллов не потерял.

– Но ты же не переводился, правда? – Она казалась удивлённой.

– Конечно, переводился, – пожал плечами он. – Я тебе говорил.

– Нет, ты не говорил. Ты никогда…

– Говорил, родная. Уверен, что говорил. Я учился в Стоддардском университете, а после в Колдуэлле.

– Как, ведь там же училась моя сестра, Дороти, в Стоддарде!

– Знаю. Мне говорила Эллен.

– Только не говори мне, что ты знал её.

– Нет. Хотя Эллен показывала мне фотографию, и мне кажется, я видел её там. Уверен, я тебе об этом рассказывал, в самый первый день, в музее.

– Нет, ты не рассказывал. Точно.

– Ну как же. Я учился в Стоддарде два года. И ты хочешь сказать, что ты не… – Она не дала ему закончить фразу, крепким и жарким поцелуем в губы искупая свою вину перед ним.

Несколько минут спустя он посмотрел на свои часы.

– Мне бы надо идти, – сказал он. – Хочу на этой неделе отоспаться, потому что у меня есть предчувствие, что на следующей у меня не получится.

Это означало лишь то, что Лео как-то проведал, что он учился в Стоддарде. Ничего страшного. Ничего! Поволноваться, может, и придётся; все планы на субботу могут пойти прахом – о, Иисусе! – но это ещё не самое страшное, обойдётся без полиции. Ухлёстывать за богатенькими девчонками пока ещё никто не запрещал, нет ведь таких законов?

Но почему так поздно? Если Лео надо было проверить его, почему он сразу этого не сделал? Почему сегодня? Объявление в «Таймс» – ну конечно же! Кто-то его прочитал, кто-то, учившийся в Стоддарде. Сынок одного из друзей Лео или кто-нибудь ещё. «Мой сын и твой будущий зять вместе учились в Стоддарде». И Лео смекает, что к чему; Дороти, Эллен, Мэрион – да это проходимец. Рассказывает Мэрион, вот вам и ссора.

Чёрт возьми, если бы про Стоддард можно было сказать в самом начале! Хотя, конечно, огромный риск; Лео тут же заподозрил бы его, и Мэрион тогда бы его послушала. Но почему это должно было всплыть сейчас!

И всё же, что у Лео есть на него, кроме подозрений? Должно быть, ничего; откуда старику точно знать, был ли он знаком с Дороти; иначе Мэрион не обрадовалась бы так, когда он сам ей сказал, что не знал её. Или же часть компромата Лео приберёг напоследок? Нет, он постарался бы убедить её сразу, выложив все имеющиеся у него улики. Значит, Лео точно не знает. А может узнать? Как? Тогдашняя студенческая братия, в основном, старшекурсники сейчас, могут ли они вспомнить, с кем в своё время ходила Дороти? Могут. Но Рождество! Каникулы. Они все разъехались по стране. Только четыре дня до свадьбы. Лео ни за что не уговорить Мэрион отложить её на потом.

Всё, что ему остаётся делать, это не паниковать, держать пальцы скрещёнными. Вторник, среда, четверг, пятница – суббота. Если дело запахнет керосином, стоять на том, что искал для себя богатую невесту; а большего Лео доказать не удастся. Ему не доказать, что Дороти не совершала самоубийства. Миссисипи ему не вычерпать ради револьвера, на который, наверно, уже нанесло футов двадцать ила.

А если всё будет хорошо, свадьба пройдёт согласно плану. И что сможет сделать Лео, даже если ребята из Стоддарда что-нибудь вспомнят? Устроить развод? Отмену бракосочетания? Ни на то, ни на другое не отыщется достаточно веских оснований; даже если Мэрион и поддастся на уговоры, что вообще-то – вряд ли. Что тогда? Может, Лео предложит ему отступную…

И вот дилемма. Сколько Лео способен отвалить на избавление дочери от отъявленного проходимца? Думается, немало.

Но не столько же, сколько в один прекрасный день попадёт в руки Мэрион.

На что же рассчитывать – сегодняшнюю синицу или журавля потом?

Добравшись до своих меблирашек, он позвонил матери.

– Надеюсь, я тебя не разбудил. Я шел пешком от Мэрион.

– Все нормально, родной. О, Бад, она чудесная девушка! Чудесная! Такая славная – я так рада за тебя!

– Спасибо, мама.

– И мистер Кингшип, такой замечательный человек! Ты обратил внимание на его руки?

– А что с ними такое?

– Такие чистые! – Он рассмеялся. – Бад, – она понизила голос, – должно быть, они богаты, очень богаты…

– Думаю, да, мама.

– Их квартира – как в кино! Боже правый…

Он рассказал ей про квартиру на Саттон-Террас.

– Наберись терпения и увидишь сама, мама! – И про поездку на медеплавильный завод: – Он возьмёт меня туда в четверг. Он хочет, чтобы я познакомился со структурой в целом.

Завершая разговор, она спросила:

– Бад, а как насчёт той идеи?

– Какой идеи?

– Той, из-за которой ты перестал учиться.

– А, этой, – пробормотал он. – Ничего не выгорело.

– О-о. – Она была разочарована.

– Знаешь, такой крем для бритья? – сказал он. – Нажимаешь на кнопку, и он выскакивает из баллончика, как взбитые сливки?

– Ну?

– Так вот, это и была идея. Только меня опередили.

– О-о, – сочувствующе протянула она. – Какая досада… Ты разговаривал с кем-нибудь об этом, нет?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю