Текст книги "Джейн Спитфайр. Шпионка и чувственная женщина"
Автор книги: Аугусту Боал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 9
Тройное интервью Джейн Спитфайр: смерть Мессии
Джейн вприпрыжку вернулась к себе и вызвала посла, трех своих друзей, четырех референтов и других сотрудников посольства.
– Мне нужны две девушки, эфиопка и русская! Немедленно! Которым можно полностью доверять! И красивые!
Представьте себе всеобщее уныние. Где найти русскую, заслуживающую доверия? И эфиопку – любую, даже не заслуживающую доверия? Нигде!
Джейн изложила свой план. Но все казалось безнадежным. Русская, еще туда-сюда… Но сильно под вопросом. Однако эфиопка – это уж слишком!
Когда Джейн приходила в отчаяние, ее мозг работал не так хорошо. Старый Мессия ухватился за идею дать интервью трем девушкам сразу. И оно должно состояться.
Как же найти выход?
Лучшие решения приходят оттуда, откуда их не ждут. Джелли, потерявши пару зубов в истории с лжекореянками и еще не совсем оправившийся, попросил слова. Так как его мучили сильные боли, он был краток:
– По-моему, ты должна отправиться одна, Джейн…
– Как это? – встревожилась та.
– Ты ведь закончила Королевские курсы драматического искусства в Лондоне и Актерскую студию в Нью-Йорке. Попробуй исполнить роли двух других девушек. Это несложно.
– Думаешь, получится? – засомневалась Джейн: авантюра казалась ей слишком уж необычной.
Посол захлопал в ладоши, как маленькая девочка, предвкушая сцену: успех или провал, неважно, – в любом случае он просмакует потом каждую деталь. Джейн слабо запротестовала, утверждая, что она слегка не в форме, но затем дала себя убедить. Это должно было стать самым рискованным приключением в ее жизни. И во многом заманчивым: отдаться человеку, уверенному, что он обладает сразу тремя женщинами. Три стиля в сексе? Легко: Джейн знала больше трехсот.
Следующие несколько часов она провела у себя, вспоминая читанного когда-то Станиславского, проглатывая трактаты по макияжу, сценическим позам, движениям и костюмам, истории Эфиопии, чтобы расслабиться – две-три книги по шпионажу.
– Всего за несколько часов? – изумитесь вы.
Но Джейн Спитфайр была асом быстрого чтения.
Старый Мессия (старый сатир) сидел на постели, занимаясь йогой, одетый только в кимоно. У каждого свои увлечения. В дверь постучали.
– Войдите.
Вошла Джейн, ослепительнее, чем всегда.
– А подруги… близкие? – вздохнул старик.
– Будут. Но сначала хочу поговорить с вами наедине… это очень личное, – и Джейн разделась.
Президент не заставил себя упрашивать. Он схватил шпионку за волосы, грубо, но не без нежности, поцеловал в губы, тяжело дыша, и объявил, что янки – его единственная настоящая любовь. Он не может это сказать в присутствии своих помощников – только с глазу на глаз. Он воспел хвалу тонкому аромату ее тела и тонкости языка Шекспира. Английский язык – так уверял он – был доведен американцами до телеграфного совершенства; им надо было бы оккупировать всю Мексику, всю Америку от края до края, а не только подыскивать места для военных баз; поставить под контроль не только экономику соседних стран, но вообще всю жизнь в них. Ну и так далее. По его словам, он прочел впервые «Дон Кихота» по-английски, так что оригинал показался ему потом довольно бледным…
Президент был, иначе говоря, сражен наповал.
Джейн возбуждала его, как только могла. Он пытался ухватить ее, но женщина ускользала. Старик скинул с себя кимоно и стал голым преследовать Джейн, прыгая по постели. Она сделала вид, что упала на пол, залезла под кровать и попросила минутку времени. Тот согласился. За эту минуту Джейн – единственным зеркалом было ее воображение – с помощью мелких трюков (парик, накладные ресницы и тому подобное) преобразилась в прекрасную и холодную Ирину. Такая же красивая, как Джейн, только ледяная.
Мессия пожелал продолжить увлекательную игру в прятки. Из-под кровати вынырнула Ирина.
– Кто вы?
– Ирина Плисецкая. Я влюбилась в тебя, старый неотесанный мужлан! Хочу заняться с тобой любовью!
– А, это вы близкая подруга… этой самой….
– Именно так.
– Значит вы в курсе.
– В курсе всего!
Президент не заставил себя упрашивать. Он хватал женщину за грудь, за ляжки, целовал ее пупок, уши, в разные места, то повыше, то пониже, и так, между поцелуями, поведал о своем преклонении перед Марксом и Энгельсом, перед Лениным, перед мужеством русского народа и его великого героя маршала Тимошенко, спасшего человечество от бича нацизма и тем самым изменившего ход истории. И воскликнул:
– Будущее за социализмом!
Каждые три-четыре минуты Ирина повторяла:
– Моя любовь. Люблю тебя. Моя любовь. Люблю тебя, – довольно-таки монотонно. Потом, после энергичного совокупления, попросила:
– Один момент!
– Что такое?!
– Мне нужно в ванную. Я забыла о своей диафрагме!
– Давай, моя девочка, возвращайся быстрее… Хочу, чтобы моим единственным наследником стал народ.
Женщина удалилась. Старик, пуская слюни, нервный, возбужденный, проглотил за это время несколько таблеток, три ложки сиропа против кашля, витамины от A до Я, омолаживающий препарат и не забыл о средстве против преждевременного семяизвержения, запив все это полулитром вина – подкрепляющего средства. Он еще не успел проглотить все необходимое, когда на пороге ванной возникла черная богиня, обладательница лучшего тела за всю историю человечества. Потрясающе! Старик едва не упал в обморок.
И снова Джейн!
Как она выкрутилась? Легко: при помощи тонкой черной пленки, плотно прилегавшей к ее телу во всех местах. Никто не отличил бы ее от настоящей негритянки.
– Кто ты, прелестная эфиопка?
– Я Индира, – раздался низкий голос, непохожий на голоса двух других девушек. – Я люблю тебя, потому что ты любишь Индию и все страны третьего мира!
Станиславский пришел бы в восхищение (больше от игры, чем от текста).
– Кто, если не я, придумал эту историю про третий мир? Нам надо соединиться против обоих империализмов, моя крошка! Обрати внимание: соединиться!
Он говорил, хватая «негритянку» за разные места, разглагольствовал, крепко сжимая ее в объятиях. Та не отставала, оказываясь то сверху, то снизу, опять сверху и опять снизу, пуская в ход руки и ноги, пальцы и язык. Взад-вперед, взад-вперед. Беседа не прекращалась, и он объяснял, – а она слушала – что развивающиеся страны, как бараны, должны сойтись в стадо и дать отпор империалистическим волкам, он говорил и вставлял, вставлял.
Истинное безумие. Оба проявили себя очень хорошо. Но внезапно Индира схватила старика за шею, и полились упреки:
– Все это правда! Но ты не покушаешься на экономические интересы империалистов у себя дома – это тоже правда! Ты ничего не конфисковал, ничего не национализировал! Ты позволяешь американцам беспрепятственно закабалять свою страну.
Президент включился в игру:
– Да, признаю, это так. Но зато я создал замечательную ситуацию, при которой рабочие борются исключительно против иностранного капитала!
Словно по мановению волшебной палочки, эфиопка соскользнула с постели. Мессия попытался ее настичь, но уже из-под кровати, с другого края, вылезала соблазнительная, бесподобная Марикита Са, совершенно обнаженная.
– Ах ты злодей! Ты это сделал, чтобы рабочие боролись против нас? Против наших законных империалистических интересов? Негодник! И притворяешься добрым дядюшкой!
На какую-то долю секунды тот застыл в замешательстве. Но хладнокровие тут же вернулось к нему:
– Да, ситуация с рабочим движением у нас замечательная! Она создавалась в интересах буржуазии. Никаких революционных поползновений. Единственная наша забота – увеличение зарплат и продолжительности отпусков. Это отдаляет зловещий призрак коммунизма. Более того: существует множество различных профсоюзов, чтобы рабочие были разделены. Соперничество. Понимаешь? Я сделал так, что рабочий класс в этой стране станет сознательным не раньше, чем через двадцать лет после моей смерти.
Слова били из него ключом. Он говорил, и целовал, и хватал, и обнимал. Оргазм не замедлил себя ждать. Джейн, мускулистая, извернулась и прыгнула на него сверху, так что Мессия, потеряв равновесие, упал лицом в подушку.
– Отпусти меня, Марикита!
– Я не Марикита, я Ирина!
– Ирина??? Так ты слышала, что я говорил ей?!
– Все слышала! Итак, ты создал эти чудовищные профсоюзы? С культом твоей личности и продажными лидерами? Как ты мог?
– Да, это правда! Но база профсоюзного движения осталась нетронутой – это тоже правда! И благодаря ей мы освободимся от коррумпированных лидеров!
Джейн отпустила его и вновь превратилась в Марикиту. Президент перевернулся на спину и начал свою очередную речь:
– Видишь ли, моя прекрасная холодная Ирина… – и каково же было его замешательство, когда он снова увидел ту, другую!
– Какая еще Ирина? Какая прекрасная и холодная? Это я, Марикита Са! Что скажут мои читатели в Майами, когда узнают, что ты избавишься от профсоюзных лидеров? Опять против нас? Изменник! Жалкий предатель!
Так все и продолжалось, словно театральная пьеса. Персонажи говорили и кончали одновременно. Джейн Спитфайр кончала сразу за троих: за Ирину, Индиру и отважную Марикиту, кубинскую беженку.
СЦЕНА ПРОИСХОДИТ В ПОСТЕЛИ. ДЕЙСТВИЕ: МНОГО СЕКСА! НИКАКИХ ЗАПРЕТОВ! НЕСЛЫХАННО! НЕОБЫЧАЙНОЕ РАЗНООБРАЗИЕ ПОЗИЦИЙ!
МЕССИЯ (не останавливаясь, чтобы перевести дух): Именно поэтому, дорогая Марикита, я и сохранил буржуазную армию: она будет защищать священные интересы империализма! Вы сможете забрать все, что хотите. Армия подавит рабочие волнения в самом зародыше, решительно и энергично!
ИНДИРА (вылезая из-под кровати, куда только что уползла Марикита): Что скажут читатели «Эфиопиан Геральд», когда узнают, что вы, немощный старик, сохранили буржуазную армию, чтобы безжалостно подавлять рабочие волнения?! (Бьет его по лицу вышеупомянутой газетой и исчезает под кроватью.)
МЕССИЯ: Вы забываете, милая креолка, что зато я создал другую, партизанскую, армию!
ДЖЕЙН-МАРИКИТА (величественно выходя из-под кровати, ослепительная как никогда раньше): Ах, так вы создали все это войско бандитов и насильников?
МЕССИЯ: Нет, бандиты мне не подчиняются…
ДЖЕЙН: Это вы раздували народные волнения?
МЕССИЯ: Но зато я сделал так, что они выполняют лишь мои приказы! А я никогда не прикажу ничего, что идет вразрез с интересами моих добрых американских друзей…
ИРИНА (появляясь с другого края кровати, вся дышащая холодом сибирских степей): Ах вот как? Сволочь!!!!!!!
МЕССИЯ (не в силах сдержать оргазм и тревогу, три женщины кажутся ему тридцатью, которые беспрестанно появляются из-под кровати, из простыней, из одеял, из прозрачных покрывал): Ради Бога! Больше не могу! Соединимся! (Конвульсивно всхлипывает.) Я больше ничего не прошу! Ирина, Индира, Марикита! Соединимся! (Похоже, он бредит.) Все объединимся под моим образцовым руководством! Мелкие разногласия больше не важны! Объединимся все под моими знаменами, под моими портретами, подо мной! Все едины. Я приказываю! Народы объединятся в нации, нации в континенты, континенты – во Вселенную, покорную моей воле! (Близость оргазма заставляет его терять чувство меры.) Это займет сто лет, двести, какая разница? Главное – что весь мир будет единым, у моих ног!(Выгибаясь, тяжело падает на Джейн.) Главное – это всеобщее единство под моим просвещенным руководством. (Ритмичные конвульсии). Я несменяем! После меня – хаос, гражданская война, потоп, чума, Содом и Гоморра, Помпеи, землетрясения, цунами! (Он начинает ощущать райское блаженство оргазма.) Всегда, всегда, всегда… Я – вождь, я – дуче, я – фюрер… Команданте… Царь царей! Император императриц! Я… вечен… (Здесь драма вновь становится романом.)
Он извергал из себя сперму и вместе с ней – свои настоящие и будущие титулы, реальные и воображаемые. Глаза его, похоже, ничего уже не видели. За словом «вечен» последовал вопль – и губы его перестали шевелиться.
Старый Мессия перешел безостановочно от высшего наслаждения к полнейшей неподвижности.
Так он и умер: внутри Джейн Спитфайр. Наслаждаясь.
Мессия хотел всего, но закончилось это плачевно. Невозможно заниматься любовью с тремя юными девушками, равно прекрасными… но отстаивающими противоположные идеологии.
Освободиться от Мессии стоило Джейн некоторых трудов.
Но она освободилась.
Восхищенная своими артистическими способностями. И было чем восхищаться.
Глава 10
Джейн Спитфайр посещает страну, пребывающую под анестезией
– Наш отец умер! – шумел народ на улице.
Все рыдали.
За семь дней траура было пролито ровно 7 753 375 537 753 слезы. То были слезы искренней скорби. Иногда – слезы страха. Известное зло предпочтительнее неизвестного блага. Что-то случится? Как бы то ни было, наседка прикрывала всех своими крыльями – уток, лебедей, гусей. Теперь все остались сиротами. Начнется борьба внутри страны. Жестокая, безудержная борьба. Кто станет наследником харизматического вождя? В эту ночь обязанности президента перешли к Вице-Мессии.
Мессия умер – да здравствует Вице-Мессия!
Христос творил чудеса, но Петр был неспособен ходить по водам и все время тонул. Ждать ли чудес от Вице-Мессии? Ожидание без надежды, принуждение себя к слепой вере…
Народ рыдал на улице. «Мой отец умер», – плакал девяностолетний старец. «Что с нами будет?» – задавала вопрос пара молодоженов. Выстраивались очереди – только чтобы взглянуть, к гробу не подпускали, – у зала, где покоились бренные останки того, кто был надеждой нации не одно десятилетие.
«Что теперь?» – спрашивал себя целый народ.
Все вышедшие на улицу, раньше сплоченные воедино под широкими крыльями, вели себя как будущие враги. Противники, которых покинул судья, обреченные отныне на братоубийство. Никаких тормозов! Никакой власти! Никакого отца. И поэтому все плакали: они стали сиротами!
Джейн это не волновало. Для нее смерть была чем-то быстрым и чистым. Она привыкла убивать и уворачиваться от смерти. Привыкла видеть смерть рядом с собой, не заглядывая ей прямо в глаза. Вечно убегая от нее. Умер – похоронили, и жизнь продолжается. Такова была ее прагматичная философия.
К чему рыдать? Слезами горю не поможешь.
Народ ее не понимал и рыдал по-прежнему, считая, что от этого что-нибудь да улучшится. Очередь росла. Люди выходили из-за столов в ресторанах, не закончив есть, и становились в нее. Официанты, повара, кассиры, все оставляли работу и тоже становились в очередь. Цемент без толку затвердевал на стройках; в магазинах продавцы оставляли двери открытыми; водители тормозили автобусы и выпрыгивали из них вместе с пассажирами, плача хором, чтобы тоже встать в очередь. Мясники оставляли куски мяса, облепленные мухами; адвокаты прекращали процессы, истцы бросали свои иски, судьи – свои приговоры, и все становились в очередь и там плакали. Прекращались футбольные матчи, мячи сиротливо лежали на поле. Прекращались спектакли и киносеансы. И все без исключения рыдали на улице.
Прекратилось лечение болезней, даже не терпящее отлагательства, – врачи тоже рыдали, стоя в очереди. Умирающие не получали соборования: священники рыдали, стоя в очереди. Мужчины и женщины умирали в этот день, как и в любой другой, но никто их не оплакивал: все родственники стояли в очереди, рыдая. Так что все умирали в одиночестве, умирали брошенными. Ни один труп не был в тот день погребен должным образом, потому что все катафалки, набитые и облепленные народом, спешили в сторону очереди.
Очередь загибалась три тысячи раз.
Джейн поняла, что в ближайшую неделю ничего сделать не удастся. Вся жизнь в стране оказалась парализована. Все коммуникации – перерезаны. Разрешался лишь траур и безудержный плач.
Джейн воспользовалась этим, чтобы связаться с семьей в Милуоки. Она вошла в посольское помещение связи и распорядилась настроить видеофон, работавший через спутник, желая не только слышать родных, но и видеть их. Пока оператор возился с контактами, Джейн вернулась в свою комнату и еще раз изменила свой облик. Через пять минут она была уже привычной кроткой миссис Дженет Картрайт: волосы собраны в пучок, обильная косметика на лице, очки с толстыми линзами. Она привела себя в максимально уродливый вид и стала ждать соединения. Надо, чтобы ее видели вот такой: бесполой.
Стояла невозможная жара.
На экране появился первый корабль, рассекавший еще пустынные воды Великих озер, – первый в эту навигацию. Флаги, команда и пассажиры на корме и на борту, поющие, танцующие. Затем возникла набережная: разноцветная толпа (все в ярких пуловерах), народное празднество, весело скачущие женщины, мужчины, дети, продавцы хот-догов и газировки, собаки домашние и бродячие, – все собрались здесь в радостном ожидании весны, обещавшей быть теплой и приятной.
Музыка! Веселье! Представления на открытом воздухе! Оркестры симфонические, оркестры из филармонии, группы большие и маленькие. Камера ощупывала город: набитые бары, реки пива. Много пьяных, но все вежливы. Вежливые полицейские вежливо забирали автомобили вежливых нарушителей порядка. Все улыбались, даже смеялись. А почему нет? Некоторые икали. Приход весны! Безумство!
Наконец, камера замерла у дверей дома миссис Картрайт. Еще немного – и дом стал виден изнутри. Еще чуть-чуть – и появились крупным планом двое детей:
– Это ты, мамочка?
– Да, мои дорогие! – дрожащим голосом откликнулась Джейн, наблюдая за Хельмутом, играющим на скрипке, и Линдой, одевающей куклу. Они готовились к будущему.
Джейн овладела тоска. А кем бы не овладела?
Ей захотелось покончить со шпионскими штучками, перестать свергать правительства, вернуться домой, к детям, прижать их к себе, приласкать, выйти с ними на улицу, радостно распевая, приветствуя украшенный флагами ледокол, привозящий провизию и одежду, благополучие, счастье.
Снова корабль. Оказалось, он шел из Дисгрэйсфулландии и вез груз меди. Все радовались, потому что медь сильно подешевела после свержения в этой стране президента. Радовались, потому что медные рудники вернулись в собственность этих людей. Радовались, корабль вез целый ворох акций: новое правительство Дисгрэйсфулландии проявило щедрость к своим покровителям. Все возвращалось к ним: залежи меди в сто тысяч, пятьсот тысяч, миллион тонн! Ящики были выгружены кранами, и люди жадно кинулись на свои бумаги – свою законную собственность.
Праздник!
«Нет, я должна остаться здесь, – сказала себе Джейн. – Чтобы эти люди были счастливы, я должна остаться здесь, свергнуть правительство, выполнить свой долг!»
А вслух сказала:
– Да, это я, ваша мамочка! Скоро я вернусь. Мне надо закончить дела. Простите меня, пожалуйста, что я так долго.
– Да, мамочка! – хором ответили близнецы. – Нам так тебя не хватает! Правда, вдова нам помогает…
Ревность стала разъедать сердце Джейн, и еще сильнее – когда появился Элдридж под руку с вдовой. Она обменялась еще парой ласковых слов с детьми, простилась с мужем и пообещала скоро вернуться. Камера вновь задержалась на корабле и набережной, залитой теплым весенним солнцем.
Из окна посольства Джейн могла видеть безжалостное солнце, сжигавшее листья, иссушавшее землю, плавившее асфальт, разрушавшее все.
Но это солнце было тем же самым, что и на родине.
Смыв с лица косметику и вернувшись к облику женщины-вамп, Джейн решила немного отвлечься. Самое время, пользуясь паузой, нанести визит в Дисгрэйсфулландию. Она приказала подготовить борт к полету, и через несколько минут уже молчаливо следила за горами и реками, проплывавшими внизу.
Специальная комиссия, назначенная для ее встречи, предложила ей сразу же по прибытии посетить образцовый концлагерь и ознакомиться с новыми техниками допроса. Но Джейн предпочла в одиночестве побродить по улицам, хотя в конце концов все же приняла услуги гида.
Она шла по пустынным улицам. Комендантский час. Тишина. Гид бормотал какие-то сведения, прославляя восстановленный наконец-то порядок. Молчаливый кладбищенский порядок.
Но восстановленный не без серьезных затруднений.
Те, кто храпел ночью (после комендантского часа) обязаны были заново учиться дышать. Обувь в обязательном порядке подбивалась резиной. Впрочем, большая часть населения, особенно на селе, ходила босиком. Все без исключения должны были ночью затыкать ватой рот, чтобы приглушать свои голоса, а днем – уши, чтобы не слышать криков истязуемых.
Несмотря на эти разумные меры предосторожности, пресса всего мира продолжала несправедливую и разнузданную кампанию против новой власти. Джейн констатировала, что известная свобода все же сохранялась – люди беспрепятственно ходили по улицам. С любезного разрешения властей, конечно же. И с неизбежными ограничениями: идя из дома на работу и обратно, следовало выбирать самый короткий путь.
Они зашли на улицу, где располагался музей искусств. Джейн захотела пропустить стаканчик белого в музейном баре. За столиком в другом углу бара сидели художники с выражением почтительного страха на лицах, какое было свойственно большинству жителей.
– Если б мы, абстрактные художники, хотя бы имели гарантию, что нас оставят в живых… – жаловался самый старший.
– Я искренне желаю не создавать проблем для властей и изображать только дозволенное. Но, откровенно говоря, не знаю, как… У правительства нет никаких критериев. Точнее, они постоянно меняются. Неизвестно, какие пейзажи завтра объявят подстрекательством к мятежу…
– Один мой друг был арестован: его натурщик когда-то, много лет назад, принадлежал к центристской партии. Власти сочли, что картина, где он изображен, может быть использована в подрывных целях. Вы же знаете, что все начинается со свободного толкования законов, а заканчивается непонятно где, – вступил в разговор самый младший. – А за подрывную деятельность дают пятнадцать лет…
– А моего брата взяли за натюрморты: яблоки, груши, бананы, виноград. Обычные фрукты. И чем все закончилось? Десять лет каторжных работ!
– Натюрморты? Взяли брата? Но за что? – всеобщий испуг.
– Власти сочли, что он намекает на отсутствие демократии в стране…
– В какой-то мере они правы…
Трое художников умолкли в страхе. Один из них немного спустя нарушил молчание:
– Хотя бы уверенность, что мы останемся в живых… Тогда наше искусство еще может двигаться вперед. Невозможно писать картины, постоянно думая о смерти…
Джейн улыбнулась. Хорошо, если вся Латинская Америка станет такой. Наше поместье. Наш цветущий садик. С ядовитыми цветами и хищными деревьями. Сад, сеющий смерть!
– Только напуганный народ может быть покорным, – твердо проговорила она сквозь зубы.
Затем пожелала видеть детей. Но ей сообщили, что это возможно только на следующий день, в свободное время, с 16.00 до 16.30. Остаток ночи Джейн посвятила посещению лагеря. Тысячи заключенных. Передовая техника из США. Лучшие пыточные орудия того же происхождения. Кое-что новенькое: использование животных при допросах – например, собак и крыс. Превосходные результаты. Особенно, если речь идет о молодых женщинах.
Джейн выразила удовлетворение, подумала о своих близнецах, и отправилась спать. Спала она до позднего утра. Совершенно спокойно, благодаря тишине.
Народ, казалось, весь ушел в подполье.
«О, если бы устранить народ во всех странах мира и оставить только элиту, – подумала она восхищенно. – Такая тишина, такое спокойствие… Мир и любовь!»
Тишина. Лишь иногда ее нарушали выстрелы. Джейн спросила, кого это убивают. Оказалось, петухов и их хозяев, уже посаженных за решетку. Собакам (кроме полицейских) было запрещено лаять, котам следовало просить разрешение на отлов крыс, даже с целью употребить их в пищу. Кенары, скворцы и щеглы были отправлены в далекую холодную провинцию – почти что на Южный полюс – и заключены в огромную клетку, в такой тесноте, что еле могли пошевелиться. Везде порядок. Везде мир.
Нужно было сменить впечатления. Для этого имелось свободное время. Джейн пообщалась с детьми, узнала, что они играют в две очень интересные игры: инфляцию и дефицит. Правила были такие.
1. Дефицит. Девочка-«продавщица» садится по одну сторону прилавка, остальные – по другую. Одна из них просит:
– Продайте мне кило сахара.
– У нас нет.
– Тогда кило кофе.
– Как, сеньора? Вам не стыдно просить у меня кило кофе? Разве вы не знаете, что у нашей страны нет валюты для покупки кофе за границей? Кофе нет.
– Коробок спичек?
– Спички закончились.
– А мясо?
– Все мясо вывозится в Европу.
И так далее, довольно однообразно, пока не появляется плохой мальчик:
– Дайте кило дерьма!
– Как, сеньор? У вас хватает смелости просить кило дерьма? Если людям нечего есть, откуда будет дерьмо? Этого тоже нет.
Мораль: голод полезен, поскольку прекращаются кишечные запоры.
2. Инфляция. Товары есть, но никто не может их купить.
– Кило помидоров, пожалуйста.
– Шесть тысяч песо.
– Полкило?
– Три тысячи.
– Тогда четверть кило, у меня только тысяча пятьсот.
– Цены поднялись, сеньора: теперь помидоры стоят девять тысяч песо за кило.
– Дайте посчитать… Четверть кило – 2250… Так что я могу купить только 150 граммов… И еще останется 150 песо сдачи. Отлично!
– Давайте, давайте, побыстрее.
– Значит, так: 150 граммов…
– Не могу: теперь они стоят 12 тысяч за кило.
– Ну дайте, сколько можете…
– Считайте сами.
– Сто граммов.
– Помидоры уже по 18 тысяч за кило…
Эта игра, несомненно, развивает способность детей к быстрым подсчетам. За неимением лучшего…
Дети имели полное право играть во что угодно. Правда, потом их родителей могли в любой момент вызвать для объяснений. Многих посадили. Других замучили. Некоторым повезло – их сразу расстреляли.
Все было прекрасно под властью закона. Все законно.
Под властью закона, который соотечественники Джейн сами изобрели.
Законно, но нелегитимно.
Но почему? В голове Джейн крутились какие-то непонятные слова:
– Только народ в целом – а не его отдельные представители – может устанавливать законы, менять власть, выражать свою волю через выборы или другим путем!
Что это были за странные слова? Джейн не знала, откуда они. Отрывки из прочитанных когда-то книг… Возможно, кто-то из врагов написал эти слова для вражеской книги.
Но слова задержались у нее в голове. Законно, но нелегитимно. Это разные вещи. Законно, но нелегитимно.
Уже в самолете, пролетая над горами и реками, Джейн все повторяла про себя эту фразу. Законно, но нелегитимно.
