Текст книги " Сказки русских писателей. Том 7"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

Доход не живет без хлопот

[61]61
  Впервые сказка напечатана в журнале «Пионер», 1928, № 24. Публиковалась в сборнике «Шиш Московский» (с. 14–24).


[Закрыть]

от отец пристарел. Братья волю взяли, дом на себя и скот на себя отобрали. Отцу говорят:

– При твоем худом здоровье первое дело – свежий воздух. Ты теперь ночуй в сарае, а день гуляй по миру. Под одним окошечком выпросишь, под другим съешь.

А Шишу дали коровку ростом с кошку, удоя с ложку:

– Вот этот тебе, братец, наделок [62]62
  Наделок, надел– здесь: доля наследства.


[Закрыть]. И вообще – люби нас, ходи мимо.

Отец сидит на крыльце, не смеет в избу зайти. У Шиша в сердце как нож повернулся. Он отца в охапку:

– Тятенька, давай заодно жить! Есть – пополам, и нет – пополам. А братцам дорогим я отсмею насмешку, припасу потешку!.. Тятенька, ты меня дожидайся, а я пойду эту коровенку продавать.

Шиш лесом идет, а дело к вечеру. И гроза собралась, близко громыхнуло. На ночь мокнуть неохота. Шиш и сунулся в боковую тропиночку, в дебрь, где бы лесину, ель погуще найти. Он в лесу не боится. Шагов сотню ступил – в ельнике дом стоит. Еле доколотился.

Старуха открыла:

– О, куда ты, парень, попал! Уваливай, пока жив.

– Бабинька, пусти, где коровке хоть перестоять грозу.

– Дитятко, уходи: разбоем хозяева-то живут.

А к воротам еще двое бегут. Шиш сразу узнал – два богатея из соседнего села. Кричат:

– Эй, бабка, где тут дождь переждать?

Что будешь делать! Старуха и спрятала всех в подполье:

– Только уж чтобы ни кашлянуть, ни дохнуть, ни слова не сказать, как хозяева придут. Убьют и меня с вами.

Под полом Шиш их спрашивает, будто не знает:

– Вы чьи? Куда?

Те не смотрят на него:

– Со всяким сбродом не разговариваем!

Тут над головами затопали, заходили… Разбойники приехали.

Там у них питье пошло, еда. Напились пьяны, песню запели: «Не шуми, мати-дубравушка…»

Тут Шиша как шилом подняло.

– Ах, люблю! Даже до слез! Запою и я с ними…

Купцы его в охапку:

– С ума тебя скинуло, собаку?

– Заткни глотку! Убьют!

– Ох, не осудите меня! Я певец природный. Запою!..

– Молодой человек, не сгубите! Возьмите деньгами! По десятке дадим!

– А уж по сотне не дадите?

– Подавись сиротским! На!

Шиш деньги убрал в карман, сел в уголок, будто спит.

Не успели купцы кисеты завязать, наверху плясовую грянули – «барыню».

 
Ух, барыня, не могу!
Комар ступил на ногу…
 

Шиш к купцам:

– Рабы божьи, теперь не вытерплю! Я на то родился, чтобы плясать. Ух!..

 
Ходи, хата, ходи, хата!
Ходи, курица хохлата!..
 

Купцы у него на ногах повисли:

– Возьми что хошь, пожалей не нас – сироток наших! Благодетель, не погуби!

– Так уж, чтоб вам не обидно, еще по сотне с человека.

Вот у Шиша четыреста рублей, да все золотыми.

А наверху-то и учуяли, что под полом неладно. Дрогнули разбойники:

– О, согрешили, грешники! Бесы в доме завелись! Не будет боле удачи…

Старуха слышит – на ней каждый трепок трясется:

– я, хозяева, бесов-то выживать туда человека запустила…

– Какой человек?

Шиш это услышал, он всех смелее, и лезет из подполья.

Разбойники к нему:

– Ну что? Благополучно ли? Всех ли бесов-то выжил?

Шиш и смекнул:

– Пятерых выжил, двое остались больших. Те там, подпольем, ушли, этих надо избой выпускать…

– Молодец, выведи эту напасть! Отблагодарим тебя.

– Не стоит благодарности. Давайте кудели [63]63
  Кудель– пучок льна, вычесанный и завязанный для прядения.


[Закрыть]да огонька. Сами зайдите за печь, чтобы, как полетят, вас не задело.

Сам Шиш спустился под пол.

– Ну, купцы, я с вас взял по два ста, а разбойники вас найдут и душу вынут. А за ваши деньги я вас отблагодарю.

Вот Шиш обоих купцов куделей замотал по одежде:

– Как я вас подожгу, вы и летите избой да на улицу.

Чиркнул спичкой, вспыхнула куделя. Взвились купцы по лесенке, да в избу, да в сени, да на улицу. А там после грозы лужа. Они в эту лужу. Даже одежда не затлела. Да скорее в лес да домой.

А разбойники не скоро в себя пришли:

– О, молодой человек! И не видали мы на веку такого страху…

– О, коль страшно у бесов огненно-то видение! О, погубили мы свои душеньки, уготовили себе вечный огонь!..

– Руку даю, что эти черти боле к вам не прилетят, не досадят.

– Тебя как благодарить-то?

– Да вот строиться собрался…

– Держи сотенную. За такую услугу сто рублей – плевое дело.

А коровку Шиш старухе ихней подарил.

Шиш домой пришел. Деньги на стол, считать начал. Сбился, опять снова. Братья около, рот раскрыли, стоят…

– Шиш, откуда таково богатство?

– А прихожу на рынок, а у меня коровенку из рук рвут. Пять сот за шкуренку дали.

Братья в хлев. От жадности трясутся. Коров колют и шкуры с них дерут. Запрягли пару коней да в город с кожами. Стояли-стояли в кожевенном ряду… Кто-то подошел:

– Почем шкура?

– Сто… нет, триста… пятьсот рублей!

Покупатель глаза выпучил да бегом от них.

Народ собрался, пальцами кажут:

– Глядите-ко, безумные приехали. За коровью шкуру сотни просят…

Вернулись братья домой да на Шиша с кулаками:

– Обманыва-а-ать?!

– Да что с вами? Что?

– Да ведь нас весь рынок дураками почтил!

– Да вы в каком ряду стояли?

– Как в каком? В кожевенном!

– А я в галантерейном.

Братья на другой день в галантерейном стояли. Публика ходит чистая. Барыни братьев ругают, городовые их гонят.

Один кто-то спросил опять:

– Да почем шкура-то?

– А вот третьего дня за маленькую шкуренку пятьсот давали, дак уж у нас нежели дешевле!

Тут уж их в шею натолкали. До самой заставы с присвистом гнали. Кричат мальчишки:

– Самашеччих [64]64
  Самашеччих– сумасшедших.


[Закрыть]везут! Самашеччих везут!

Прикатили братья домой, кони в мыле.

– Подать сюда злодея, всегубителя, разорителя!..

Не успел Шиш увернуться. Бочка во дворе стояла. Шиша в нее заколотили да с берега в реку и ухнули. Пронесло бочку с версту да к берегу и прикачало.

Шиш и слышит, что по берегу кто-то с колокольчиком едет. Шиш и заревел:

– О-о-о! Ни читать, ни писать, ни слова сказать, а в начальники ставят!

А с колокольцем-то ехал становой с бедной деревни подати выколачивать. Он с тройки да под угор:

– Я знаю читать, и писать, и слово сказать! Я в начальники годен. Кто здесь?

– Я! В бочке сижу.

Становой дно выбил. Шиш вылез.

– В начальники силом ставят, а я бы другому уступил.

– Возьми отступного. Я в начальники горазд.

– А давай меняться. Вы в бочку залезете – в начальники вас направят на мою должность, а я ваших лошадок с кибиточкой – себе.

– Согласен. Хлебна ли должность та?

– Обзолотиться можно.

– Заколачивай скорее. Жив-во!

Забил днищем Шиш да как пнет бочку ту! Ух, она в воду полетела, поплыла…

А Шиш домой на тройке подкатил.

Братья под кровати лезут:

– У-у, утопленничек, не ешь нас!

– Что вы, дикие! Глядите-ко, мне там каких лошадок выдали!

– Где выдали-то?

– Куда меня спихнули, там.

Братья коней гладят. От зависти руки трясутся.

– Шишанушка! У нас вон бочка порожняя…

– Ну порожняя, вижу.

– Мы бы в бочку ту… да в речку ту… Не откажись. Тоже хоть по конику бы!

– Дак что ж, можно. Неужели для братьев единоутробных пожалею?

О, сколь тяжело было бочку ту катить! А те там сидят – торопят:

– Кати круче! Всех хороших-то упустим.

Опять с горы как дунет их Шиш…

Поехали братаны вниз по матушке по Волге, по широкому раздолью. Выплеснуло их в Нижнем, у ярмарки. Лавку там себе поставили. В домашнюю сторону и смотреть перестали.

А Шиш с отцом зажил. Он до отца хороший стал, ласковый. Отец его залюбил.

Шиш-сказочник

[65]65
  Впервые сказка напечатана в журнале «Пионер» (1929, № 5).
  В сборнике «Шиш Московский» публиковалась под названием «За Шишовым языком не поспеешь босиком» (с. 28–32).


[Закрыть]

от вы сказки любите, а Шишу однажды из-за сказок беда пришла. Дело было осенью, время к ночи, и дождь идет. По дороге деревня. Надо где-то переночевать. Шиш в один дом постучался – не открывают. В другой дом поколотился – не пускают. Шиш в третью избу стучится:

– Пустите ночь переночевать!

Хозяин говорит:

– А ты сказки сказывать мастер?

Шиш говорит:

– Слыхал маленько.

Хозяин говорит:

– Маленько нам ни к чему. А если разговору на всю ночь хватит, тогда заходи. А нет – до свиданья.

Шишу деваться некуда. Зашел в избу. Хозяин постелился на лавке; хозяйка залезла на печку, работник ихний на полу. А Шишу, извольте радоваться, поставили середи избы стул – сиди рассказывай всю ночь…

Мы бы с вами загоревали, а Шиш деловой человек. Он говорит:

– Ладно, буду сказывать всю ночь, только под таким условием: кто меня хотя одним словом перебьет, тому и сказку дальше говорить. Согласны?

Все ответили:

– Согласны, согласны!

Шиш начал:

– Как у вас на селе мужики поголовно все дураки… Как у вас на селе мужики поголовно все дураки… Как у вас на селе мужики поголовно все дураки…

Говорил, говорил – раз двести это слово повторил. Хозяин терпел-терпел, далее разгорячился:

– Невежа ты, невежа! Я тебя ночевать пустил, а ты нас дураками называешь!

Шиш говорит:

– Хозяин, ты меня перебил, тебе и сказку дальше говорить.

Хозяин начал сказку:

– Чур, не перебивать… Дурак будет тот, кто тебя ночевать пустит, а я тебя никогда не пущу… Дурак будет тот, кто тебя ночевать пустит, а я тебя никогда не пущу… Дурак будет тот, кто тебя ночевать пустит, а я тебя никогда не пущу…

Говорил, говорил – раз двести эту речь повторил.

Хозяйка на печи разбудилась, заругалась:

– Беда с вашими сказками! Ночью спокою нету…

Хозяин за жену сграбился [66]66
  Сграбиться– вцепиться во что-то, ухватиться за что-то с жадностью.


[Закрыть]:

– Ты меня перебила – тебе и сказку говорить.

Не могла старуха отдуться [67]67
  Отдуться– здесь: отделаться, отговориться.


[Закрыть], сказку заговорила:

– Каков хозяин дурак, такого и ночлежника пустил… Каков хозяин дурак, такого и ночлежника пустил… Каков хозяин дурак, такого и ночлежника пустил…

Говорила, говорила – раз сотню это слово повторила.

Работник на полу разбудился, забранился:

– День на вас работай и ночью от вас спокою нету!..

Хозяйка на него мухой пала:

– Ты меня перебил – тебе и сказку говорить.

Работник сказку заговорил:

– Как не спали мы с вечера, так не спать нам и до свету: скоро надо на работу идти… Как не спали мы с вечера, так не спать нам и до свету: скоро надо на работу идти… Как не спали мы с вечера, так не спать нам и до свету: скоро надо на работу идти…

До рассвета работник это слово говорил.

Шиш заметил, что в оконцах утро синеет, светло стало, схватил шапку да бегом из этого дома. Часа два без оглядки бежал. Долго потом сказок не рассказывал.

Андрей Платонович Платонов

[68]68
  А. П. Платонов (1899–1951).
  Писатель обратился к обработке народных сказок в последние годы жизни. В 1947 году появились пересказанные писателем башкирские сказки (М.; Л.: Детгиз) и русская сказка «Финист – ясный сокол» (М.; Л.: Детгиз), а в 1950 году – сборник «Волшебное кольцо» (М.: Детгиз).
  Пересказанные Платоновым, сказки обрели типично литературную форму, сближающую их с рассказами и небольшими повестями. Писатель сообщил сказочным историям широту художнических обобщений, достигая больших высот в философском осмыслении жизни.


[Закрыть]

Безручка

[69]69
  Впервые напечатана в сборнике «Волшебное кольцо». Русские народные сказки / Пересказал А. Платонов; Под общей редакцией М. Шолохова. (М.; Л.: Детгиз, 1950.)


[Закрыть]

ил в деревне старый крестьянин, а при нем жена и детей двое – сын да еще дочь. Прожил крестьянин свой век и помер. А за ним и старуха собралась помирать, настала ее пора. Позвала она к себе детей своих, сына с дочерью. Дочь у нее старшая, а сын младший.

Вот наказывает мать сыну, говорит ему:

– Слушайся во всем свою сестру, как меня слушался, будет она тебе теперь вместо матери.

Вздохнула мать в последний раз – жалко ей было с детьми навек разлучаться – и померла.

После смерти родителей брат и сестра стали жить, как мать им велела. Брат слушался сестру, а сестра любила брата и заботилась о нем.

Долго ли, мало ли жили они без родителей, раз сестра и говорит своему брату:

– Трудно мне одной в хозяйстве справляться, а тебе жениться пора: женись, хозяйка в доме будет.

А брат не хотел жениться.

– И ты хозяйка, – говорит он сестре. – Зачем нам другая?

– А я ей в помощь буду, – сестра говорит. – Вдвоем-то с нею нам работать сподручней.

Хоть и не хотел брат жениться, да не посмел ослушаться старшей сестры, потому что почитал ее, как родную мать.

Оженился брат и стал жить с женою хорошо. А сестру свою любил и почитал, как прежде было, и во всем слушался ее.

Жена его сперва послушно жила и терпела сестру мужа, свою золовку. А золовка и вовсе ей угождала.

Да только не по нраву стало братней жене, что она не первая в доме и своей золовке ровня. Вот уедет хозяин молодой поле пахать, либо в город на торг, либо в лес, а вернется ко двору – и дома у него неладно. Жена ему на сестру жалуется: и делать сестра его ничего не умеет, и сердцем она злая, и горшок новый разбила…

Молчит муж и думает: «Ты со двора, а на двор беда. Эко дело лихое!»

Однако нельзя мужику без отлучки жить.

Поехал брат опять со двора, а на двор новая беда. Вернулся он, жена ему и говорит:

– Дело твое, а сестра твоя нас по миру пустит: гляди-ко, в хлеву коровушка наша Жданка сдохла ввечеру. Сестра твоя, ненавистная такая, скормила ей чего-то, корова и пала…

А того не сказала жена, что она сама скормила корове вредной травы, лишь бы сестру мужа сжить со двора.

Брат и говорит сестре:

– Сгубила ты корову, сестрица. Знать, сызнова надо скотину наживать.

Хотя и невинна была сестра, да чтобы брат на жену не подумал, взяла вину на себя.

– Оплошала я, братец, – говорит, – а больше того не случится.

– Ну, ин так, – брат говорит. – Благослови меня, сестрица, поеду я в лес, на работу, копейку в дом наживать. Гляди в хозяйстве-то, чтоб ладно было. Жена родит, ребенка прими…

Уехал он в лес, и долго его в доме не было. Жена без него и сына-младенца родила, а сестра приняла младенца и полюбила его. Да недолго жил младенец на свете: заспала его мать по нечаянности, и он умер.

В ту пору воротился брат из лесу. Видит он – горе в его доме. Жена плачет, причитает и говорит ему:

– Это сестра твоя, золовка моя, змея подколодная, удушила она сыночка нашего; теперь она и меня со свету сживет.

Услышал брат слова жены и лютым стал. Кликнул он сестру:

– Я думал, ты заместо матери мне. Ведь я ни хлеба, ни одежды тебе не жалел и не ослушался тебя ни в чем… А ты сына у меня единородного отняла! А был бы у меня сын, было бы мне утешение и надежда на старость. Да и тебя он кормил бы, когда не станет у тебя силы работать. А ты убила его!

И он сказал еще:

– Не увидишь ты завтра белого света!

Сестра хотела вымолвить слово в ответ, да брат от лютости и от горя своего не стал ее слушать и глядел на нее, как чужой, словно не зная ее.

Поутру рано брат разбудил сестру.

– Собирайся, – говорит, – поедем мы с тобою со двора.

– Рано еще, братец, – говорит сестра, – на небе сумеречно.

А брат ее не слышит и приказывает:

– Собирайся, – говорит, – и платье надень лучшее.

– Братец, а нынче и праздника нету, – молвит в ответ сестра.

А брат не слышит вовсе и коней запрягает.

Повез он ее в лес и вот остановил коней. А по времени было еще рано, чуть свет.

Тут в лесу пень стоял. Брат велел сестре, чтобы она стала на колени да голову свою положила на пень.

Сестра положила на пень свои руки, а потом склонила на них и голову.

– Прости меня, братец, – вымолвила она и хотела ему еще сказать, что ни в чем она не повинна, может быть, он теперь услышит ее.

Да брат уже высоко топором замахнулся, некогда ему было слушать сестру.

В то время вдруг воскликнула на ветке малая птичка, и голос ее был звучен и весел. Сестра услышала птичку и подняла голову, желая послушать ее, а руки ее лежали на пне.

Брат ударил топором и отсек ей обе руки по локти. Не мог простить он за сына – и матерь бы родную не простил.

– Ступай, – говорит, – куда глаза твои глядят, ступай от меня скорее… Хотел я тебе голову отсечь, да, знать, судьба тебе жить.

Глянул брат на сестру и заплакал. «Отчего такое, – думает, – от счастья бывает одно счастье, а от беды – две беды? Нету сына у меня теперь, и сестры нету».

Тронул он лошадей и уехал, а сестра его осталась одна в лесу. Встала она с земли и пошла, безрукая, куда глаза глядят. Идет она по лесу, видит – тропинки все травой заросли давно, и куда они ведут – неведомо; а вскоре и заросших тропинок не стало. Заблудилась сестра, платьем обносилась, блуждаючи, и обессилела, не евши.

Дни проходят, и ночи минуют, а сестра все идет, куда глаза ее глядят. Без рук ей непривычно, и скучает она по брату. Идет сестра и плачет:

 
Ветры вы, ветры буйные,
Донесите мои слезы до матушки,
Донесите до батюшки.
Да нету матушки, нету батюшки!
Солнышко ты, солнышко,
Обогрей меня, горемычную!..
 

Затмился перед нею весь свет слезами, а утереть их она не может. Идет она и не видит, как ветер причесал ее волосы, как солнце разрумянило ее щеки, и стала она от того миловидна и хороша лицом. Стало быть, правду говорят, что честных и горе красит, а бесчестным и красота не к лицу.

А когда высохли ее слезы, увидела она сад, а лесу не было. В том саду на деревьях яблоки дозревают – сочные, рассыпчатые. Иные вовсе низко зреют, можно ртом достать. Скушала сестра одно яблоко и второе попробовала, а третье не тронула, остереглась: в первый раз ей чужое есть пришлось, нужда смертная заставила.

Тут подошел к ней караульщик-старик и побранил ее.

– Ах ты, ведьма! – говорит. – Откуда явилась яблоки чужие ртом хватать?! Я тридцать годов сад караулю, а ни в кое время ни единого яблока вор у меня не украл! А ты явилась и скушала! Ишь ты, безрукая воровка!

Побранился караульщик и повел безрукую к хозяину сада.

А в ту пору молодой сын хозяина сидел в избе и в окно глядел. Видит он девицу, собою убогую и худую и на лицо сперва неприметную, да в глазах ее была столь добрая душа, что красила ее пуще всякой прелести, и красавиц лучше ее – нету. Залюбовался он на пришлую девицу, забилось в нем сердце от радости.

– Отпусти ее! – крикнул он караульщику.

Подошел он сам к той девице, смотрит: а она безрукая. И еще более полюбил ее молодец; видно, кого любишь, того и калечество не портит.

Однако опечалился тут молодец: что отец еще скажет?

Подошел он к отцу, поклонился ему и говорит:

– Позволь мне, батюшка, весточку тебе сказать – да весточку в радость, а не в кручину. Караульщик наш пленницу в саду твоем поймал, а милее ее нету мне никого на свете. Не губи моего сердца, батюшка, дозволь мне жениться на ней!

Вышел отец во двор, поглядел на безрукую девицу и говорит:

– Чего ты, сын мой! Есть и краше ее девицы, да и побогаче найдутся. А это что же – она калека безрукая. Суму ты нищую будешь за нею таскать!

Сын ответил отцу:

– Есть и краше девицы, да милее ее мне нету. А что суму нищую за нею таскать – что ж, батюшка, коли судьба нам такая, буду и суму таскать.

Задумался батюшка.

– Гляди, – говорит, – сам, сын мой любезный. В хозяйстве я волен, в саду своем я волен, а в сердце твоем я не волен. Сердце твое не яблоко.

Сыграли честную свадьбу, и стали молодые жить своим семейством, как все люди живут. Жили они в ладу друг с другом, жили они в счастье, да недолго им жить вместе пришлось – настала для них разлука.

В ту пору началась война с неприятелем, и у безрукой жены взяли мужа в военную службу. Вот уходит он на войну и просит отца:

– Батюшка, не оставь жену мою! Она родить должна, так напиши мне письмо в тот час, а я порадуюсь сыну либо дочери.

– Не горюй, сын мой, – отец говорит, – гляди там, даром головы своей не отдавай. А по жене скучать скучай, а горевать не надо: она мне будет как дите родное.

И ушел молодец на войну. А пришел срок – родила ему сына безрукая жена. Поглядела мать на своего младенца, поглядел дед, и видят они: руки у младенца золотые, во лбу светел месяц сияет, а где сердце – там красное солнце горит. Да, гляди, для матери и для дедушки иных детей и внуков не бывает.

Уехал батюшка в столицу, повез он яблоки продавать на гостиный двор. А безрукая мать позвала старика караульщика и велела ему написать мужу письмо. В давнее время старик этот в солдатах служил и грамоте знал. Сперва она велела поклоны написать – от нее и от батюшки, а потом о сыне велела писать, что родился-де у них прекрасный младенец, и все приметы его велела описать, отчего все люди радуются, глядючи на него.

Сложил старик письмо, спрятал его за пазуху и пошел.

Вот идет он лесом, идет полем; глядь – и ночь настала. Видит он – изба стоит, и попросился ночевать.

Стал старик на ночлег; хозяева его ужином накормили, а хозяйка и постель постелила прохожему человеку. Хозяин лег и уснул, а хозяйка начала пытать прохожего старика: чей он сам, да откуда идет и куда, да как до старости дожил – худо ли, хорошо ли, сытно или голодно.

Рассказал прохожий, как он прежде жил и какая у него теперь забота.

– Вот, – говорит, – несу молодому хозяину добрую весть: родила жена ему сына. А жена-то у него хоть и безрукая, зато лицом умильная, а по сердцу считать – так никого ласковее ее нету.

Хозяйка избы подивилась:

– Аль и вовсе безрукая?

– Безрукая, – сказал старик. – Слух был, брат родной отрубил ей руки, со зла, стало быть.

Хозяйка опять подивилась.

– Ишь ты ведь, – говорит, – злодеи какие бывают! А где же весть твоя? Не потеряй гляди!

– А тут, – старик говорит, – весть: в бумаге за пазухой лежит.

Хозяйка ему:

– Ты бы, – сказывает, – в баньке попарился – умаялся небось и пропотел в дороге. Я тебе враз баньку-то истоплю.

Старик обрадовался: и то, дескать, от бани всегда польза.

Истопила баню хозяйка, снял старик одежду и пошел кости попарить. А хозяйка не от доброго сердца и не от уважения истопила баню прохожему человеку: муж-то ее приходился братом безрукой сестре, отсюда он ее и в лес увез, да не доказнил ее до смерти. Нашла хозяйка письмо в исподней рубахе старика и прочитала его; прочитавши, бросила она то письмо в печь, написала другое и положила его обратно старику. А написала она в письме, что, дескать, родила жена мужу не ребенка, а спереди вроде как поросенка, сзади собаку, а со спины он на ежа похож, и что теперь делать с ребенком – пусть муж отпишет.

Настало утро, и ушел старичок далее. А когда прошло время, идет тот самый старичок назад, идет по старой дороге. Увидела его хозяйка, которая его и прежде привечала, и зовет в избу.

Остался ночевать старик в знакомой избе. Хозяйка его и спрашивает: с чем он ко двору идет, что ему молодой-то хозяин сказал.

– А молодого хозяина я не видел, – старик говорит, – он в бою был в тот час; а кончился бой, мне письмо от него передали, в нем и воля его сказана.

– Какая же в письме воля его сказана? – спрашивает хозяйка.

– А мне неведомо, – отвечает старик. – А читать письма я не смею.

Сказал старик и стал собираться спать ложиться: на дворе-то уж завечерело.

Хозяйка ему и говорит:

– Дай-ко, дедушка, рубаху я тебе зашью – ишь, в дороге-то как обносился.

А старик-то уж спит. Взяла его рубаху хозяйка, поглядела, а изнутри к рубахе бумага пришита – письмо. Стала она читать, что написано. Муж пишет безрукой жене, он велит ей, чтобы она берегла и жалела их дитя, а что оно безобразным родилось, так для него оно все равно дорого и мило; и о том же муж безрукой жены и батюшку своего просит, чтобы и батюшка глядел за младенцем и берег его.

– Нет, – прошептала хозяйка, – не углядит твой батюшка за младенцем.

И написала она другое письмо: пишет будто бы муж Безручки к своему отцу, а жене ничего не пишет; пишет он, чтобы батюшка прогнал прочь со двора его жену вместе с ее сыном, – не хочет он более ее знать, не желает он жить с безрукой женой, не под стать она ему, воину, а если уцелеет он на войне, то будет у него другое семейство.

Починила хозяйка стариковскую рубаху и пришила к рубахе свое письмо, как и было, а истинное письмо оставила себе.

И ушел старик.

Вот явился он к своему хозяину, свекру Безручки, и подает ему письмо.

Прочитал старый хозяин письмо и позвал Безручку.

– Здравствуй, – говорит, – хозяюшка!

А Безручка ему:

– Здравствуй, батюшка! Да какая же я при вас хозяйка? Я младшая в доме.

Задумался тут старый свекор.

– Да и я, – говорит, – не хозяин. Когда тебя караульщик привел, хотел было я тебя со двора прогнать, а ты в доме осталась. А нынче хочу я, чтобы ты всю жизнь в моем доме жила, а ты уйдешь навсегда.

И сказал ей свекор, как сын ему в письме написал.

– Со двора велел прочь тебя согнать. Видно, переменилось у него сердце к тебе.

Наутро Безручка взяла своего сына-младенца в подол, а край подола зажала в зубах и ушла со двора – ушла туда, куда все уходят, кому некуда идти: куда глаза глядят.

А свекор-старик остался один в доме. И заскучал он по внуку, заскучал по безрукой невестке. Тогда позвал он старого караульщика и велел ему отыскать Безручку со внуком и вернуть их домой. Караульщик пошел в поля и леса, долго ходил там и кликал Безручку. Да свет велик, где их найдешь, и караульщик вернулся ни с чем.

Старый садовник стал томиться и тосковать, а однажды лег спать и вовсе не проснулся – он умер во сне от своей печали.

А Безручка вышла со двора и пошла по свету куда глаза глядят. Миновала она чистое поле, захотелось ей пить. Вошла она в лес, видит – в лесу дедушка-дуб растет, а неподалеку от него – колодец. Наклонилась Безручка над колодцем, а как напиться – не знает: вода глубоко стоит. Наклонилась Безручка пониже – может, достанет. Видит – вот она, вода. «Ну, – думает Безручка, – я хоть губы смочу». Прильнула она к воде, разжала зубы, и выпал ее ребенок из подола в колодец. Потянулась мать в колодец, вспомнила про свое калечество и заплакала. «Ах, – подумала Безручка, – зачем я на свет родилась! И горе и обиду терпеть я могу, и дитя я родила, а спасти его не могу!»

И видит она сквозь воду, как сын ее на дне колодца лежит. И видит она еще, что руки у нее выросли, потянулась тут она к сыну и схватила его. А как выхватила она ребенка из воды, как спасла его, так рук у нее опять не стало.

И пошла Безручка дальше со своим спасенным сыном. А когда стало темно, попросилась она на ночлег в одной деревне. Наутро хотела было Безручка уйти далее, да народ в той деревне добрый был: оставил он у себя безрукую мать на житье и сына ее приютил на воспитание.

Вырос сын Безручки средь доброго народа, а война, где отец его воевал, еще не окончилась. В старину ведь долго воевали.

Пришло время, и взяли сына Безручки на войну. Справила мать сына, чтобы ни в чем недостатка у него не было, и народ помог ей справить воина. Купили сыну коня, купили одежду и припасу – пусть едет. Стала мать прощаться со своим единственным сыном.

– Езжай, – говорит, – и живым ворочайся. Там и отец твой воюет. Наступила твоя пора, сынок. Враг придет – нам на свете не жить, а прогонишь врага, так нам с тобой не разлучаться.

И уехал ее сын на войну. А мать осталась одна и затосковала о сыне. Днем она думала о нем, а ночью он ей снился. То она видела, что он побил всех врагов и к ней возвращается, то она видела, как он лежит один в поле, убитый, а вороны выклевывают его глаза.

Не стерпело ее сердце, оделась Безручка в солдатское платье и ушла на войну.

Вот пришла Безручка на войну. Увидели ее солдаты, подумали, что она мужик, и сказали ей:

– Сидел бы ты дома на печке, земляк, чего калеке на войне делать! Храбрец ты, да не к месту!

А Безручка нашла, что ей делать. Стала она утешать больных и умирающих, и, бывало, кто бы умереть должен, глядь, и не помирает при добрых словах Безручки; кто духом ослаб, так Безручка впереди него на врага идет, и оробевший воин вновь поднимает меч. Так было дело.

А однажды Безручка увидела своего сына. Он бился среди поля с неприятелями, и они падали мертвыми возле него. Трудно ему было. Вот уже пали все его товарищи, что бились рядом с ним, и остался он один. А на место павших неприятелей подходили другие, и число их не кончалось. Глядит мать, устоит ее сын или нет. Велика его сила, да и на силу есть пересилок. Видит Безручка – наседают враги тьмою, и сына она уже не видит, жив он или нет. А издали сам полководец следит за тою битвою. И он говорит своему помощнику:

– Узнай, какой это наш богатырь там бьется, чей он родом, и дай ему сейчас же подмогу.

А подмога когда еще придет! Успеет ли, нет ли. Безручка увидела вдруг, как встал ее сын с земли средь павших врагов, да в тот же час навалилась на него опять чужая, черная сила. Увидела мать – настало ее время. Воскликнула она:

– Стой, мой сын! Стой, единородный мой! – и бросилась на помощь.

Не подумала она, что рук у нее нету, только сердце ее билось в ярости к врагам и в любви к своему сыну, и почувствовала она вновь свои руки и силу в них, будто и не отрубал их брат никогда. Подняла она вострую саблю павшего воина и стала сечь врагов, теснивших ее сына. Долго билась она, обороняя сына, и начала уже уставать, да и сын ее еле стоял и кровью обливался. Тогда пришла помощь от полководца, и новые воины посекли мечами остатних врагов, а павшие от рук Безручки и ее сына уже лежали мертвые. Сын Безручки хоть и бился возле матери, а узнать ее не мог: ему и глядеть на нее некогда было, да, и поглядевши, он бы не узнал ее, как его родная мать была безрукая, а у этого воина были могучие руки.

Вскорости за побитием врагов война окончилась. Тут полководец призвал к себе самых храбрых воинов: кто, дескать, откуда родом, кому сыном приходится и пусть каждый награду получает. Призвал он и сына Безручки и спрашивает его:

– Чей ты, молодец? Кто у тебя отец с матерью? Надо бы и родителям твоим награду дать, что сына такого взрастили.

Поникнул сын Безручки.

– Нету, – говорит, – у меня батюшки, и каков он был – не помню. А рос я с малолетства один у матери, земля была нашим ложем, а небо – покровом, а добрый народ был заместо отца.

– Народ всем отцам отец, – сказал так полководец, – я сам перед ним меньшой и наградить его не могу. А матери твоей полагается награда за то, что взрастила храброго сына. Пусть она явится ко мне и получит в свои руки награду!

– А у нее рук нету – она безрукая, – сказал сын Безручки.

Поглядел тут полководец на молодого воина пристально и печально и говорит:

– Ступай, – говорит, – и приведи свою мать ко мне.

Пошел тогда сын Безручки в деревню за матерью, а деревенские люди ему сказали, что его мать тоже на войну ушла, утешать увечных и рубленых.

Вернулся он к полководцу и говорит: так и так, мол, нету матери, она при войске.

Полководец велел привести к нему всех, кто помогал исцелять раненых и умирающих, и стал награждать их за доброе дело. И когда подошла к нему безрукая женщина в простой солдатской одежде, полководец поглядел в ее лицо и узнал в ней свою жену, а Безручка увидела, что полководец этот – ее муж. Безручка хотела обнять своего мужа – целый век жила она с ним в разлуке, – да вспомнила: нет у нее рук. Они у нее опять сразу отсохли, как она сына отстояла в бою. Однако не стерпела Безручка и потянулась к мужу. Его она всегда любила и не могла забыть. И в тот же миг, словно из сердца, выросли у нее руки, такие же сильные, как прежде были, и обняла она ими своего мужа. И с тех пор навсегда руки остались при ней.

Позвал отец тут сына и говорит ему:

– Здравствуй, сын мой! Я отец твой, а ты не знал меня, и я тебя не знал. Злые люди разлучили нас, да есть сила сильнее злодейства.

Глянул тут сын на отца и обрадовался, а потом глянул на мать, видит ее – а мать теперь с руками. И вспомнил он последнюю битву и того воина, который оборонял его своим мечом. Сын бросился перед матерью на колени и стал целовать ее руки, что спасли его.

И вскоре, как наступило мирное время, поехал полководец домой, к своему двору, где жил он с отцом когда-то, где увидел Безручку и полюбил ее. Взял он с собой жену и сына и поехал на покой. А по дороге заехали они к брату Безручки, потому что двор его стоял на пути.

Жена Безручкиного брата как увидела, как узнала, кто это приехал – и Безручка сама, и все семейство ее, и все целые и здоровые, и все в знатности, – так повалилась со страху им в ноги и рассказала сама, без спросу, чего она сделала для погибели Безручки и ее сына-младенца.