Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 2)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– Что так? – удивился Аидзава, приготовившись слушать, но дядюшка, используя глаза, а также подбородок, из которого только что выщипывал пинцетом волосы, выразительно дал понять, что в присутствии Тогуро, обосновавшегося на кухне, он говорить не может. Дело, судя по всему, было строго конфиденциальное. Аидзава понимающе кивнул и направился на кухню.

– Молодец, хорошо потрудился! – громко сказал он, но при этом, подойдя к Тогуро поближе, прошептал:

– Некстати ко мне гость заявился. Я-то думал, мы сегодня вместе выпьем, но уж не обессудь, давай перенесем на завтра.

С этими словами Аидзава вручил Тогуро горсть мелочи.

– Да, но ведь… – заикнулся тот.

– Все разговоры завтра! – остановил его Аидзава.

– А этот тип и вправду ваш дядюшка?

– Что? Какой еще дядюшка? – Аидзава, казалось, был весьма изумлен подобным предположени-ем. – Вовсе нет.

– Но он ведь так назвался…

– Ха-ха-ха-ха, – разразился хохотом Аидзава,

оглядываясь на гостя. – Эй, Ивасэ, ты чего тут наплел моему приятелю?

– Ну да, сказал, что, мол, водишься ты с дурной компанией, с беспутными шалопаями, потому и сам до смерти не исправишься. Как я ему сказал, что тебе дядей довожусь, так он сразу аж в лице переменился, – со смехом отвечал гость.

– Да, Китайский лев, облапошили тебя! Ладно, иди пока восвояси, а завтра приходи с утра пораньше.

– Есть же такие нехорошие люди на свете! – вздохнул Тогуро.

– Сам виноват. Уши-то развесил – принял все за чистую монету. Да он просто хотел обо мне у тебя повыспросить.

– Не совсем… Но давайте вы об этом поговорите завтра, когда твой Китайский лев снова к тебе придет, – сказал Ивасэ примирительным тоном, состроив при этом по привычке страшную гримасу.

С Тогуро было довольно. Под конец он еще раз сказал, что зайдет завтра, и на том смиренно откланялся.

– Потеха, да и только! – заметил Аидзава, усаживаясь перед гостем на подушку.

– Да уж… Кстати, ты тут хотел было с ним встретиться завтра, а ведь мы с тобой завтра рано поутру должны отправляться в путь.

– Вот как? Куда же это?

– В Киото, в Ямасину. Нынче днем от господина нашего, Янагисавы, приходил человек. Привет передавал от хозяина и извинения, что, мол, давно не объявлялся. Сказал, что дело срочное. Там, в Ямасине, сейчас проживает некто Кураноскэ Оиси. Да ты, наверное, знаешь – командор тех самых ронинов из Ако, что, по слухам, замыслили отомстить за своего князя. Так вот, нам поручено уточнить, правду говорит молва или врет. Поручение, как я понимаю, очень важное.

– Хм-м… – протянул Аидзава, сразу посерьезнев. Привет от господина, говоришь?

– Да, а если мы выясним, что и вправду они замыслили месть, то, скорее всего, Кураноскэ придется убрать. Вот такое, значит, задание.

– Так… – сказал Аидзава и задумался, но вдруг резко обернулся и посмотрел в сторону кухни. Ему почудилось, что там кто-то есть.

– Ты, Тогуро? – окликнул он, поднимаясь с циновки.

Выхватив меч, Аидзава бросился на кухню, а оттуда на улицу. Тем временем «дядюшка», Кагэю Ивасэ, обшаривал все в доме вплоть до щелей в потолке.

Сразу за домом находился крутой склон холма, верхняя часть которого сейчас была ярко освещена луной. Аидзава выбежал на тропинку, по которой днем сновали вверх и вниз по своим делам торговцы, но ни Китайского льва, ни кого иного в окрестностях видно не было. Город спал, объятый ночным мраком, слегка подсвеченный лунными бликами. И все же Аидзава не мог отделаться от ощущения, будто кто-то за ним следит…

– Ну, был там кто-нибудь? – спросил Ивасэ, когда хозяин наконец вынырнул из темноты.

– Нет. Померещилось, наверное… – ответил Аидзава, но тут же вдруг пригнулся к самому полу, будто всматриваясь во что-то.

Видимо, он обнаружил то, что искал, и подобрал находку.

– Что там еще? – поинтересовался Ивасэ.

– Так я и знал! Были, были гости!

– Кто же?

Аидзава, задумавшись, показал свою находку. Это была коралловая заколка для волос с длинной серебряной иглой.

– Женщина?

– На обычную заколку из тех, что носят простые горожанки, не похоже.

– Догадываешься, кто бы это мог быть?

– Догадываюсь, – мрачно ответил Аидзава.

Мысль о ночной незнакомке из игрального дома мелькнула у него в голове сразу же, как только он подобрал заколку. Он был почти уверен, что не ошибается. Но зачем эта особа сюда явилась? Как будто бы они с ней обо всем договорились и расстались полюбовно. Никаких больше связей между ними не должно было оставаться. Разве что женщина слишком в нем сомневалась и решила на всякий случай все разнюхать у него в доме… Однако же странное дело…

– Ну, и кто же это? – хмуря лохматые брови, спросил Ивасэ, поставив фонарь поближе к себе.

– Да неважно… Даже если она сейчас нас и подслушивала, беспокоиться особо не о чем.

– Ага! Небось, твоя новая любовница… Прямо в цель попала!

– Да брось ты, мои девицы тут ни при чем! – пожал плечами Аидзава и рассмеялся. Брошенная на циновку заколка холодно поблескивала.

– Кстати, возвращаясь к нашему разговору… – начал Аидзава, но Ивасэ не дал ему продолжить.

– Ш-ш, – сказал он, прислушиваясь к чему-то, и вскочил на ноги.

Вытащив из-под москитной сетки объемистый узел с вещами, он пояснил:

– Я такое предвидел и потому прихватил вещички, чтобы прямо отсюда сразу же отправиться в путь.

– С тобой не пропадешь! – воскликнул со смехом Аидзава, наблюдая, как из узла появляются на свет божий дорожные носки, обмотки и прочее снаряжение. Впрочем, он, видимо, был привычен к подобным превращениям. Вскоре сборы были окончены, и приятели, натянув новые соломенные

сандалии, еще затемно выступили в поход.

Между тем Китайский лев Тогуро, ничего о том не ведая и предвкушая завтрашнюю попойку, добрался до своего дома в глухом конце проулка, залез нагишом в постель и, блаженно растянувшись, крепко заснул.

Когда Тогуро открыл глаза, солнце уже добралось до краешка москитной сетки. Соседи, судя по запаху, что-то жарили в соевом соусе. Спохватившись, он сообразил, что время близится к полудню.

– Эй, соседка! – развалившись поверх одеяла, позвал он жену торговца сушеными водорослями-нори. Преимущество жизни в домах барачного типа, нагая, состояло в том, что можно было никуда не выходя разговаривать через стенку с соседями. – Ты, видать, там жаришь что-то… Который час-то?

– Ох, да ты никак спишь еще, сосед? Да разве можно так? Уж полдень скоро.

– Что? Полдень?! Ну, это никуда не годится! – пожурил себя Тогуро, выползая из-под москитной сетки.

Вчера из-за нежданного гостя ему пришлось убраться пораньше – так и не успел расспросить Аидзаву, как все прошло в том игорном доме. Поскольку сам Аидзава был вчера бодр и весел, можно было предположить, что все прошло благополучно и молодчик отхватил немалый куш. Коль скоро все же дело выгорело только потому, что у него, Тогуро, спьяну развязался язык, явно следовало пойти и потребовать себе свою долю.

В общем и целом Тогуро знал, что представляет собой Аидзава, и особых иллюзий на сей счет не питал. Аидзава был из тех, кто пока все деньги не потратит, домой не вернется, а потому не было никаких гарантий, что он на сей раз будет так любезен, что аккуратно отложит в сторонку предназначенную для напарника долю. Этот вполне мог сказать что-нибудь вроде: «Сочтемся в будущем, а пока я плачу за угощение!» – и на том преспокойно покончить дело.

«– Эх, проспал! – укорял себя Тогуро, утешаясь, однако, тем, что Аидзава вчера, должно быть, допоздна проговорил с гостем и теперь сам еще спит».

Едва протерев глаза и даже не умывшись, он вывалился на улицу, щурясь от яркого солнца.

Однако добравшись до дома Аидзавы и заглянув через живую изгородь, он увидел, что солнечные лучи бьют в одну-единственную приоткрытую створку щита у дверей. Было слишком жарко, чтобы уходя оставить все ставни закрытыми и лишь один щит слегка сдвинуть – должно быть, в доме еще спали.

«– Ничего не случилось, все по-прежнему, – с удовлетворением отметил про себя Тогуро и зашел во двор».

– Утро доброе! – крикнул он с веранды, проходя в прихожую.

– Кто там? – раздался в ответ женский голос.

Москитная сетка была плотно задернута. Тогуро смутился, но ретироваться не собирался и потому настойчиво сказал:

– Мне бы хозяина.

– Нет его, – отвечала женщина.

– То есть как?

– Если у вас к нему дело, зайдите в другой раз.

– А куда же он?

– Не знаю.

Тут на глазах у Тогуро ветер откинул подол москитной сетки, и выяснилось, что обладательницы голоса там вовсе нет. Стоя у шкафа, она рылась в ящиках, будто разыскивая что-то, и при этом посматривала поверх сетки на посетителя.

Тогуро был к женщинам неравнодушен. В нем проснулся некий интерес, который помог справиться с перенесенным разочарованием и огорчением.

– Ну, и когда же он… Давно ли он отбыл? Мы вроде с ним договаривались, что я сегодня утром зайду…

– Вот и я с ним договаривалась, – спокойно ответствовала незнакомка.

– Это что ж такое! Договаривались, договаривались, а тут, значит, приходишь – и нет никого… Безобразие! – поддержал разговор

Тогуро, выражая свою солидарность и сочувствие.

– Это у него такое скверное свойство. Ужасно необязательный! Вечно с ним проблемы! – заметила женщина, наконец повернувшись лицом и дав себя рассмотреть.

Тогуро отметил про себя, что незнакомка, хоть и не первой молодости, хороша собой и, нисколько не усомнившись в ее отношениях с Аидзавой, невольно позавидовал этому пройдохе, которому так везет в любви.

Между тем Осэн, смекнув, что такого, как Тогуро, можно запросто обвести вокруг пальца, подошла поближе и сама завела разговор.

– Вообще-то вполне возможно, что он отправился к господину в усадьбу, – забросила она удочку.

– Может быть. Иначе зачем бы ему было так рано вставать… Тем более, тут вчера поздно вечером один человек приходил – похоже, что оттуда…

– Да ну?! – удивленно вскинула взор незнакомка. – А что же это за усадьба? Он мне пока ничего не говорил.

– Не знаете?! – у Тогуро глаза округлились от удивления. – Да это же усадьба его светлости Янагисавы!

– Самого Ёсиясу Янагисавы Дэваноками? – округлый подбородок Осэн чуть дрогнул, губы тронула лукавая улыбка. В сущности она и пришла сюда с утра пораньше, чтобы выведать именно это.

Не медля ни минуты она отправилась к Хёбу Тисаке и все ему доложила.

Итак, два самурая, судя по всему, подручные Янагисавы, отправились в Ямасину. Из содержания их разговора можно было заключить, что основная их цель – разведать намерения Кураноскэ.

Пока Хёбу слушал, в глазах его загорелся огонек.

– Ну, и что они из себя представляют? – поинтересовался он.

Осэн подробно описала обоих.

Достав письменный прибор, Хёбу, продолжая слушать рассказ Осэн, быстро водил кистью по бумаге. Закончив писать, он вложил лист в конверт, накрепко запечатал и удовлетворенно пристукнул конверт ладонью.

– Что ж, – сказал он, растянув в улыбке узкие губы на худощавом костистом лице, – хорошие вести, просто замечательные! Я, правда, и раньше допускал, что Янагисава вступит в игру. Вероятно, эти двое, как ты и говоришь, отправились туда следить за Кураноскэ. Вполне возможно. Можно сказать, так оно и должно быть. Но на всякий случай надо об этом сообщить в Киото и поручить Хотте с его дружками проверить на месте, правда это или только камуфляж.

– Хотта там неотлучно находится.

– Ну да. Способный оказался юноша, хорошо работает. Благодаря ему я не выходя с этого подворья знаю обо всем, что делает Кураноскэ в своей Ямасине за сто ри отсюда. Сообщают, что в последнее время Кураноскэ пристрастился к развлечениям, похаживает в «чайный дом» с девицами, – усмехнулся Хёбу. – Жену с детьми, вишь, отослал домой, в Ако, а сам пустился во все тяжкие. Знаю и название чайного дома. Известно даже имя девицы, с которой он якшается. Да вот только не прикидывается ли его милость Кураноскэ, не ломает ли комедию? Не хочет ли он просто нам пыль пустить в глаза, отвлечь наше внимание? Вот в чем вопрос.

Хёбу снова усмехнулся. Хлопнув в ладоши, он вызвал вестового и вручил ему только что написанное письмо.

– В Киото – ты знаешь, по какому адресу, – сказал он.

Вестовой-скороход, приняв от хозяина письмо, теперь должен был помчаться бегом из Эдо в Киото, через все пятьдесят три дорожные станции тракта Токайдо.

Между тем Осэн оглянулась на ожесточенный стук учебных мечей-синаи из связанных бамбуковых полос. Кто-то усердно тренировался во дворе усадьбы.

– Так, говоришь, они отправились сегодня утром? переспросил Хёбу, имея в виду двух лазутчиков, посланных Янагисавой.

– Да.

Хёбу мысленно прикидывал количество дней, которое потребуется этим двоим, чтобы преодолеть все расстояние от первой станции до пятьдесят третьей.

– Тут, конечно, зависит от того, насколько быстро они будут идти… Думаю, где-нибудь в окрестностях Сумбу наш гонец их обгонит. Пока они идут, Хотта может отправиться к ним навстречу… Однако нет никакого интереса в том, чтобы ему сообщать о том, что кто-то отсюда отправился в Киото. Лучше просто молча понаблюдать, что они там будут делать. Возможно, придется снова послать туда вас, сударыня…

Ясубэй Хорибэ и его друзья по-прежнему томились от вынужденного бездействия. Кто-то принес из города слухи, будто на подворье Уэсуги в Сироганэ строят подвальное убежище для Киры. Все оживленно принялись обсуждать, нет ли у кого знакомых плотников или подрядчиков, которые могут получить доступ в усадьбу. Решили, разделившись, поискать таких. Однако в конце концов стало ясно, что слухи, пронесшиеся по городу, как зарницы, были не более чем пустыми слухами. Оставалось только дружно посмеяться над своим легковерием. Однако было в этом деле и кое-что совсем не смешное. Все так горячо ухватились за эту идею, ринулись на осуществление своего плана, а он так легко отпал, рассеялся, как дым… Горький осадок остался в сердцах. Создавалось впечатление, будто они борются с тенью.

Их враг Кира был надежно защищен, пребывал в безопасности и не собирался подставлять себя под удары мстителей. Они все время гонялись за тенью… Приняв в целом план Кураноскэ, они тем не менее изнывали от сознания своей жалкой нынешней роли. Невыразимая тоска снедала их души.

В один из таких безрадостных дней Ясубэй и Тадасити отправились в Сэкигути убить время и немного развеяться. Они сидели в корчме, попивая холодное сакэ и задумчиво созерцая открывающуюся вдали панораму города. Внизу река несла свои воды со стороны Иногасиры, в густой тени деревьев виднелись пороги Сэкигути. С плеском и журчанием волн, перехлестывающих через пороги, смешивалось мерное похлопывание водяных колес, далеко разносящееся по округе. Солнечные блики, пробившиеся сквозь листву, весело играли на глади вод, красочно высвечивая камни на дне. Оба ронина в основном помалкивали, рассматривая поля на противоположном берегу и неторопливо потягивая свое сакэ. В последнее время они уже стали забывать, какое это наслаждение – слушать тишину.

– Интересно, что там каждый день поделывают наши в Камигате? – проронил Ясубэй.

Сам Ясубэй, задавший этот вопрос, вероятно не рассчитывая получить ответ, снова погрузился в безмолвие. По реке прямо у него перед глазами проплыл брошенный кем-то в воду цветок ромашки. Вдруг Ясубэй выпрямился и пристально посмотрел в сторону реки, будто надеясь что-то там обнаружить. Проследив за его взглядом, Тадасити заметил на другом берегу внушительного вида самурая, идущего вдоль берега в сопровождении какого-то мещанина, как можно было заключить по одежде последнего.

– Это же Оямада! – воскликнул, вскочив, Тадасити, который опознал в мещанине переодетого Сёдзаэмона Оямаду.

Ясубэй тоже встал и вгляделся в противополож-ный берег.

– А второй – мой приятель, мастер Котаку Хосои, вассал Янагисавы.

– Кто? Вон тот?

Тадасити тоже было знакомо имя Котаку.

Свесившись через перила на веранде, Ясубэй громко крикнул, так что путники на противоположном берегу обернулись и остановились. Дзиродаю Хосои, он же мастер Котаку, взмахнул белым веером в ответ. Путники спустились к реке в надежде найти брод, но выяснили, что переправиться на другой берег можно только по мосту, для чего надо было вернуться назад. Все четверо рассмеялись, глядя друг на друга через поток. Все еще продолжая хохотать, Хосои и Оямада поспешили обратно и вскоре скрылись под сенью бамбуковой рощи. Через некоторое время они вновь появились в поле зрения – на сей раз уже на том же берегу, где их поджидали друзья.

– Добро пожаловать! – радостно приветствовал вновь прибывших Ясубэй, выходя навстречу.

– И как это вы нас заметили?!

– Да, здорово получилось! – согласился Котаку, утирая пот с высокого чела, выдающего настоящего ученого мужа. – Впрочем, Оямада утверждал, что вы должны быть где-то в здешних краях – вот мы и пошли, так что, можно сказать, наша встреча была отнюдь не случайна…

– Что ж, зайдем?

– Зайдем. Только вести мы принесли не слишком веселые, – смущенно сказал Котаку, отряхивая с одежды дорожную пыль.

Ясубэй бросил на него испытующий взгляд. Что же имелось в виду? Тадасити, стоя поодаль, тоже тревожно смотрел на Котаку, и в глазах его читался немой вопрос.

Котаку присел на циновку, созерцая прозрачные воды реки, в которых купались низко свисающие ветви.

– Да уж, невеселые…

– Что-нибудь там, в верхах? – жестом показал Ясубэй, намекая на сюзерена Котаку, Янагисаву.

Котаку грустно улыбнулся в ответ.

– Я всего сказать не могу, не имею права. Но вам, господа, надо еще раз все взвесить и подумать о себе. Ведь в сущности получается, что вы подрываете краеугольные камни нашего государственного устройства, и это ведет вас к гибели…

Ясубэй молчал, не сводя пристального взгляда с

лица Котаку. Посреди гнетущего безмолвия шелестела листвой ветка дерева у застрехи.

– К сожалению, я не могу вас посвятить в подробности. Скажу только, что опасаться следует скорее не вам, а его милости Кураноскэ. Однако все вы с ним во главе превращаетесь в возмутителей спокойствия и подрывателей основ… Надеюсь, вы сами это понимаете. Нельзя терять бдительность. Простите, но более я ничего сказать не могу.

Котаку с тяжелым сердцем закончил свою речь, избегая встречаться взглядом с Ясубэем.

Все было ясно и так. Поскольку дело касалось лично Янагисавы, сюзерена Котаку, долг вассальной верности не позволял ему сказать больше того, что ученый муж уже сказал. Они с Ясубэем занимались в одной фехтовальной школе и были добрыми друзьями – оттого ради друга он и делился сейчас своими опасениями. Противоречивые чувства боролись в его груди: вассальная верность восставала против дружбы, против искренней симпатии ко всем самураям клана Ако. Ясубэй понимал, как нелегко приходится его другу. Однако нынешнее предупреждение таило в себе слишком много тревожных перспектив. Из него явствовало, что Янагисава готов использовать всю свою власть и влияние, чтобы расправиться с заговорщиками, но из всего вышесказанного невозможно было заключить, как далеко зашло дело и какие именно меры будут приняты. Об этом Котаку умолчал.

– Значит, его светлость Янагисава… – начал Тадасити Такэбаяси и осекся.

Он вспомнил, как еще до злополучного инцидента в Сосновой галерее некий ронин по имени Хаято Хотта говорил ему о связи, существующей между Ёсиясу Янагисавой и Кодзукэноскэ Кирой. Даже если не все здесь следовало принимать за правду, тем не менее было очевидно, что за действиями их заклятого врага Киры угадывается тень всесильного фаворита. Тадасити осмысливал слова Котаку и чувствовал, как вскипает в жилах кровь, как учащенно бьется сердце в груди.

Обернувшись, Ясубэй заметил, в какое необычайное возбуждение пришел Тадасити. Укоризненно покосившись на приятеля, он разомкнул скрещенные на груди руки и сказал:

– Благодарим вас за участие и поддержку. Теперь нам многое стало понятно. Я полагаю, командор сам не теряет бдительности, но и мы, со своей стороны, будем начеку.

– Но я ничего не знаю и вам ничего не говорил.

– Ну, конечно! – воскликнул Ясубэй и весело расхохотался.

Выудив своими мощными пальцами чарку из стоящего на столе тазика с чистой посудой, он протянул ее Котаку:

– Сакэ у нас, правда, холодное…

– А это не беда…

Вода в тазике, где плавали отражения листьев,

нависших поверх соломенной шторы, на миг всколыхнулась.

Глава 30. «Неправедный Путь»

Хотя Котаку Хосои лишь обиняками намекнул на грозящие им неприятности, эдоские ронины, собравшиеся в тот же вечер у Ясубэя в доме, были взбудоражены не на шутку. Тадасити и некоторые другие настаивали на том, что отныне надо считать противником не одного лишь Кодзукэноскэ Киру, а также и стоящего за ним Янагисаву. Пылкая молодежь единодушно поддержала это мнение. Ясубэй и Гумбэй как руководители эдоской группы ронинов решили пока что направить гонца в Ямасину и обо всем известить Кураноскэ.

– В общем, на том и порешим, – обращаясь ко всем, сказал Ясубэй. – А что касается верховной власти, сёгуна… Чего еще от них можно было ожидать?! Пенять на кого-то и роптать тут нечего. Тем не менее впредь надо быть поосторожнее.

– Да, но что собираются предпринять власти по отношению к нам? Или Янагисава лично что-то замышляет?

– Янагисава лично и представляет собой верховную власть, самого сёгуна, – резонно возразил кто-то.

– Это не существенно, как будет, так и будет! – заключил Ясубэй, не желая, чтобы обсуждение соскользнуло на столь щекотливую тему. – В любом случае надо удвоить бдительность. Не лучше ли пока подождать, послушать, что скажет обо всем командор?

– Опять ждать? Сколько можно! Мы и так только и делаем, что выжидаем! – не выдержал Сёдзаэмон Оямада.

– Это ты напрасно. Я, например, сдерживаюсь, терплю… Горячность твоя понятна, но на сей раз придется снова напрячь все силы, выждать и перетерпеть.

Ясубэй говорил энергично и напористо, но в голосе его слышались горькие ноты. Его тирада заставила всех на время замолчать.

– Мы должны положиться на командора! – убежденно сказал Гумбэй.

На том собрание вскоре закончилось, и все разошлись.

Новое жилье, которое арендовал Сёдзаэмон Оямада, находилось в районе Итигая. В том же направлении, в Акасаке, жил Гумбэй Такада, так что приятелям было по дороге. Оба они были удручены и подавлены. Выходило, что, если верховные власти подозревают их и грозят карой, желанную месть придется снова отложить на неопределенный срок. Мысль об этом угнетала и омрачала путь.

– Ничего не поделаешь… – обреченно вздохнул Гумбэй, когда им пришла пора прощаться. – Что ж, все равно мы ведь посвятили себя служению благородному делу. Не стоит даже числить себя среди живых. Мы мертвецы, и задуманное нами дело по силам лишь мертвецам. Но тем не менее пока побережем себя и будем заботиться друг о друге.

Сёдзаэмон, весело взглянув на приятеля, кивнул в ответ. Мертвецы… Это Гумбэй хорошо сказал… Будем считать, что мы уже покончили с собой вслед за господином. Ему вспомнилось, как когда-то довелось ему видеть мощи наподобие мумии в одном из храмов Асакусы. Рассказывали, что привезли их откуда-то из Сумбу. Это были останки мужчины, умершего в годы Сёо, лет пятьдесят тому назад. В том самом виде, как был извлечен из земли, его перевезли в Эдо и выставили на обозрение горожан. Сёдзаэмон, снедаемый любопытством, тоже отправился посмотреть. Одежда сохранилась неважно, так что на покойника пришлось надеть новый погребальный балахон. Однако старик был обтянут нетронутой прозрачной желтоватой кожей. Ресницы и брови тоже были целы, так что, казалось, покойник пристально смотрит исподлобья. Равнодушно взирая на приходящих из праздного любопытства посетителей, он сидел в позе медитации, молитвенно сложив руки.

Погруженный в мрачные раздумья Сёдзаэмон свернул в переулок, ведущий к дому, и тут заметил мелькнувший во мраке белый веер. Подойдя поближе, он узнал Сати, дочь Соэмона Ходзуми.

– Вернулись? – робко, но с заметной радостью в голосе встретила его Сати.

– Вы, барышня? Изволите гулять? – приветствовал ее Сёдзаэмон, снова заставив себя прикинуться скромным мещанином и тем повергнув в смущение девушку, полускрытую вечерней мглой.

Сёдзаэмон догадывался о причинах ее смущения, сопереживая этой милой и душевной девушке, обладавшей к тому же недюжинной смелостью. По воле судьбы ему пришлось жить с ней под одной крышей. Правда, он почти не бывал дома, так что встречались они только по утрам и вечерам, но природа взяла свое, и незаметно в груди Сати проснулось новое чувство. В жизнь этой девушки, жившей в нищете и убожестве с престарелым отцом, Сёдзаэмон принес сияние весеннего солнца. Будто из дремавших во влажной почве семян пробились на поверхность ростки травы – так в сердце девушки взошли побеги любви, и теперь она трепетала, не смея явить нежные ростки на свет божий. Сёдзаэмон видел, как изменилось поведение девушки, и чувствовал, что творится в ее сердце.

Поселившись в новом доме, Сати вдруг расцвела и похорошела. Лицо ее окрасилось румянцем, глаза влажно блестели под длинными ресницами. При встрече с Сёдзаэмоном сердце ее замирало, дыхание стеснялось в груди. Сёдзаэмон порой укорял себя за то, что столь легкомысленно решился поселиться в одном доме с отцом и дочерью Хосои. Но покинуть этот дом и переселиться в другое место… на такое он был не в силах пойти, поскольку и сам в глубине души был неравнодушен к этой прелестной девушке и знал, что расстаться с ней навсегда было бы слишком тяжело.

Продвинуться на шаг вперед по опасному пути? Это было бы то же самое, что отпустить камень и дать ему покатиться вниз по склону горы. Зная свой характер, свою способность без оглядки отдаваться увлечениям, Сёдзаэмон был полон опасений, не ведая, куда может завести его чувство. Стоило ему только увлечься всерьез – и он совершенно терял голову…

Пока что ему хотелось, чтобы все оставалось так, как есть, по возможности дольше. Ему нравилось существование, полное неопределенности, когда еще не совсем понятно, есть между ними обоюдное чувство или нет. Это был полупризрачный, еще не оформившийся мир, словно насыщенный пьянящим ароматом, мир, подсвеченный мягким светом, пробивающимся сквозь мрак. Сёдзаэмон не мог и не хотел расстаться с этим миром, но в то же время отчетливо сознавал двойственность и неопределенность своего положения. Однако бессознательный мужской эгоизм Сёдзаэмона, тешившего себя этой игрой, доставлял все больше страданий Сати, и оттого занявшееся в ее груди пламя разгоралось все ярче. Любовь образовала пропасть между ней и предметом ее страсти. Но женщина не может любить без надежды на взаимность, а Сати, при всей мягкости ее натуры и девичьей непосредственности, была женщиной. Невидимое пламя опаляло ее сердце – буйное, неудержимое пламя, которое все труднее было таить от окружающих. Так не могло долее продолжаться, иначе и душа ее, и тело были обречены погибнуть в неугасимом огне.

При встрече с любимым Сати робела и терялась, не зная, куда деваться от смущения. Сёдзаэмону невольно вспоминался тот белый трепетный цветок вьюнка, что расцвел на изгороди меж их домами. Тронутый чувством девушки, сквозившим в каждом ее движении, он ласково спросил:

– А что ваш батюшка?

– Уже спит, – промолвила Сати.

Где-то вдалеке залаяла собака. Над притихшим городом сгустилась ночная мгла. Молча они пошли бок о бок в сторону дома. Чуть шелестели под легким ветерком листья павлонии. Звезды на темном небосклоне по-осеннему низко нависали над землей.

Сати вдруг резко остановилась. Сёдзаэмон видел, как она выронила веер, поднесла рукав к глазам… Что это? Девушка плакала! Она плакала беззвучно, так что всхлипываний не было слышно, и догадаться обо всем можно было лишь по тяжелому дыханию да по тому, как вздрагивали ее плечи.

– Что случилось?

Отчего-то Сёдзаэмон вдруг рассердился на Сати и на себя, поэтому не произнес ни слова утешения и только молча смотрел на девушку, которая, казалось, вот-вот упадет без чувств.

– Идемте домой, барышня, – сказал он, попытавшись слегка приобнять ее за плечи.

Не в силах более терпеть, Сати в голос разрыдалась. Плечи ее под рукой Сёдзаэмона так и ходили ходуном. Он обнял девушку и прижал к себе. Он больше ни в чем не упрекал ее, чувствуя, как волна страсти захлестывает все его существо. Вдыхая аромат ее густых волос, он властно поднял и притянул к себе лицо Сати. Она слегка сопротивлялась, но вскоре рукав кимоно был отброшен и прелестное заплаканное личико девушки предстало во всей красе. Веки ее трепетали, словно лепестки цветка, слезы текли рекой. Изящно очерченные губки слегка приоткрылись.

Сёдзаэмон был словно во хмелю. Почувствовав, как руки налились силой, он стиснул плечи девушки, будто собираясь раздавить ее в объятиях. Сати тихонько скрипнула зубами от боли. Слившись воедино, они должны были теперь отдаться на волю объявшего их могучего урагана.

В это мгновение перед внутренним взором Сёдзаэмона ослепительной вспышкой вдруг промелькнуло видение – тот иссохший, превратившийся в мумию старик… Мертвец, как и он сам… Сёдзаэмон прислушался. Все вокруг было погружено в ночное безмолвие. Он вспомнил мрачное, будто отмеченное печатью смерти лицо Гумбэя Такады. Его руки, сжимавшие плечи девушки, чье тепло он ощущал под тонким кимоно, вдруг ослабели, разжались и бессильно

упали.

– Пойдем! – изменившимся, хрипловатым голосом сказал Сёдзаэмон, боясь, как бы девушка по лицу не догадалась о его подлинных чувствах.

Сати стояла, будто пораженная молнией. Казалось, душа покинула ее тело. Молча она сделала несколько шагов, подчиняясь команде Сёдзаэмона.

Конфузясь, опасаясь разбудить спящего Соэмона, он провел девушку в ее комнату, взглянул в последний раз печальным умоляющим взором, словно прося его понять и простить, – и взбежал к себе на второй этаж.

Сати, неподвижно сидя подле напольного фонаря, опустошенным взглядом смотрела в ночь. Она уже не плакала – не было слез. На мертвенно-бледный лоб ниспадали выбившиеся из прически локоны.

Сёдзаэмон не мог заснуть. Постепенно в нем росла и крепла уверенность в том, что он поступил правильно. Какая может быть любовь, если сейчас превыше всего дело мести! Он вновь и вновь внушал себе, что вся его жизнь сейчас посвящена покойному господину. И все же полностью оправдать свое поведение нынешней ночью он не мог. Против этого восставала его совесть. Когда он думал о том, что творится сейчас в сердце несчастной девушки, его охватывала мучительная жалость. Сёдзаэмон сознавал также и то, что его собственный внезапный порыв обнаружил его сокровенные чувства и отнюдь не был притворством, каким-то нарочитым театральным представлением. Он знал, что, если бы не призвавшее его священное дело мести, он был бы счастлив отдаться этой любви.

На нижнем этаже погас свет. Должно быть, Сати легла спать. Плачет, наверное…

С бьющимся сердцем Сёдзаэмон прислушался. Ночь была объята тишиной. Ему нельзя больше оставаться в этом доме. Он должен уйти, чтобы отстоять свое право на разумные, осмысленные действия… А также и для того, чтобы не навлекать более несчастий и бед на Сати. Он решил, что необходимо найти какой-то предлог и побыстрее убраться отсюда.