Текст книги "Знание-сила, 1997 № 03 (837)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Тогда, в 1947, много ..говорили об осуществлении знаменитого плана реконструкции столицы, утвержденного в 1935 году. По этому плану были построены Дом Совета Министров, гостиница «Москва», концертный зал имени Чайковского. План был «магистральный», предусматривал создать в первую очередь новые транспортные артерии в городе – расширить улицу Горького, Ленинградское и Волоколамское шоссе. Кстати, в том же плане было заложено и строительство параллельной Арбату улицы – Новый Арбат. Проект, осуществленный лишь в хрущевское время.

Пройдемся по центру города. В отличие, к примеру, от Лондона, сильно пострадавшего от бомб, Москва в годы войны сохранилась неплохо. 7 сентября заложили два высотных дома – Университет на Ленинских горах и гостиницу на Каланчевке. Московский центр к юбилею города тщательно благоустраивали и чистили. «Достижения» социализма, по замыслу вождей, должны были ощутить в первую очередь именно простые люди. В столице возвели водопроводную станцию имени Сталина, а газ, пришедший в Москву из Саратова, использовали и для отопления. Старые москвичи вспоминают, что все уши тогда прожужжали сквером на Болотной площади напротив кинотеатра «Ударник», его возводили методом народной стройки. Появился также новый сквер на углу Кузнецкого моста, откуда давно ушли кузнецы, и Петровки. Там открылось новое кафе. К юбилею города реконструировали трассу Цветной бульвар – Неглинная улица. Москва не была тогда таким мегаполисом, как сейчас, и те масштабы могут показаться сегодня современным москвичам немного смешными, ведь вся трасса составляла немногим более километра. Тогда же эти перемены казались значительными.

Центральные здания ко дню празднования красили и украшали электрическими гирляндами. Из дореволюционной, «ситцевой», Москва уже превратилась в крупный промышленный центр. К празднику открылось несколько новых магазинов. По Садовому кольцу в этот день двигался автопарад – автомобили «ЗиС-110», «Победа» и «Москвич». Повсюду в городе, как писали газеты, «радость, улыбки». На площадях – скопления народа. Перед Моссоветом заложен памятный знак.

Если бы спросить тогда простого москвича, как жили горожане, он рассказал бы: ожидается отмена карточек, можно будет наконец-то купить без них хлеба и сахара, должна пройти денежная реформа конфискационного характера. Раиса Даниловна из Совета ветеранов Москвы (просила не называть фамилию) вспоминает сегодня, что зарплата медперсонала – врачей и сестер – была очень низкой, от 700 до 1280 рублей, но «на все хватало». Моей семье, например, в 1947 году очень повезло. По облигации трехпроцентного государственного займа выиграли пятьдесят тысяч рублей, которых хватило по тем временам на многое. По мнению других старожилов, во время войны цены очень сильно скакнули, и после ее окончания проводились «копеечные», показушные снижения цен на товары первой необходимости.

Моды – всегда моды.

Такой была Москва в дни празднования своего 800-летия.

Существовал класс людей, получавших столь низкую зарплату, что на нее, помимо питания, могли купить только мыла и ниток. Ходили всегда в одном и том же. Товары часто покупали на толкучках при колхозных рынках. С толкучками этими безуспешно боролись. «Вечерняя Москва» извещала в 1947 году: «...На колхозных рынках строго запрещена торговля с рук. Тем не менее она существует. Усилиями милиции наведен порядок лишь на одном Центральном рынке». И далее: «Кое-где на окраинных рынках еще можно увидеть гадалок, людей с морскими свинками, вытягивающими билетики «на счастье». Это одурманивание легковерных происходит прямо на глазах у администрации рынков и милиции». Последнее не удивительно, людям хотелось хоть какого-нибудь счастья, поскорее забыть о войне, ее ужасах. Ведь испытания выпали страшные. Появились произведения, повествующие об ужасах, творимых фашистами на советской территории, например, повесть В. Дзюбинского «В психологической камере».

Но на юбилее Москвы, словно по уговору, старались не вспоминать войну. Забыться помогало увлечение новой модой, хотя это было развлечение в основном для состоятельных людей. Модными тогда были примерно такие же, как сейчас, объемные пиджаки и пальто, подчеркивающие солидность фигуры. Эпоха габардина и широких брюк. Журнал «Огонек» из номера в номер печатал соблазнительную рекламу особого, советского стиля, быстро ставшую нормативной, диктующей увлечения. Вновь появились антикварные магазины, многочисленные комиссионные, открылись «Магазины случайных вещей», где продавались вещи, конфискованные у репрессированных людей, и даже радиоприемники, изъятые у населения во время войны.

Культура 1947 года была, конечно, сильно идеологизированной. Чуть ли не все театры считали для себя делом чести дать пьесу «Русский вопрос» К. Симонова. Идея спектакля – объяснить американцам, что русские не хотят войны. Хотя, Бог знает, чего хотели тогдашние руководители, если держали, по новейшим сведениям, на Чукотке целую десантную армию. Михаил Ромм взялся снимать фильм по этой пьесе. Это был не единственный случай подобной дуплетности.

Режиссеры чаще всего брали материал определенной тематики: в театре имени Ермоловой шла пьеса «Люди с чистой совестью» по запискам П. Вершигоры о партизанском соединении Ковпака. ЦДТ поставил пьесу С. Михалкова «Красный галстук», сюжет ‘которой в последующее время мог бы показаться «чересчур проблематичным»: пионер снимает с себя галстук и бросает в лицо товарищам.

Ведущей темой газет стала шпиономания, почти в каждом номере сообщалось о раскрытии шпионских организации то в Польше, то в Югославии, то еще где-то... Ужасающие, леденящие душу подробности. Не отставало и кино. Чуть ли не как отклик на шпионские страсти появился хрестоматийный для советского приключенческого жанра «Подвиг разведчика». Актер Павел Кадочников, сыгравший главную роль в фильме и до того снявшийся из серьезных работ в «Иване Грозном» С. Эйзенштейна, быстро стал знаменитостью и готовился уже к новой роли в экранизации «Повести о настоящем человеке» Б. Полевого, которая «по правильности» шла тогда на втором месте следом за «Молодой гвардией» А. Фадеева. Фильм по «Молодой гвардии» снимал режиссер С. Герасимов. Литературным событием года было присуждение Сталинской премии будущему диссиденту и эмигранту Виктору Некрасову за повесть «В окопах Сталинграда». Знал бы Сталин...

Невероятно популярным был, конечно, спорт. Футбольные матчи между «ЦДКА» и «Динамо» собирали полный стадион. Массовые выступления физкультурников на «Динамо» стали 7 сентября составной частью праздника.

Что же лежало в основе его драматургии? Явно подчеркнутый историзм, сценичность, массовость, помпезность и устремленность в будущее. И, конечно, отпечаток культа личности Сталина, как и на всем в те годы. Главной фигурой праздника стал Юрий Долгорукий, фактически последний великий киевский князь, после него приоритет русских земель переходит к Владимиро-Суздальскому княжеству. Возвышению Москвы способствовало не только удобное положение на торговых путях, но и защита в лесах засечной полосы (это стало историческим открытием той поры)... Для полноты картины не упоминали только, что Долгорукий – варяг, полуангличанин. Цель возвеличивания – доказать и обосновать историзм советского государства. Спустя несколько лет перед Моссоветом и поднялся памятник работы скульптора, лауреата Государственной премии Сергея Орлова. Мощным движением руки князь останавливает коня, жестом указывает; здесь быть граду! Кстати, место, где вознесся князь, привычно для памятников. При царях здесь стоял генерал Скобелев, герой русско-турецкой войны. После Октября здесь воздвигли монумент «Свобода»: голова женщины в санкюлотском колпаке перед обелиском. Монумент чуть было не стал эмблемой столицы, такой трафарет уже начали лепить на борта ведомственного автотранспорта, но власть предержащие рассудили, что символ этот – слегка не для большевиков, и «Свободу» свинтили с постамента. Юрий Долгорукий почему-то не очень пришелся по сердцу москвичам: «спящий князь на спящем коне», но очень понравился детям, которым милы воинственные забавы. Видимо, образ богатыря навеял скульптору еще довоенный фильм «Александр Невский» С. Эйзенштейна с его магическим обаянием.

Настоящей сценой праздника стали все улицы и площади столицы, куда выплеснулся в юбилейный день весь московский люд. Москвичам делали скромные подарки. Учреждена была медаль в память юбилея, которой награждали при условии «пяти лет проживания в Москве». Вся Красная площадь была просто облеплена электрогирляндами. 6 сентября Москву наградили орденом Ленина. Событие, которому придавали особое значение, хотя городом-героем она стала позже.

Особенно много разговоров было о 1950 годе, когда во внешнем облике Москвы должны были произойти большие изменения. Ожидалось расширение трех шоссе – Ленинградского, Волоколамского и Можайского. Площадь Дзержинского, ныне Лубянка, становилась «развязкой», и на ней будет возведен памятник Ф. Э. Дзержинскому.

Печать сталинизма лежала буквально на всем. Трудовые рапорты коллективов столицы адресовались, как правило, вождю. Все успехи страны автоматически приписывали его «мудрому руководству». Всего лишь один анекдот той поры, дошедший до наших дней: «Корреспондент иностранной газеты идет по улице. Солидное здание, распахнуты окна, идет заседание, несутся крики: «Ура Сталину!», «Да здравствует Сталин!», «Слава Сталину!» «Что здесь происходит»? – спрашивает любопытствующий корреспондент. «Отмечаем восьмисотлетие основания Москвы Юрием Долгоруким». Однако сам Сталин в празднике почему-то участия не принял. На другой день стало известно, что он находился в гостях у моряков Черноморского флота, а на торжественном заседании в президиуме можно было видеть Г. М. Маленкова и А. А. Жданова.

Я закрываю подшивки, путешествие по праздничной Москве 1947 года закончено. Наверное, дворники усиленно мели асфальт после праздника, а машины поливали его...

В путеводителе братьев Сабашниковых 1917 года можно прочесть: «Вся Москва в XII веке занимала только юго-западный угол теперешнего Кремля. Северо-восточная и южная стены первоначальной Москвы, сходившиеся углом на крутом берегу Москвы-реки против устья Неглинки, шли параллельно стенам Кремля. Таким образом, в длину первоначальная Москва имела всего около ста сажень. По своему характеру она была городком обычного типа, каких много было в древней Руси». Вот такой она была – Москва изначальная, давшая исток тому мегаполису, в котором сегодня живут миллионы людей.

Когда я увидела их впервые, они сидели рядышком, как озябшие птенцы: седовласый старец, похожий на церковного батюшку, и меланхолическая девушка в лохматом пальто. Где-то сбоку пребывал Маэстро. Кажется, посинел и Бетховен на портрете, на него тоже дуло из всех щелей широченного окна.

Не помню, что заставило меня заглянуть в чужую аудиторию, скорее всего фамилия руководителя на табличке у двери. Не стану ее называть, скажу лишь: долгое время она часто звучала в концертах. И сейчас старые почитатели нет-нет да и вспомнят своего любимца Жермона, и тогда из глубины послевоенных лет, под заунывное шипение иглы, звучит его бархатный строгий баритон.

Увидев меня, Маэстро обворожил улыбкой и, придя в движение, слегка даже засуетился, освобождая сдул, а потом, настойчиво-нежно приглашая, вытягивая из– за двери, увлек за собой. Нет, нет, нет! Он не отпустит. Можно ли уйти, не послушав его учеников? И широким жестом он указал на своих питомцев. Они смотрели полупросительно. Тоска по слушателю горела в их глазах.

И я осталась.

Сам Маэстро – великолепно порывистый, в пурпурном свитере, с легкими ровнокаштановымн волосами, белозубо сияющий, подтянутый и немного надменный – был неотразим. Его вид задавал глазам не какую-нибудь там заурядную будничную работу, а приглашал к празднику, обещал торжества – Мокей Авдесвич,– отрекомендовал он старца,– или попросту Мика. Ты ведь не обижаешься, детка?..

Обращение, как видно, принятое между ними, вызвало у меня улыбку: незыблемая патриархальность исходила от грозного батюшки с его ровным пробором посредине косм и пышной белой бородой. Я не удивилась бы, скажи Маэстро «Сила Силыч» или «Тит Титыч», или другое замоскворецки-купеческое и почти нарицательное, но Мика?.. Да еще детка?

Обращение это ничуть не смутило старца и нисколько не поубавило его степенности и внушительного достоинства. Он продолжал находиться в состоянии нерушимого спокойствия, кротко глядя из-под сивых бровей.

Черные пухлые перчатки на его руках, надетые для тепла, перестали казаться мне странными – примечание к самому себе: вместо «старомодный», «чудной» следует читать «оригинал» и «чудный».

– Этого негодяя я зияю сорок три года,– с удовольствием продолжал Маэстро.– Уму непостижимо! Достойнейший человек, меломан, полиглот... Превосходно владеет английским, французским, немецким... Но ленив, ленив! И скажу вам по секрету: Мика помогал Барановскому...

Так впервые я услышала фамилию реставратора, которому человечество обязано сохранением многих памятников архитектуры. Сейчас имя его почитаемо, есть общество Барановского, а при жизни... Характерна, например, такая деталь. К семидесятилетию Барановского решили представить к званию «Заслуженный деятель искусств». Листая бумаги, особенно список трудов, чиновник Министерства культуры воскликнул: «Какое звание!? Он всю жизнь церкви реставрировал!» Звание Барановскому присвоили позднее, но не в этом дело. Предъявленные справки все равно не поставили его в ряд искателя человеческих наград. Смысл его жизни выходит за пределы реальности, банального собрания справок и званий; как личность он есть феномен духовных исканий, постигаемых не разумом, а чувством. Его жизнь не нуждается в комментариях, потому что вначале были Василий Блаженный, Симеон Столпник, деревянное зодчество Севера, звонница Ростовского кремля – творения, которые он отстоял.

Все, о чем рассказано ниже, не выдумка. Реальны и действующие лица.

К «50-ЛЕТИЮ МОСКВЫ

Валерия Шубина

Марья Юрьевна, Петр Дмитриевич, какие люди!

(Из жизни недавней Москвы)

Реставратор Петр Дмитриевич Барановский, 1943 год, Новый Иерусалим

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

А. Пушкин

Вчера меня принудило плакать.

Сегодня я оплакиваю вчера.

Из старинной арабской поэзии

И я подумала: чтобы любить город,

нужно никого в нем не любить,

не иметь в нем любви, кроме него:

его любить – тогда и полюбишь,

и напишешь.

М. Цветаева

Танец у катафалка

Давным-давно, лет десять тому назад, а кажется, что добрые сто, это называлось литературным объединением. Тогда несколько человек собирались в холодном клубе, чтобы почитать свои веши и услышать, как их разносят товарищи по несчастью (или счастью, если хотите). Потом эти несколько запирали комнату и шли длинными узкими коридорами, по пути заходили к певцам и все вместе, минуя фойе, спускались к выходу, над которым, призрачно освещая снег, брезжила неоновая вывеска: Дом культуры автомобилистов.

Он и сейчас есть на Новорязанской, позади Елохова. И сейчас сюда кто-то ходит, но в наши времена здесь собирались другие...

Итак, мы шли коридорами. Уже огибая кулисы, мы услышали душещипательный аккордеон. Танцоры разучивали танго. Они всегда упражнялись в фойе. Шарканье эстрадных ног становилось ближе и ближе. Сейчас незаметно, на цыпочках, мы пройдем мимо, бесшумно притворим за собой двери.

Но что это?.. Первым остановился Маэстро. За ним остолбенели и мы.

Под звуки роскошного танго, в полумраке, тихо двигались пары. Кавалеры обтянуты трико, дамы – в длинных широких юбках. У обнаженных плеч рдели бумажные розы.

За окнами на проводах качались фонари, освещая заснеженную крышу напротив и большие буквы, укрепленные на низком карнизе здания: ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА. Как в зеркале, плыли по этому фону, в темном оконном стекле, во всю его ширь, отражения танцоров. Казалось, они двигались между двумя огнями – наружными, зыбко-тревожными, и комнатными, как бы влитыми в стекло и застывшими,– проходили сквозь них, словно духи, и, неопалимые, бессмертные, недоступные тлению, плыли дальше. Пышные белые шторы отделяли эти видения от бренного мира.

Элегантный и гибкий, скользил между ними педагог, поддерживая воображаемую партнершу за талию. Он громко отсчитывал: «Раз, два, три, четыре! P-раз, два, три, четыре!». С наигранным целомудрием кавалеры повиновались ему, склонялись над дамами и, резко притягивая их к себе, опять кружили, кружили... Старательные, одинаковые, точно сделанные на заказ. Стекла дробили и множили их отражения.

А в центре...

В центре зала, обтянутый траурным крепом, стоял КАТАФАЛК. Люстры и зеркала были затянуты полупрозрачной тканью. Чернокрасные ленты обвивали колонны.

– Ну и ну,– сказал Маэстро.– В чистом виде Феллини. С доставкой в родное отечество. Признаться, на ночь я предпочел бы что-нибудь менее экстравагантное.

– Классическое танго! Неувядающее! Вечно юное! «Мода на короля Умберто»,– бесстрастно сказал одинокий танцор, галантно поддерживая даму-невидимку, свою волшебную пленницу.

И-и-и раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Профессиональная нога в узком лакированном ботинке безупречно шаркала по паркету. И сладостно замирала, слишком легкая, странно женственная в подъеме, как будто созданная для показа. И опять неумолимо требовательно, с едкой вкрадчивостью наступала. Несуществующая подруга изгибалась в его объятьях, лжеиспанские ядовитые завитки блестели у нее на висках.

А танго навевало мечты. Оно стонало и обольщало.

– Тронулись,– двусмысленно протянул Маэстро, и погребальным' шагом мы вышли из зала.

Мы проследовали по самому краю этой импровизации, пахнущей здоровым потом, сокрушенные приступом самодеятельного вдохновения. Кораль Умберто был реальнее, чем мы.

На лестнице столкнулись с администратором, он нес большую фотографию с траурным уголком.

– Молодой начальник автоколонны,– сказал администратор,– гражданская панихида у нас.

С фотографии приветливо смотрели глаза, теперь уже закрытые навеки.

– Несчастный случай,– сказал администратор.– Что-то с тормозами, чья-то халатность,– И, поправляя траурную ленту, уже по всей официальной форме сообщил: – Трагически погиб при исполнении служебных обязанностей.

Где-то над нами был репродуктор, и музыка била еще и сверху, заставляя вздрагивать и прикладывать ладони к ушам.

– Они б еще на погосте танцы устроили! Разогнать всех! Нашли время. Вавилон новоявленный! Тьфу! – старец Мокей Авдеевич, один из певцов, высказался за всех.

Маэстро, смутившись, дернул несогласного за рукав.

– Где других-то взять? – с невольным смущением спросил администратор.– Не они для нас, а мы для них... – шепотом объяснил, что мероприятие неожиданное, оповестили часа два назад, даже занятия не успели отменить, а раз люди пришли, куда денешься.

В его словах была та извинительная человечность, которая восстанавливала хоть какой-то здравый смысл.

А музыка набирала силу, она благословляла и воскрешала дух всеобщего братства. Танец становился чем-то более замечательным – публичным действом, актом группового единения граждан. Даже виновник аварии, вопреки естественному ходу вещей, сейчас присутствовал в зале. Не отраженный в зеркале, размытый, потусторонний, но тем не менее зримый, он обнаруживал себя то в шарканье, то в церемонных поклонах. Погубленная улыбка начальника автоколонны сопровождала его движенья.

Танго сверкало. К победному аккордеону присоединилась томная гавайская гитара.

То была сцена, достойная времени. Тогда она воспринималась как эксцентрика, сейчас в ней видится нечто пророческое.

– Мика, а помнить Марьи Юрьевны страсти в Даниловом монастыре? – обратился Маэстро к старцу.

– Как не помнить... И забыл бы, да вот поди ж ты, забудь.

– Кошмар! – подтвердил Маэстро.– Почище нынешнего «Феллини»!

– Пожалуй, что и почище... Не в пример... Шабаш сатаны! – опять согласился Мокей Авдеевич, подогревая наш интерес.

Уловив его своей артистической душой, небезразличной к женскому вниманию, Маэстро заговорил громче:

– Образованнейший человек эта Марья Юрьевна. Она знала прошлый век как никто. Однажды мы гуляли с ней по Донскому монастырю. Она показывала на могильные плиты так, словно под ними лежали ее знакомые. «Вот здесь Иван Иваныч, премилый господин, он спас того-то и облагодетельствовал семью такого-то, большой любитель света ... А тут Николай Петрович, он женился на княгине такой-то, состоял в родстве с декабристами... А здесь удивительный князь. Ничем особенным не отличался, но умер интересно. Выпил бокал вина – и готово!» Это надо слышать! Она была у нас консультантом по эпохе. Специально пригласили, когда ставили «Декабристов» Шапорина. Я пел Рылеева. Труднейшая партия... Особенно в последнем акте.

– Эк, куда тебя понесло,– нахмурившись, перебил Мокей Авдеевич,– скачешь с пятого на десятое.

– Вот именно,– спохватился Маэстро.– Так вот. Марья Юрьевна Барановская была секретарем комиссии по эксгумации... Ну и работка, доложу вам,– дежурить при гробах. Переносить их с одного кладбища на другое.

– Кого переносили, а кого и нет,– уточнил Мокей Авдеевич, не позволяя чересчур вольно обращаться с фактами.

– Ну это как водится... От широты душевной кое-кого с землей сровняли... Как мусор... У нас ведь недолго.

– Наломали дров, накуролесили, а теперь хватились... Дуралеи... Вот когда кощунство-то началось.

– Вскрывали могилы Гоголя, Языкова, Веневитинова...

– Извини! Веневитинов Дмитрий Владимирович покоился в Симоновском монастыре,– снова уточнил Мокей Авдеевич.

– Да, но перстень на его руке был из раскопок Геркуланума! – взорвался Маэстро, не выдержав очередной придирки, и, раздраженный, продолжал настаивать: – И подарен был Зинаидой Волконской!

П. Д. Барановский, Г, О. Чириков, Северная экспедиция, двадцатые годы

Дом в Новодевичьем монастыре, где жили Барановские

В коллаже А. Добрицына использована работа Н. Нестеровой «Маски».

Это Марья Юрьевна позже передала его в Литературный музей. И она записала, что корни березы обвили сердце поэта. И она сказала, что зубы у него были нетронуты и белы как снег. Я тебе больше скажу – и знай, что об этом ты ни от кого не услышишь,– Марья Юрьевна поцеловала прах Веневитинова в лоб и мысленно прочитала его стихи.

На сей раз Мокей Авдеевич промолчал, и Маэстро, остывая, продолжал убеждать:

– Да-а! Она доверила мне с глазу на глаз. Поразительно! Откуда у двадцатилетнего юноши такой дар предвидения? Он как будто чувствовал, что произойдет через сто лет.

– Не напомнишь, а? – смиренно попросил Мокей Авдеевич.– Проку-то гневаться.

– Не надо бы тебя баловать... Ну, ладно... Я незлопамятен.– И Маэстро остановился под деревом, тень от которого сетью лежала на снегу:

О, если встретишь ты его

С раздумьем на челе суровом...

В это время ветер рванул крону, тень ее закачалась под ногами, придавая нашей неподвижности иллюзию движения. Мы как бы зашатались, теряя опору, подвластные заклинанию:

Пройди без шума близ него,

Не нарушай холодным словом

Его священных тихих снов

И молви: это сын богов,

Любимец муз и вдохновенья.

Он замолчал и первый вышел из колдовского переплетенья теней. Вслед за ним шагнули и мы, с облегчением ощутив твердую почву.

– Но вот дошла очередь до Хомякова,– продолжил Маэстро.– Идеолог славянофильства, интереснейшая личность... Подняли гроб, открыли, а на усопшем целехонькие сапоги... В тридцатые-то годы! А вокруг беспризорники-колонисты, они жили в монастыре. Как они накинутся на эти сапоги! Если бы не Марья Юрьевна, разули бы. А пока она отбивала Хомякова, кто-то отрезал от Гоголя кусок сюртука.

– Вроде даже и берцовую кость прихватил,– добавил Мокей Авдеевич, мертвея от собственных слов.– Вроде Гоголь потом стал являться мерзавцу во сне и требовать кость. И за две недели извел. Безо времени. Покарал похитителя.

Мы шли длинной малолюдной улицей, выходящей на суматошную вокзальную площадь,– там, в сиянье огней, клубился холодный неоновый дым.

Перед нами скелетными рывками мотало на деревьях перебитые ветви. Повисшие, они напоминали рукокрылые существа – каких-нибудь летучих мышей или вампиров.

Огороженная заборами, кирпично-каменно-цементно-бетонная улица казалась бесконечной. И было удивительно, что мы достигли ее конца.

Над последней глухой стеной трещали и хлопали от ветра разноцветные флаги. Флагштоки, раскачиваясь в железных опорах, душераздирающе скрежетали. От этих звуков пробегал мороз по коже, так что не радовали и веселые цвета флагов. Призраки потревоженных писателей подавали голоса, слетаясь на зов Маэстро. Жу-у-утко! Холодно-о-о! Тя-а-ажко! Им вторило оцинкованное дребезжание водосточной трубы, оборванной у тротуара и Держащей на волоске свой болтающийся позвонок. На нем трепетала самодельная бахрома объявлений: «Куплю!», «Продам!», «Сдаю!».

Сквозь это шумовое светопредставление и свист ветра Мокей Авдеевич предрекал:

– Бесовское наваждение! И нигде не спасешься! Помяните мое слово, еще и не то будет.

Однако «не то будет» случилось много позднее, и сразу на все государство, да что там, на целый мир-, а тогда...

Многие страсти

Как приятно из одного прекрасного настоящего попасть в другое и снова увидеть своих на Новом Ар– бате, у церкви Симеона Столпника.

– Как летит время, как время-то летит! Ждал вас, ходил вокруг церкви, а видел Барановского. Петр Дмитриевич, Марья Юрьевна, какие люди!

– Достойнейшие... А жили... На раскладушке... В Новодевичьем, в келье – жэковской коммуналке.

– Детка,– строго одернул старца Маэстро,– ты занимаешься дегероизацией. Вот что значит жить в эпоху, когда все помешались на разоблачениях. Что за манеры? Что у тебя в голове?

Больше трансцендентного! Светлой памяти Марья Юрьевна Барановская говаривала: «Учитесь отходчивости у природы». А уж она– то находилась в Бутырки, набедовала там в очередях. Я ведь про Ярославль говорю. Помнишь, как Петр Дмитриевич забрался на колокольню центрального собора и сказал: «Взрывайте вместе со мной!» И спас, черт возьми! Вот человек! А сейчас?! Кто сейчас на такое способен?! Звезды на небе и те другие. Обозначилось созвездие Водолея, которое никогда не было видно. Что уж говорить про людей! Мелкота... А в Москве? Послал телеграмму Сталину! Додуматься надо. Василий Блаженный уцелел, а сам... Куда ворон костей не заносит... Пять лет возил тачку.

– Восемь,– уточнил Мокей Авдее вич.

– Что ты заладил: восемь да восемь?! – взвился Маэстро.– Как будто цифр больше нет! – И продолжил перечисление подвигов Барановского.– А Параскева Пятница в Чернигове! Это же страсти... Страсти по Матфею. А помнишь, когда Барановский восстанавливал Крутицкое подворье, как ты таскал ему кирпичи со всей Москвы? Как снесут памятник архитектуры, Миклуша туг как тут... А старинный кирпич – это вам не теперешний. Ни много ни мало восемь килограммов! На себе возил сей государственный прах. Можете представить, как общественное остроумие поддерживало его на всех перевальных пунктах. Однажды на Собачьей площадке рушили особняк, и Мика явился за маркированными кирпичами. Как водится, на ночь глядя. Тут Миклушу заприметил дворник. И Маэстро, потирая руки, преображается в старого испытанного осведомителя. Он даже воздух вынюхивает:

– Ага-а. Подозрительная темная личность. На развалинах... Видать, кладоискатель. Али буржуй недобитый, наследник кровопийских капиталов. Отщепенец, вражина, шпион. Ну я те покажу, как обирать рабочую власть! Что в таких случаях делает средний российский обыватель?

– Звонит в милицию,– подсказывает кто-то.

– Правильно. Через несколько минут бедного Мику сцапали – и в фургон. А потом целую ночь он доказывал, что ни о каком кладе знать не знает и никакого плана дома у него нет как нет. Ему, конечно, не верят,– продолжает Маэстро,– уж очень подозрительная борода да и вся внешность... служителя культа. Но, увы... Доказательств нет. Отпустили. Кажется, взяли подписку о невыезде...

Маэстро улыбается. Ему приятно смотреть на молодые лица слушательниц. Их и на свете не было, когда крушили Собачью площадку... А он до сих пор слышит глухие удары чугунной бабы, которой гpoмили стены. Роспись, мозаика, лепка – все пошло прахом. Как дрова, кололи кружевную деревянную резьбу, диковинные водолеи, камины... Львиная голова с торчащими прутьями лежала у ног Маэстро. Бум... бум... бум... Раскачивание бабы напоминало движение колокола, какого-нибудь «Сысоя» в две тысячи пудов. Но звук?.. Тупой, короткий. Особенно варварский, когда Маэстро думал, что у Симеона Столпника, церкви неподалеку, тоже стоит экскаватор... Ждет... Теперь-то известно, если бы не Петр Дмитриевич Барановский с помощниками... Кто-то из них залез в ковш – не дал работать, кто-то кинулся в Министерство культуры – выбивать охранную грамоту. Прибыла власть, сам глав-бум-бред-моссовета, махнул на маковки, венчавшие когда-то на короткое супружество крепостную актрису Жемчугову с графом Шереметевым, и процедил сквозь зубы: «Раздолбали бы к черту... Все церемонитесь... Пару дней поорут и заткнутся». Церковь молчала. С тех пор как в ней заочно отпели Шаляпина, здесь не служили. Древний камень не мог ничего открыть взору профессионального разрушителя.

Если бы не Барановский, не красоваться Столпнику на пригорке, нерукотворному даже с аляповатыми крестами.

И мысли о Барановском возвращают Маэстро к началу рассказа.

– Как раз в ту пору я встретил Миклушу в Крутицах. Щека подвязана, нечесаный, драный... Собака к ногам жмется... А мой братец – шутник страшный – решил разыграть помощников Барановского. А кто ему помогал? Школьники, студенты, рабочие... Все добровольцы, люди наивные, романтики... Вот братец и пристал к Мике: «Спустись-де в подвал, вденься в цепи, а я напугаю живым Аввакумом». Мика было согласился, направился в Аввакумову темницу, но Марья Юрьевна Барановская сказала: «Не обижайте Мокея Авдеевича. Это несчастнейший человек!».

Последний хранитель

И вот этот «несчастнейший человек» однажды раскинул передо мной настоящий пасьянс – пачку открыток, предлагая назвать запечатленных на них.

По крупным печальным глазам я сразу узнала Рахманинова, по беззащитному озябшему виду – трогательного Велимира, трагический красавец в старинной солдатской шинели не мог быть никем, кроме Гаршина...

– Недурно,– подбодрил старец.

Жесткие черные морщины на вызывающе белом челе – Эдгар По, щегольской живописный берет принадлежал Вагнеру, а крошечная японская фрейлина – конечно же, сама... Леди японская проза, создательница «Гэндзи»...