Текст книги "Ронины из Ако (Свиток 2)"

Автор книги: Автор Неизвестный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Вошел Тадасити Такэбаяси и объявил:

– Господа! Я слышал, что Кира подал прошение об отставке.

– Что?! – в один голос воскликнули все трое.

Этот надменный старик сам просит об отставке? Вот так чудеса!

Глава 26. «Цветок вьюнка»

– Ох, и жара, сил нет! – громко посетовал Маруока Бокуан, открывая решетчатую дверцу. Он ожидал, что, заслышав знакомый голос, обитательница дома выбежит его встречать, но Отика не соизволила выйти. Вместо нее появилась старуха-прислужница.

– С возвращеньицем!

– А где Отика? – спросил Бокуан.

– Я здесь, – донеслось из купальни. В коридоре стоял банный дух и витал легкий аромат пудры.

– Что, прихорашивается?

– Да нет, просто жарко очень – вот они и изволят принимать ванну.

– Жарко, жарко! – согласился Бокуан, проходя в дом.

Старуха раздвинула сёдзи, оставив только тростниковые занавески, и тени от ветвей, проникая внутрь комнаты, затейливым узором ложились на татами.

– Ого! – заметил Бокуан, с интересом озирая комнату.

Он сбросил верхнюю накидку-хаори, стянул носки и остался в одном нижнем кимоно.

– Уф, аж взмок весь!

Старуха принесла веер.

– Я тоже потом приму ванну, – заявил Бокуан.

Тут из купальни появилась Отика, подвязывая поясом полупрозрачный халатик. Обтирая полотенчиком шею, она сказала:

– А я израсходовала всю горячую воду – в чан налила…

– Гм, ну, я могу и после тебя в чан залезть. Ты, надеюсь, воду не выпустила?

– Нет, не выпустила.

– Ну, я пошел.

– Так что, значит, «я пошел»? У нас ведь с тобой все по-семейному…

Бокуан положил веер и хотел уже снять исподнее кимоно, но оно насквозь промокло от пота и прилипло к плечам.

– Ох, потри, что ли, меня чуток в ванне – видишь, как взмок. Прямо обливаюсь потом.

– Сейчас пришлю старуху вас ополоснуть. Оставайтесь сегодня на ночь – что уж вам домой возвращаться!

– Ну, что ж, ладно… Между прочим, его светлость Кира неожиданно подал в отставку. Я-то по такой жаре потащился к нему с визитом…

– Надо же!

Отика, присев на колени перед зеркалом и приспустив ворот халатика, теперь пудрила плечи, грудь и лицо. В этот момент она как раз постукивала косметической щеточкой вокруг рта, так что ответ прозвучал невнятно.

Перед купальней в коробе валялось смятое кимоно Отики, вывернутое яркой подкладкой наружу. Чуть поодаль лежал на полу свернутый в несколько колец длинный кушак оби – видно, так и соскользнул с тела.

Когда Бокуан обнаруживал такой беспорядок у себя дома, он немедленно выкатывал глаза и учинял супруге разнос:

– Ты что это устраиваешь?! Подумай о своем положении! И когда ты только перестанешь вести себя как мещанка-неряха из барака?!

Однако здесь беспорядок его нисколько не раздражал, а наоборот, нравился, придавая Отике еще больше обаяния. Переодевшись в накрахмаленный халат, он направился в гостиную с приятной мыслью:

– А все же до чего хороша, чертовка!

Отика встречала его уже во всей красе, прибравшись и положив подушки на циновки. Когда Бокуан уселся поудобнее, скрестив ноги, она вручила ему только что полученное письмо:

– Вот, пожалуйста…

Взглянув на обратную сторону конверта, Бокуан увидел, что письмо от Гондаю Сонэ, влиятельного приближенного Янагисавы.

– О-о! – протянул он и взрезал конверт.

Читая письмо, собачий лекарь переменился в лице.

– Ох, неладно как вышло! – выдохнул он с таким

выражением, будто сейчас заплачет.

– Что случилось? – испуганно спросила Отика, перестав обмахивать Бокуана веером и стараясь заглянуть ему в глаза.

– Я тебе, кажется, уже говорил… Ничего себе, удружил Янагисаве! – Пристроил я к нему одну девицу, дочку ронина, что квартирует в том бараке, в Иидамати, а она, видишь ли, повела себя дерзко, наскандалила…

Барак в Иидамати Бокуан весной задешево приобрел по случаю у прежнего владельца. Там квартировал один ронин из Этиго – жил в ужасной нищете. А Гондаю Сонэ не раз говорил Бокуану, что если будет на примете смазливая девица, то пусть приводит. Дочка ронина, даром что из бедных, была красотка. Бокуан живо с ней переговорил, сам выступил поручителем и определил девицу на службу к Янагисаве. Отике эта история была известна.

– Вот ведь негодная девка! Хозяину она приглянулась, он с ней в шутку начал заигрывать так паршивка стала перечить, нагрубила ему, опозорила, да еще в тот же день и сбежала из усадьбы.

– Да ну?! – в глазах Отики промелькнула зависть. – Экая дурочка!

– Еще бы! Совсем сдурела! Если бы послушалась, повела себя прилично, это же для нее было бы золотое дно! Это ж какая карьера перед ней открывалась, а? Какие возможности! А она… Эх, вот дуреха! Скажите пожалуйста, какая недотрога нашлась! Сбежала она наверняка к себе же домой на большее у такой фантазии не хватит. Но это у нее не пройдет! Его светлость в гневе… Надо срочно встретиться с ее папашей и серьезно с ним поговорить. Если бы эта девка вела себя прилично, мне бы тоже от его светлости что-нибудь перепало – все-таки я ее привел. Ладно, постараюсь ему растолковать, папаше этому – авось поймет. Ведь если она выйдет в люди, папаша тоже, небось, за ней потянется.

Еще не окончив свой монолог, Бокуан поднялся с циновки и приказал:

– Подавай кимоно!

– Как же так? Мы ведь уже ваше нижнее кимоно в стирку отправили.

Отика отнюдь не считала карьеру содержанки, которую она сама сделала – пределом мечтаний для девушки и потому постаралась охладить пыл своего покровителя. Лениво обмахиваясь веером, она заметила:

– Наверное, таких еще можно найти…

Придя в дурное настроение, Отика перешла в другую комнату и принялась с треском выдвигать и задвигать ящики комода. Под карнизом вился на солнце рой комаров. В саду, чуть тронутом летними сумерками, было еще светло.

– Тут откладывать нельзя. Я только схожу поговорю и вернусь, – приобняв за талию, ласково успокаивал ее Бокуан, который истолко вал неожиданную перемену в настроении Отики по-своему. Он решил, что любящая подруга расстраивается из-за того, что ее покидают ради какого-то малозначащего дела. – А на обратном пути что-нибудь вкусненькое прихвачу – угря, например.

Может быть, оттого, что горные кручи на северо-западе преграждали путь ветру, но в шесть часов вечера дневной зной еще давал о себе знать, и воздух узкой улочки, стиснутой с двух сторон домами и прикрытой навесами, так и дышал жаром. В воздухе плавал дымок лучин, которым отгоняли комаров, бил в нос застойный дух сточных канав. По счастью, Бокуан, который сам провел в таком же квартале тридцать лет жизни, особых неудобств по поводу неприятных запахов не испытывал. С фонарем в руках он бодро шагал по улочке, оставив позади управляющего.

– Сударь, сюда пожалуйте! – окликнул тот, когда Бокуан чуть было не прошел мимо нужного дома. За плетеной изгородью стояли, прижавшись друг к другу под одной кровлей, два домика-барака. Управляющий молча, наклонившись, приотворил калитку.

– Вечер добрый! Эй, господа хорошие! – окликнул он.

За бумажными сёдзи началось шевеление и замелькали какие-то тени. Слышно было, как там кто-то тихонько переговаривается. Наконец на вощеной бумаге показался силуэт в полный рост, и сёдзи раздвинулись. Из дому вышел тощий осунувшийся ронин с растрепанным узлом волос на голове, из которого свешивались какие-то патлы на бритое надлобье.

– С кем имею честь?

– Вот, привел его милость доктора Маруоку. Они желают с вами переговорить… да-с.

– А-а, что ж, добро пожаловать. Прошу прощенья, вы уж обойдите через двор – отсюда проход загорожен.

Лицо ронина выглядело изможденным, но голос его звучал бодро и решительно. Следуя за управляющим, Бокуан прошел во двор через боковую калитку. В сумраке белели цветы вьюнка. Ставни были еще открыты, и зажженный хозяином фонарь освещал тесную комнатушку площадью не более шести татами, в которой было совершенно пусто – хоть шаром покати.

– Заходите, пожалуйста.

Бокуан, с нарочито важным видом поприветствовав хозяина, зашел в комнату и, не дожидаясь дальнейших приглашений, уселся на пол. Вместо подноса с курительным прибором хозяин пододвинул ему маленькую жаровню с тлеющими углями. В свете фонаря проступал лик подлинной нищеты. Кимоно хозяина было все в заплатах, лицо нездорового серого цвета, а в глазах, сверкающих беспокойным блеском, читалась извечная робость, присущая беднякам. На вид ронину можно было дать лет сорок пять – сорок шесть.

Набивая трубку, Бокуан обратил внимание на бумажную перегородку, за которой, как он предполагал, находилась девица. Учитывая сие обстоятельство, он сказал приглушенным голосом:

– У меня к вам только одно дело, и касается оно вашей дочери…

– Слушаю вас.

– Видите ли, я хотел ей помочь, а теперь из-за этого оказался в неловком положении… Вы-то что обо всем этом думаете? Вот о чем я хотел спросить.

– Вы, значит, насчет этого дела…

Отец девушки, Соэмон Ходзуми, весь напрягся, отвечая:

– Я знаю, что Сати доставила много хлопот его светлости. Однако ж я отправлял ее служить согласно правилам и установлениям… Хоть мы люди бедные, незнатные, а все ж самурайского рода. Послушал я, что она рассказывала… Конечно, на службу к его сиятельству устроиться было нелегко, но я так решил, что больше мою дочку туда служить нипочем не пошлю. Прежде хотелось бы от его сиятельства услышать какие-то объяснения. Сати вернулась домой сама не своя, даже не поздоровалась – вовсе на нее не похоже… Нет уж, спасибо, увольте от такой службы!

Поскольку все было высказано открыто и даже слишком определенно, Бокуан не знал, как ему приступить к делу. Да вправе ли какой-то жалкий ронин такое говорить о его светлости?! Бокуан в этом сомневался. Однако собеседник говорил убежденно. Казалось, от сознания собственной правоты к нему вернулась смелость. Кровь бросилась ему в лицо, дыхание участилось.

– Но послушайте, любезный, – возразил Бокуан, вы же имеете дело не с кем иным, как с его сиятельством Янагисавой. Даже если вы изволите шутить, и то это чересчур…

– Шутить?! – глаза Соэмона сверкнули грозным огнем, но он, казалось, сразу же спохватился и продолжал ровным голосом, но решительно и твердо:

– В общем, может, я и повторюсь, но скажу еще раз: больше я свою дочь туда служить не пошлю. Причины объяснять вам не буду. Хотелось бы также, чтобы притязания его светлости на этом закончились.

Бокуан слушал ронина то краснея, то бледнея. Он ведь предполагал, что девица, видя, в какой нужде пребывает ее родитель, беспрекословно согласится на все, а тут… Что и говорить, ответ был неожиданный.

– Чушь! – невольно сорвалось у него с языка.

– Что?!

– Может быть, я бы со всем и согласился, если бы не я рекомендовал вашу дочь. И в каком же виде вы теперь меня выставляете?! Да поймите же, что это сам Янагисава! Он птицу на лету

остановит! Его могуществу нет пределов!

Бокуан был уверен, что приведенного аргумента вполне достаточно. На лице у него при этом отразилось благоговение.

– Подумаешь! – бросил ронин. – Соэмон Ходзуми еще не так низко пал, чтобы посылать свою дочь на унизительную, грязную службу. И вам я такого обещания не давал.

От подобного афронта Бокуан вконец опешил и некоторое время только шевелил губами, не в силах сказать что-то связное. Тут вмешался управляющий по имени Гэнроку:

– Вы, сударь, конечно, верно сказать изволили. Однако же подумайте немного, взгляните на дело по-другому. Оно так, всем известно, что господа самурайского происхождения отличаются благородными манерами, да только, осмелюсь доложить… Нельзя же быть таким твердокаменным. Я ведь что хочу сказать… Вы, прошу прощенья, погодите немного, не горячитесь… Мы ведь тоже с женушкой моей все толкуем… Ежели сравнить, так вы, господин Ходзуми, по нынешним временам человек, прямо скажем, выдающийся. И отчего только такой замечательный человек обречен горе мыкать, жизнь влачить в нищете?! Да-с… Так ведь господин доктор вас обидеть не хотел. Напрасно вы изволите сомневаться в его добрых намерениях. Никто вам ничего дурного не предлагает. Вы подумайте хорошенько – может, чего и надумаете. Сами принарядитесь в приличное платье… Вон, в народе все только и судачат о карьере госпожи Макино: она ведь не просто наложницей при его высочестве, можно сказать, до положения жены поднялась!

– Замолчи! Замолчи! – побагровев, воскликнул Соэмон, у которого от таких речей лопнуло терпение. – Да чтобы я согласился на такое грязное дело! Вот что, проваливайте-ка подобру-поздорову, а ежели сами не уйдете, я вас обоих вышвырну!

– Ну и дела! Зарубит еще, чего доброго! – испугался Бокуан.

Однако Гэнроку, посмеиваясь, встал, подобрав полы легкого кимоно, повернулся к Соэмону тылом и выставил свой заголенный волосатый зад:

– А ну, давай, руби! Я тоже не кто-нибудь, а Гэнроку Исия! Ишь, грозить вздумал! Поди-ка с задницей моей справься сначала! Говорят, Гэнроку скряга, да для такого героя ничего не жалко! Все, давай-давай! Кухонный нож-то есть? Давай, руби, может, хоть после этого остынешь слегка! А ну, давай, говорю!

Стоявший рядом Бокуан с ужасом наблюдал, как у него на глазах разворачивается скандал, чреватый кровопролитием, поскольку Гэнроку, как видно, вконец распоясался, позабыв о приличиях.

Тем временем обитатель соседнего дома, с виду – молодой мужчина, зажег курительницу от комаров и вышел на веранду, обмахиваясь веером. Ночь была душная, и спать совсем не хотелось.

Гэнроку орал так громко, что заинтересованный сосед спустился во двор, подошел к забору и заглянул через него. Крики его долетали через изгородь на улицу, так что и прохожие в переулке, наверное, останавливались послушать. Сочувствие шевельнулось в его груди.

Мужчину звали Дэнкити Омия. Он числился ремесленником и переехал в этот дом всего десять дней назад, но в действительности под личиной горожанина скрывался Сёдзаэмон Оямада, в прошлом вассал дома Асано.

– Да ладно уж, Гэнроку, не горячись так. Ты бы поговорил по-хорошему… – пытался успокоить своего разбушевавшегося спутника Бокуан, но тщетно.

– Как же! С таким, небось, по-хорошему не договоришься! Он, вишь, норовит человеку на глотку наступить! Пусть меня зарубит, пусть! Он может, я знаю! Что ж, плохо ли погибнуть от руки самурая?! Можно считать, что жизнь прожита не зря!

– Да погоди ты! Погоди! – уговаривал Бокуан, прикидывая, что, если дело дойдет до стычки, то все его планы пойдут кошке под хвост и те дела, которые еще можно было бы сейчас уладить, станет уладить невозможно. Он уже немного жалел о том, что взял с собой этого скандалиста.

Соэмон, сообразив, что просто зарезать кого-то

все-таки не то же самое, что зарубить на поединке, на время был повергнут в смущение воплями противника: блеф его не удался и теперь он, схватившись за меч, только свирепо пялил глаза на Гэнроку.

– Иди-ка отсюда! – позабыв о правилах приличия, сдавленным голосом прошипел Бокуан, хлопнув Гэнроку по плечу.

– Во… вот ведь каков нахал! Вы уж меня извините, сударь, не сдержался. Ладно, сегодня на этом закончим, пожалуй. Можем и уйти.

– Только вот…

– Что «только вот»? Иди, иди! – напутствовал его хозяин, все так же грозно глядя на управляющего, но при этом будто бы даже подмигнув.

Гэнроку с кислой миной спустился во двор с веранды и пошел прочь. Порядком струхнувший Бокуан, суетливо потирая руки, приговаривал:

– Надо же, вот балбес какой! Я-то хотел все по-хорошему уладить, да где там! С таким грубияном каши не сваришь…

– Что уж теперь!

– Нет, вы, наверное, сердитесь, что я его привел… Примите мои извинения.

– Да нет, это я должен извиняться. Мне даже слушать от вас такое неловко… Я ведь лишнего себе позволил – нехорошо получилось…

– Ну, вообще-то вы правильно держались!

После того как Бокуан принес извинения, на том можно было бы распрощаться, но этого не произошло. Бокуан, успокоившись, вытащил чубук и, будто бы впав в угрюмое оцепенение, принялся неторопливо раскуривать трубку. Некоторое время Соэмон тоже сидел в мрачной задумчивости, не произнося ни слова.

Наконец Бокуан несколько приободрился. Он помолчал, пуская струйки сизого дыма.

– Что-то я засиделся… Этот Гэнроку, конечно, тут вел себя безобразно. Но, может быть, в конце концов вы все-таки соизволите передумать, – наконец сказал Бокуан, выбивая из трубки пепел и постукивая чашечкой чубука о края жаровни.

Обращение, что и говорить, было вежливое, даже заискивающее.

– Ну, вот что… – начал Соэмон с таким видом, будто хотел сказать: «– Опять вы за свое!» – Может, вы и хотели как лучше, но разговор на этом окончен.

– Это ваше последнее слово? – с убитым видом спросил Бокуан. – Значит, напрасно я старался, все попусту? Ну, коли так, мне здесь больше делать нечего.

Тем не менее уходить он не торопился.

Глядя из-за изгороди, Сёдзаэмон Оямада видел, что, столкнувшись с упорством хозяина, медицина оказалась бессильна. После этого разговор принял совсем другое направление, и к больной теме уже не возвращались. Свидетельством тому можно было считать требование Бокуана поскорее заплатить просроченную плату за квартиру и перебраться куда-нибудь еще, освободив помещение. Правда, это бесцеремонное требование Бокуан высказал весьма мягко, подбирая соответствующие выражения. Однако, как показалось Сёдзаэмону, хотя домовладелец и прикидывался обходительным, здесь-то и проявлялась его истинная сущность: он просто не мог удержаться от того, чтобы жестоко не уязвить собеседника.

В сердце молодого самурая вскипело негодование. Он уже хотел зайти к соседу, бросить на стол деньги и сказать, чтобы тот завтра перебирался на другую квартиру, но решил, что такое вмешательство будет выглядеть слишком навязчивым и в данный момент поддаваться благородному порыву, пожалуй, не стоит.

Сосед, должно быть, только притворяясь спокойным, отвечал, что все сделает как сказано, и на том распрощался с Бокуаном, после чего с грохотом стал задвигать ставни-амадо. Сёдзаэмон потихоньку покинул наблюдательный пост у изгороди и возвратился к себе на веранду. Народ, собравшийся в переулке у ворот, тоже понемногу расходился, стараясь не шуметь, – только иногда поскрипывали под ногами рассохшиеся доски, покрывавшие сточные канавы.

Вскоре после того во мраке над кровлями бедного квартала, что смыкались и наслаивались друг на друга, по-летнему яркой россыпью загорелись звезды Серебряной реки, бескрайнего Млечного Пути. Сёдзаэмон, сидя на веранде и обмахиваясь веером, невольно прислушивался к тому, что делается в доме у соседа. Оттуда доносился приглушенный плач девушки и бранчливый голос ее отца, бросавшего раздраженные отрывистые упреки. Сёдзаэмон снова не мог сдержать негодования, вспомнив о бессовестном домовладельце. Ведь сосед по своему положению не так уж отличался от него самого. Такой же, в сущности, ронин. Как знать, может быть, и сам он, Сёдзаэмон, когда-нибудь так же будет горе мыкать…

Сейчас вся жизнь Сёдзаэмона подчинена одной цели: он должен дождаться того дня, когда свершится месть. В какую бы страшную нищету он ни впал сейчас, мысль о мести придает ему силы, чтобы с улыбкой встретить бедность, вынести любые испытания. Но каково тому ронину, у кого нет такой одухотворяющей цели, тому, кто влачится по жизни в напрасных мечтах когда-нибудь найти себе нового сюзерена? В какую бездну унижения и убожества он ввергнут!

На изгороди, отделявшей его двор от соседского, Сёдзаэмон заметил белые цветы. Это девушка из соседнего дома перебросила через плетень лозы, на которых раскрылись белые чашечки вьюнка. Это она осветила ночную мглу сада прелестными белыми цветами. Печальная девушка с омраченным челом… Отчего-то мысль о девушке не давала ему покоя… Постель была расстелена, сетка от комаров натянута… Так тому и быть, – решил Сёдзаэмон. – Завтра посмотрим, как там оно получится… Если ничего другого придумать не удастся, предложу им деньги.

С этой мыслью он отогнал назойливого комара и забрался под сетку.

Глава 27. «Зарево»

На следующий день снова парило с самого утра. Сёдзаэмон плохо спал и проснулся на рассвете. Он уже собрался вставать, когда из соседнего дома донесся звук отодвигаемых ставней-амадо. Сразу же вспомнились нерадостные события, свидетелем которых он невольно стал накануне вечером. Хотя эти люди были посторонними, мысль о них не давала Сёдзаэмону покоя. Конечно, денег дать можно, но ведь с соседом они почти незнакомы, только приветствиями иногда обмениваются. Хорошо ли это – ввалиться ни с того ни с сего в дом, начать расспрашивать, нуждается ли он да не помочь ли?.. Как-то неловко получается, да к тому же ведь сосед как-никак самурай, так что лезть к нему с такими бестактными разговорами…

Сёдзаэмон совсем извелся от своих размышлений и в конце концов, решив ничего не предпринимать, тоже принялся отодвигать ставни.

Лучи утреннего солнца пригревали высохшую землю на обрывистом склоне горы. Небо, несмотря на ранний час, уже сияло прозрачной голубизной. Погода стояла безветренная. С улицы слышались скрип тележных колес, шаги и голоса начинала звучать обычная мелодия городского квартала.

Повседневные занятия Сёдзаэмона состояли в том, чтобы, встав поутру, умыться, побаловаться табачком и вслед за тем отправиться бродить по лавкам в центре города с видом праздношатающегося щеголя. Ел он, как правило, вне дома, не желая ничем осложнять себе жизнь. Дом служил ему в основном только для ночлега, и сколько еще придется квартировать в этом месте, сказать было трудно, так что у него не было никаких оснований для того, чтобы привыкнуть и привязаться к своему жилью. Пока ему было не дано угомониться и осесть где-нибудь надолго. В сущности, ему было безразлично, где жить и чем заниматься. Он жаждал одного – как можно скорее отомстить негодяю.

Этим утром он, как обычно, прихватил на кухне нехитрую бадью и отправился на улицу за водой к общественному колодцу. Там Сёдзаэмон случайно и встретился с девушкой из соседнего дома. Завидев его, девушка застенчиво потупилась и, слегка поклонившись на ходу, поспешила скрыться за калиткой.

Немного огорчившись такому невниманию, Сёдзаэмон набрал в бадью воды и принялся умываться. Вдруг ему послышались шаги за спиной. Обернувшись с мокрым лицом, он увидел, как юный помощник того самого домоуправляющего Исия, что заходил накануне вечером, идет к соседской калитке. Зачем он

явился, сомневаться не приходилось.

– Эй! – повелительно окликнул визитера Сёдзаэмон, невольно вспомнив о своих самурайских корнях. – Эй, любезный, есть один разговор. Зайди-ка ко мне.

– Э-э… Попозже зайду, – проблеял юнец.

– Нет уж, изволь прямо сейчас, сначала пожалуй-ка сюда! – подавив усмешку, внушительно сказал Сёдзаэмон, увлекая парня к себе в дом.

– Ну, давай-давай, входи.

– Слушаюсь, – отвечал посланец, как видно, обуреваемый мрачными предчувствиями.

Парень был толстый, дебелый и сложением напоминал мальчишку-силача Кинтаро из детской сказки. При этом похоже было, что на голову он слабоват.

– Деньжат получишь! – сказал Сёдзаэмон.

Невольно улыбнувшись, Сёдзаэмон полез под москитную сетку и вытащил из укромного места кошелек.

– Вот, это все для тебя!

– Благодарствую.

– А теперь побудь-ка здесь немного. Ты ведь пришел у соседа плату за жилье получить?

– Так точно.

– Ладно, будет тебе плата. Только сначала мне

надо одно дело сделать, а ты пока здесь сиди, понял?

– Ага.

Парень, должно быть, по звону монет убедился, что в кошельке есть деньги, и теперь готов был вести себя смирно.

Сёдзаэмон торопливо накинул кимоно, сам вымученно посмеиваясь над тем, что лезет не в свое дело. Однако, раз уж ввязался в эту игру, надо было идти до конца. Он набрался храбрости, и, повязывая на ходу пояс, вышел во двор.

– Жди здесь, я скоро! – бросил он на прощанье парню.

Гэнроку Исия торговал камнем. В это утро как раз прибыл воз щебня с реки Тама, и Гэнроку отрядил молодых приказчиков расчистить место, оттащить валуны и отгрести в сторону гальку.

Солнце пригревало не на шутку. Спины парней, сбросивших полотняные куртки, блестели от пота. Сам Гэнроку тоже иногда брался им помогать. Галька на солнцепеке раскалилась так, что не притронуться. Тут за воротами показался малый, которого Гэнроку послал с утра получить у давешнего ронина плату за жилье. Заранее было ясно, что он вернется ни с чем. Гэнроку и посылал-то парня только на разведку, а уж потом намеревался собрать всех приказчиков и подмастерьев и двинуть в бой главные силы.

– Ну что? Небось, денег не отдал?

– Отдал.

– Что? Отдал? – поразился Гэнроку. – Неужто все?

Парень молча достал и передал хозяину плату за пять месяцев. Гэнроку с ошеломленным видом пересчитал деньги. Все сходилось. Больше того, сверх долга постоялец еще оплатил и всю сумму за этот месяц…

– И раз! И раз! – летели в ясное небо голоса парней, отгребавших камни.

– Вот ведь! Все-таки отдал, значит… – проговорил наконец Гэнроку с таким выражением лица, будто возлагал на посыльного вину за то, что ронин все-таки расплатился с долгами.

Такой поворот событий начисто разрушал козни Бокуана, в которые тот посвятил Гэнроку вчера вечером. Бокуан рассчитывал, что ронин все равно за проживание заплатить не сможет, и тогда его можно будет не мытьем, так катаньем заставить снова послать дочь на службу к Янагисаве, как бы ни была противна обоим такая мысль.

– Так это… хозяин, – начал посыльный, – он, значит, сказал, что побудет в доме еще дня три-четыре, пока подыщет новое жилье.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь, пускай… – сказал Гэнроку и сразу поправился: – Но только после того, как доложу обо всем его милости Бокуану.

Он полагал, что едва ли Бокуан сможет отказать при подобных обстоятельствах. Не приходилось, однако, сомневаться, что собачий лекарь рот разинет от изумления, услышав такие вести. Впрочем, это соображение не могло успокоить Гэнроку. Когда гальку отгребли в сторону и, затащив во двор воз, стали разгружать щебень, Гэнроку все повторял про себя:

«– Вот дубина-то!»

Его до невозможности раздражали манеры этого выскочки Бокуана, державшегося с таким надутым видом. И вообще все выглядело странно. Этот ронин, который каждый месяц просил отсрочки и все не мог заплатить ни гроша, теперь вдруг вносит плату за пять месяцев. Что-то здесь не то. Мог ведь просто отказаться платить и отослать посыльного ни с чем… Только вчера, он, Гэнроку, перед этим гордецом зад заголял, а теперь, выходит, все уже забыто…

– Эй, хозяин! – послышалось от ворот.

Гэнроку оглянулся и увидел молодого человека по фамилии Омия, который квартировал в доме по соседству с тем самым ронином.

– Так получается, что мне надо срочно переезжать на другое место – дня через три-четыре съеду, – сказал Омия, немало удивив тем Гэнроку.

– Как это?! – воскликнул он, но, заглянув в глаза посетителю, по его ироничному взгляду понял, что всему причиной вчерашний скандал – молодой человек, хоть к делу отношения и не имеет, верно, взъелся за вчерашнее и решил

съехать с квартиры.

– Да пожалуйста! – с напором ответствовал Гэнроку. – И нечего долго тут засиживаться! Съезжайте поскорее!

От такого ответа настал черед дивиться Сёдзаэмону. После того как недовольный «кварти рант» – удалился, Гэнроку, почувствовав необычайный прилив сил, накинулся на щебень и, сбросив куртку, вместе со всеми принялся бешено орудовать лопатой. Про себя он решил, что с Бокуаном ему не по пути и рано или поздно дело кончится ссорой.

В Ямасине тоже лето стояло сухое и жаркое. Кура носкэ купил небольшую крестьянскую усадьбу поодаль от города, в горной деревушке. Вокруг были леса и бамбуковые рощи. Горы утопали в пышной зелени. Когда он порой засыпал, утомившись от чтения, бывало, будили его трели соловья. К пению соловья примешивалось неумолчное верещанье цикад – казалось, сами лесистые склоны звенят в полдень. Прочный деревенский дом с большими соломенными стрехами, затенявшими сёдзи, был весь наполнен дыханием ветра, навевающего прохладу и тихонько колышащего свиток в нише-токонома.

Кураноскэ с просветленной душой вкушал отраду уединения. Заварив чаю, раскрывал любимую книгу. Когда уставал, отрывался от чтения, переводил взор на развесистые клены и стройные павлонии. Прилетали пичуги, вились на солнце среди похожих на звезды цветов портулака, склевывая жучков и букашек у корней. Поселившись в этих благодатных краях, Кураноскэ впервые стал замечать, что казавшиеся прежде такими обыкновенными деревья, оказывается, имеют свое лицо, у каждого своя неповторимая сущность. Порой, глядя сквозь листву дерева на солнце или созерцая пепельно-серое облачное небо, он словно сам становился этим деревом, вместе с ним радовался или погружался в печальное безмолвие, и казалось, будто листва на нем тихонько колышется, шепчет о чем-то своем.

Для Кураноскэ все это было открытием. Сколько же еще подобных тайн, мимо которых мы обычно проходим не замечая, сокрыто в этом мире, в котором мы живем? – Наверное, чем долее вкушаешь плоды познания, тем яснее будет проявляться глубокое, сокровенное чувство единения с природой.

Особенно любил Кураноскэ цветы пиона. Может быть, оттого, что пышное великолепие уходящей уже в прошлое эпохи Гэнроку щедро напитало его душу любовью к изобильной красе. Было в этих раскрывающихся под лучами солнца роскошных цветах что-то созвучное его душевному настрою. Еще с той поры, когда он жил в Ако, Кураноскэ всегда выращивал у себя в саду пионы. Перебравшись в Ямасину, с горечью в сердце он перевез сюда любимые цветы и посадил во дворе на новом месте, выбрав хорошо освещенный солнцем уголок, и добавив новых клубней. Нередко можно было видеть, как Кураноскэ с помощью жены и детей поливает и окучивает цветы. К усадьбе Кураноскэ прикупил большой участок земли, пригласил из Киото плотников и заказал им флигель по своему вкусу. Кто бы ни посмотрел сейчас на него со стороны, любой сказал бы, что этот человек собирается коротать остаток дней с женой и детьми в приятной праздности.

Между тем из Эдо в тот день прибыло еще одно письмо.

«Мы понимаем, что вы, командор, сейчас заняты улаживанием дел по наследованию с князем Даигаку. Однако ж осмелимся спросить, собираетесь ли вы все же по окончании сих дел исполнить волю нашего покойного господина? Все мы, будучи в прошлом осыпаны бесчисленными милостями, ныне стыдимся своего самурайского звания. Мы совершенно уверены, что лишь горько скорбя в глубине души, мы одним этим не исполним нашего долга вассальной верности. К тому же князь Даигаку, похоже, принять нас под крыло не может, и клан наш с ним не соотносится. Так что господином нашим остается по-прежнему лишь Опочивший в Обители Хладного Сияния. Покойный господин сам был хорош собою и достойно возглавлял славный род, но прискорбный рок судил ему в одночасье всего лишиться, и вот теперь его дух томится гневом и печалью в мире ином. Если вассалы его не отомстят злодею, а будут лишь заботиться о том, как обустроить дела родича покойного, князя Даигаку, все неизбежно будут говорить, что ронины клана Ако домогаются лишь одного – чтобы князь Даигаку возглавил клан и принял их под свою опеку, – но ведь это не согласуется с Путем самурая, не так ли?»