Текст книги "Тень твоей гордости (СИ)"

Автор книги: Ася Зарецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

В кабинете стало тихо. За окном гудел город, гудела Нева, гудела вся та жизнь, которую я почти просрал в своём бронированном одиночестве. А сейчас она стояла передо мной и говорила слова, которые я мечтал услышать и в которые ни за что не поверил бы месяц назад.

– Я не подведу, – сказал я хрипло. Горло сдавило спазмом. – Второй шанс я не просру.

– Знаю, – она улыбнулась, и в её глазах больше не было грусти. Только свет, в котором я, кажется, мог бы утонуть без остатка. – Поэтому я здесь.

Я притянул её к себе – осторожно, всё ещё давая ей отступить. Но она не отступила. Она шагнула ближе, положила голову мне на плечо, и мы стояли так посреди кабинета – два человека, которые семь лет учились не любить друг друга и наконец научились.

– Кстати, – пробормотала она куда-то в моё плечо, – кольцо ещё в сейфе?

Я замер.

– Да.

– Достань его, – сказала она. – Когда будешь готов. Я больше не тороплю.

Я зажмурился и улыбнулся. За окном падал снег, в кофемашине урчала турка, а в моём кресле теперь пахло её духами – теми самыми, названия которых я так и не узнал, но которые отныне и навсегда были запахом дома.

Глава 17

Глава 17

Глава 17

Эмма

Я собиралась два часа.

Но не потому, что не знала, что надеть. Это был не поиск – это было прощание. С той Эммой, которая умела ждать, молчать и верить в чужие обещания. С той, что читала его молчание как роман с открытым финалом.

Я знала всё с той секунды, когда его голос прорвал тишину в трубке: «Я хочу тебя увидеть. Сегодня. У меня». И я сказала «да» – раньше, чем испуг успел сдавить горло. Раньше, чем проклятый внутренний голос напомнил: «А если снова?».

Но я решила: хватит.

Два часа я стояла перед зеркалом не ради платья. Платье я выбрала мгновенно. Чёрное, шёлковое, с открытой спиной – то самое, которое купила год назад, в день, когда поняла, что больше не хочу быть удобной. Я носила его в шкафу, как амулет, как обещание себе. И вот – срок пришёл.

Я стояла перед зеркалом, чтобы привыкнуть к себе новой. К той Эмме, которая больше не прячется за вежливыми улыбками, не придумывает оправдания для чужих молчаний, не ждёт, что кто-то решит за неё. К той, что идёт и берёт.

За окнами падал снег – такой же белый, как мои костяшки, сжимающие флакон духов. Я нанесла их на запястья, на шею, на внутренний сгиб локтя. Те самые – он так и не узнал их имени. Я думала: «Сегодня он вдохнёт их не случайно, а нарочно. Сегодня он запомнит».

Волосы я оставила распущенными. Я помнила, как его взгляд задерживался на моих плечах в те редкие дни, когда я не собирала их в пучок. Я помнила всё. Каждую секунду, каждый жест, каждую невысказанную фразу. Я коллекционировала их все эти годы.

Вызвала такси, и машина нырнула в снежную круговерть. Я ехала через заснеженный город и не чувствовала холода. Внутри горело что-то – горячее, жидкое, золотое. Не просто предвкушение. Не просто страх. Это была отчаянная, пьянящая смесь «я всё решаю сама» и «будь что будет». Я не пыталась разделить её на части – я просто пила её, пока она обжигала изнутри.

Особняк на Крестовском встретил меня тишиной и запахом хвои. Сосны стояли в снегу, как заледеневшие стражи, и в окнах горел янтарный свет – такой тёплый, что сердце пропустило удар. Я вышла из такси, и снег скрипнул под каблуками, жалобно и громко. Дверь открылась прежде, чем я успела нажать звонок.

Глеб стоял на пороге.

Я замерла, не дойдя двух шагов. Он был в белой рубашке с расстёгнутым воротом, в тёмных брюках, без часов – такой домашний, такой уязвимый. Его глаза смотрели на меня так, что я почувствовала, как подкашиваются колени. Я не видела его таким ни разу за семь лет: открытым, ждущим, счастливым.

– Ты пришла, – сказал он. Голос дрогнул.

– Ты звал, – мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я шагнула в дом – и остановилась, поражённая.

Из прихожей был виден весь первый этаж: гостиная, столовая, лестница. И везде, куда падал взгляд, – лепестки. Алые, розовые, бордовые – густая, живая дорожка вела от порога через холл, разворачивалась в гостиной, исчезала на лестнице. Сотни, тысячи лепестков, словно сам воздух здесь распустился цветами. Я сбросила туфли и ступила босиком на эту мягкую, прохладную роскошь, чувствуя, как лепестки прилипают к ступням, как прохлада паркета пробивается сквозь их шелковистость.

– Ты… – я обернулась к нему. – Ты рассыпал розы по всему дому?

– Я хотел, чтобы ты шла по ним, – сказал он, и в его голосе звучала почти мальчишеская, испуганная нежность. – Я купил двенадцать букетов. Оборвал каждый лепесток. Вадим сказал, что я сошёл с ума.

– Вадим прав, – я улыбнулась, чувствуя, как тает лёд внутри.

– Возможно, – он чуть улыбнулся в ответ. – Но ты здесь. Значит, безумие работает.

Я прошла в гостиную. В камине гудел огонь, бросая тёплые отблески на стены. На низком столике у дивана стояли два бокала – розовое вино, искристое и лёгкое, – и блюдо с фруктами: виноград, инжир, клубника. Играла музыка. Медленный джаз – саксофон плакал, рояль шептал. Я узнала мелодию до боли знакомо. Тот самый джаз, что играл в ресторане шесть лет назад, когда я ждала чего-то, что так и не случилось.

– Ты помнишь музыку, – сказала я, и это был не вопрос.

– Я помню всё, – он подошёл ближе, не касаясь меня. – Каждую минуту. Каждый чёртов взгляд, каждое слово, которое я должен был сказать и не сказал.

Я взяла бокал, сделала глоток. Вино было холодным, чуть сладковатым, и пузырьки лопались на языке, как крошечные искры надежды.

– Больше не должно, – сказала я, встречая его взгляд. – Сегодня ты мне ничего не должен. И я тебе ничего не должна. Сегодня всё – как мы хотим. Без сожалений. Без оглядки.

Он смотрел на меня, и я видела, как вздымается и опускается его грудь, как лихорадочно бьётся жилка на шее. Его пальцы сжимались в кулаки – он сдерживал себя, всю свою привычную мощь, весь свой темперамент. Ради меня.

– Я хочу тебя, – выдохнул он. Голос был глухим, словно шёл из самой глубины. – Я хочу тебя так, что это похоже на голод. Но я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь «да». Пока ты не покажешь мне, что решилась по-настоящему.

Я поставила бокал. Подошла к нему – медленно, ступая по лепесткам, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как прохлада пола ласкает ступни. Я подошла вплотную, так, что нас разделял только воздух. Взяла его руку и положила себе на талию. Потом вторую.

– Я готова, – сказала я, и мой голос не дрогнул. – Я ждала этого столько лет. И я больше не буду ждать.

Он наклонился ко мне – так медленно, словно каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом. И поцеловал. Не так, как раньше. Не жадно, не властно – мягко, почти вопросительно. Его губы скользнули по моим, задержались в уголке рта, спустились к подбородку, к шее. И каждый поцелуй был вопросом: «Можно? Здесь? Ещё?»

– Да, – выдохнула я. – Везде. Всё.

Он подхватил меня на руки. Я обхватила его за шею, уткнулась носом в ямку под кадыком. От него пахло сандалом, кожей и чем-то новым, терпким и сладким одновременно – может быть, счастьем. Он нёс меня по лестнице, а я смотрела поверх его плеча, как дорожка из лепестков уходит вверх, в спальню, и думала:«Вот она. Моя жизнь. Та, которую я выбрала сама, не оглядываясь на чужое мнение».

Спальня тонула в полумраке. Один торшер отбрасывал мягкий, янтарный свет на кровать, на покрывало, на последние лепестки, рассыпанные по подушкам. Глеб опустил меня на постель – бережно, словно я была хрупкой. Сел рядом, провёл пальцами по моей щеке, по шее, по ключице, словно пытаясь запомнить каждый изгиб.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я говорил это на набережной, в ресторане. Но сейчас это другое. Сейчас это единственное, что имеет значение. Только ты.

– Я знаю, – я взяла его лицо в ладони, вглядываясь в его глаза. – Я тоже тебя люблю. Семь лет я любила тебя молча. Теперь я буду говорить.

Он коснулся губами моего плеча, спуская бретельку платья. Шёлк скользнул, обнажая кожу, а следом – тепло его дыхания.

– Скажи мне, если я сделаю не так… Если что-то…

– Глеб, – я прижала палец к его губам. – Перестань. Ты делаешь всё правильно. Просто будь со мной.

Он выдохнул – с облегчением, с дрожью, – и его руки продолжили путь. Медленно, словно он изучал меня заново. Платье упало, и его губы двинулись следом: по груди, по рёбрам, по животу. Я вздрагивала от каждого прикосновения, от каждого выдоха. Никто и никогда не касался меня так – как будто я была не просто телом, а драгоценностью. Как будто каждое его движение имело вес.

Он стянул рубашку, и я провела ладонями по его плечам, по груди, по старому. Я знала каждый сантиметр этого тела. Но сейчас оно было другим. Не бронированным, не непробиваемым. Живым. Моим.

– Можно? – спросил он, задержав пальцы на кромке моего белья.

– Можно, – ответила я, выгибаясь ему навстречу. – Можно всё.

Он начал медленно. Без натиска, без власти. Он плыл, глядя мне в глаза, и я видела, как расширяются его зрачки, как он сжимает челюсти, сдерживая себя. Он ждал моего ритма. Подстраивался под моё дыхание. Ловил мои стоны и отвечал движением – глубже, мягче, ещё.

– Ты ведёшь, – прошептал он мне в шею. – Сегодня – ты.

Я обхватила его ногами, перевернула. Он поддался – легко, доверчиво. Я оказалась сверху, и он лежал передо мной распластанный на белых простынях, с разметавшимися тёмными волосами и серебряными глазами, полными такого обожания, что у меня перехватило дыхание.

Я двигалась медленно, чувствуя его внутри, чувствуя, как каждая клетка моего тела поёт, звенит, дрожит. Я отпустила себя. Впервые в жизни я не контролировала, не думала, как выгляжу, не боялась быть громкой или неудобной. Я просто была – настоящая, беззащитная и сильная одновременно.

– Ещё, – выдохнул он, и его руки легли на мои бёдра, не направляя, а лишь поддерживая. – Пожалуйста. Ещё.

И я дала ему – и себе – ещё. Пока мир не сжался до одной точки, пока перед глазами не вспыхнул белый свет. Мой собственный крик сорвал тишину спальни. Он поймал мой ритм, приподнялся, прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, и взорвался следом, выдыхая моё имя снова и снова, как молитву.

– Эмма… Эмма…

Я рухнула на него, и мы лежали. Потолок плыл в янтарном свете. Я чувствовала, как колотится его сердце под моей щекой, и своё – такое же бешеное, такое же живое. Мы не двигались. Мы просто дышали – впервые за семь лет мы дышали в унисон.

– Ты плачешь, – сказал он тихо.

Я коснулась своего лица. Оно было мокрым. Я даже не заметила.

– Это от счастья. Не вытирай.

Он обнял меня крепче и не отпускал, пока слёзы не высохли сами, пока дыхание не выровнялось. Я уснула в его руках – тёплая, сытая, любимая всем, что было внутри меня.

Проснулась я от запаха кофе.

Солнце заливало спальню – яркое, зимнее, холодно-золотое. Снег за окном искрился так, что было больно глазам. Я потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, – и замерла.

На тумбочке лежала бархатная коробочка. Синяя.

Не на подушке. Не у кровати. Просто здесь, рядом, словно ждала момента.

Я села, прижимая простыню к груди. Взяла коробочку. Открыла.

Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом. В белом золоте. Крошечные бриллианты по бокам. Я знала это кольцо.

Я надела его на безымянный палец левой руки. Оно село идеально – он знал размер. Он всегда всё знал.

С кухни доносились звуки: звон посуды, шипение кофемашины, его шаги. Я встала, накинула его рубашку и босиком, всё ещё ощущая на ступнях холодок забытых лепестков, пошла на запах кофе и сдобы.

Глеб стоял у плиты в одних домашних штанах, переворачивая оладьи. Солнце скользило по его плечам, по затылку с короткими тёмными волосами, по его рукам, которые колдовали над завтраком так, будто он делал это всю жизнь. Он не слышал, как я вошла.

Я разбежалась и прыгнула ему на спину.

Он охнул, пошатнулся – и тут же поймал меня, развернулся, обхватил, прижал к себе так, что мои ноги оторвались от пола.

– Ты что творишь, сумасшедшая… – выдохнул он, смеясь.

Я обвила его шею руками. Кольцо блеснуло на пальце, ловя солнечный свет.

– Оно на мне, – сказала я, запыхавшись от смеха и счастья. – Ты видишь?

Он замер. Посмотрел на мою руку. Потом на меня. Его глаза расширились, и я увидела, как в них загорается что-то, похожее на неверие.

– Ты… ты его наденешь? – спросил он хрипло.

– Я уже надела, глупый, – я чмокнула его в кончик носа. – Пока ты тут оладьи жарил.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, сильно, отчаянно. Как моё собственное.

– Ты моя, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

– Всегда была, – ответила я. – Просто теперь ты знаешь.

Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, сильно, – и моё собственное билось так же. Мы стояли посреди кухни, босиком на тёплом полу, в солнечном свете, в запахе кофе и сандала, и мир за окнами – весь мир – мог катиться ко всем чертям.

– Я больше никогда тебя не отпущу, – сказал он в мои волосы. – Никогда.

Я улыбнулась и прижалась губами к его виску, где серебрилась седина.

– Я и не прошу отпускать.

Глава 18

Глава 18

Глава 18

Глеб

Я перестал просыпаться в три утра. Это стало первой переменой – и самой пугающей. Не потому, что я боялся потерять этот сон, а потому что не понимал, как он вообще стал возможен. Годы бессонницы въелись в кости: я лежал в темноте, смотрел в потолок и пережёвывал сделки, риски, чужие лица, ошибки, которые нельзя было исправить. Мой мозг работал как мясорубка – без остановки, без жалости ко мне. Иногда я вставал в четыре утра, шёл в кабинет, открывал ноутбук и смотрел на графики, пока глаза не начинали слезиться. Просто чтобы не думать. Просто чтобы чем-то заполнить тишину.

Теперь тишина была заполнена ею.

Я засыпал, чувствуя спиной тепло её тела. Её дыхание касалось моей шеи – ровное, глубокое, безмятежное. Иногда во сне она прижималась плотнее, и я замирал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Я лежал и слушал, как стучит её сердце. Оно билось медленнее моего. Спокойнее. Я учился у него этому ритму. И где-то к четвёртому часу ночи я проваливался в сон – без сновидений, без тревоги, без того липкого страха, который годами сидел под рёбрами.

Просыпаться рядом с ней стало моей слабостью. Утром свет ложился на её лицо, тени ресниц дрожали на скулах, и я мог смотреть на неё минуту, две, пять – не отрываясь. Я перестал хватать телефон первым делом. Перестал проверять почту, пока ещё лежу в постели. Я просто смотрел. И думал: «Как мне это удалось? Как я её не потерял?».

Я стал замечать то, чего не замечал никогда. Вкус еды – не как топливо, а как удовольствие. Цвет неба в семь утра – серый, розовый, золотой – в зависимости от дня. Звук её шагов в коридоре – лёгкий, торопливый, с особым стуком каблуков, который я научился узнавать раньше, чем открывалась дверь. Раньше я слышал только шаги сотрудников, инвесторов, партнёров – и каждый звук нёс угрозу или выгоду. Теперь я слышал шаги, которые значили «она вернулась». И внутри что-то разжималось, выдыхало, улыбалось.

Я покупал цветы не потому, что «так надо» или «положено». Я видел в витрине пионы – тяжёлые, плотные, махровые, пахнущие летом и нежностью, – и думал: «Эмма улыбнётся». И она улыбалась. Каждый раз. Однажды я купил хризантемы – белые, пушистые, как маленькие солнца. Она подняла бровь. «Ты же ненавидишь хризантемы», – сказала она. «Я ненавижу, – ответил я. – Но ты однажды сказала, что они пахнут счастьем. Я запомнил». Она долго смотрела на меня, а потом расплакалась. Я не знал, что делать, – я просто стоял и держал её за руку, чувствуя, как её слёзы капают мне на пальцы.

Вадим сказал на прошлой неделе за ужином: «Ты стал похож на человека, который выиграл в лотерею и забыл, что такое налоги». Я хмыкнул в бокал, но он был прав до мурашек. Я выиграл. Я выиграл её. И мне было плевать на налоги, на риски, на то, что будет завтра. Я жил здесь и сейчас – и это ощущение было острее любого адреналина от сделок.

Я дарил ей подарки. И это было иначе, чем раньше. Раньше я откупался: часы, сумки, сертификаты в спа-салоны, конверты с премией. Я не знал, что ещё делать. Я умел платить, но не умел любить. Теперь я дарил то, что имело смысл только для нас двоих. Серьги с сапфирами под цвет кольца – она открыла коробочку, и у неё перехватило дыхание. Она надела их сразу, не глядя в зеркало, и повернулась ко мне. «Ну как?» – спросила она. «Ты самая красивая женщина, которую я видел», – ответил я. И это была правда. Первое издание её любимого романа – я искал его три недели через букинистов, звонил в шесть городов, нашёл в какой-то частной коллекции в Екатеринбурге. Она держала книгу так, будто это была святыня. Провела пальцами по корешку, по потёртой обложке, и я видел, как дрожат её руки. «Глеб… – сказала она шёпотом. – Откуда ты знал?» Я пожал плечами. «Ты рассказывала. Той ночью, когда мы говорили до утра. Ты сказала, что твой папа читал тебе эту книгу вслух». Она заплакала снова. Я начал привыкать к её слезам – они больше не пугали меня. Теперь я знал: это слёзы не боли. Это слёзы узнавания.

Поездку в Пекин я придумал за неделю до отъезда. Я знал, что она не так часто была в Азии. Она боялась этого – боялась языкового барьера, боялась хаоса, боялась неизвестности. Я хотел, чтобы это всё случилось вместе со мной. Чтобы рядом был кто-то, кто уберёт страх и оставит только восторг.

Совещание с китайскими партнёрами закончилось в три часа дня. Я вышел из переговорной с контрактом на двести миллионов в портфеле – и не чувствовал ничего. Абсолютно. Год назад я бы вышел с этой бумагой как с трофеем. Я бы звонил совету директоров, пил виски в баре, чувствовал, как адреналин пульсирует в висках. Теперь я вышел и просто пошёл к лифту. Контракт был работой. Она была жизнью.

Она осталась в номере. Когда я открыл дверь, она сидела на подоконнике тридцать восьмого этажа, поджав ноги, и смотрела на город. В руках у неё была чашка зелёного чая – я видел пар, поднимающийся над поверхностью. Она не обернулась сразу. Она просто сказала: «Посмотри, какой он… Как будто светится изнутри». Я подошёл, встал рядом. Пекин лежал перед нами – серый, золотой, бесконечный. Тысячи зданий, крыш, перекрёстков. Дым от уличных пекарен поднимался в морозный воздух. Где-то далеко гудел город – низко, монотонно, как живой организм.

– Как прошло? – спросила она, наконец обернувшись.

– Скучно, – я бросил пиджак на кресло. – Они торговались, я жёстко улыбался. Подписали. Ты готова?

– К чему?

– Я обещал тебе Китай. Не переговорную. Поехали.

Она улыбнулась – той улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось каждый раз. Мы вышли в город через двадцать минут.

Парк Ихэюань встретил нас тишиной. Жёлтая листва устилала аллеи так плотно, что шаги становились беззвучными. Озеро Куньминху лежало спокойное, серое, как старое серебро. Драконы на крышах павильонов смотрели на нас каменными глазами, и мне казалось, что они знают то, чего не знаем мы. Декабрь в Пекине оказался мягким – не то что питерская морось, въедающаяся в кости. Воздух пах сухой хвоей, ладаном из храмов и жареными каштанами, которые продавали на каждом углу.

Она куталась в мой шарф – огромный, серый, шерстяной. Шарф закрывал её почти до глаз, и только нос и кончики пальцев розовели на холоде. Её глаза сияли – влажные, с золотыми крапинками. Я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд. Я смотрел, как она дышит. Как рассматривает иероглифы на табличках. Как касается перил моста, покрытых патиной. Как замирает перед старым деревом с обвитыми стволами.

– Глеб, посмотри, – она указала на ствол. – Они обвились. Наверное, сто лет так стоят.

– Как мы, – сказал я не подумав. И сам удивился этим словам.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как дрогнули её губы. Она ничего не сказала – она просто взяла меня за руку. И мы пошли дальше, переплетённые, как те деревья.

Мы катались на лодке. Старой, деревянной, с драконьей головой на носу – краска облупилась, но дерево было тёплым на ощупь. Я грёб, а она сидела напротив и пила чай с ягодами, который мы купили у уличного торговца.

– У тебя ягода на губах, – сказал я.

– Где? – она коснулась уголка рта, размазывая ещё сильнее.

– Не там, – я отложил весло. Лодка качнулась, но я уже перегнулся через борт, взял её лицо в ладонь и слизнул каплю с её подбородка. Она замерла – ни вздоха, ни движения. Я задержался. Провёл губами выше, к уголку её рта, к самим губам – мягким, холодным, сладким от малины. Она ответила сразу. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули меня ближе. Стаканчик с чаем глухо шлёпнулся в воду, и мы оба рассмеялись в поцелуй – глухо, сбивчиво, не в силах остановиться.

– Ты сумасшедший, – выдохнула она мне в губы.

– Ты сделала меня таким, – ответил я. И поцеловал снова. Глубже. Дольше. Мне было плевать на рыбаков на берегу, на китайскую семью в соседней лодке, на весь мир, который мог смотреть. Я впервые в жизни ничего не прятал.

В номер мы вернулись, когда стемнело. В окнах горели тысячи огней Пекина – жёлтые, белые, красные. Она скинула туфли прямо у порога, бросила: «Я в душ», – и исчезла за стеклянной дверью ванной. Я слышал шум воды – сначала сильный, потом тише, когда она намыливала волосы. Я стоял у панорамного окна и смотрел на город. Десять лет назад я приезжал сюда один. Дикий. Злой. Голодный до сделок. Я не ходил в парки. Не покупал чай. Не смеялся. Не целовал никого в лодке на озере Куньминху. Я был пустым. Я был механизмом, который работал без остановки – и сгорал изнутри.

Теперь я стоял здесь, и внутри было горячо. Налито до краёв. Её присутствием. Её смехом. Тем, как она смотрела на драконов. Как молчала, когда я говорил о нас. Как её пальцы переплетались с моими, когда мы шли по аллее.

Я подошёл к кофемашине – встроенной, итальянской, с двойным бойлером и дисплеем на пяти языках. Разобрался за пять минут. Когда-то она учила меня выбирать кофе, а теперь я сам умел варить эспрессо. Двойной. Без сахара. Вспомнил, что в мини-баре стоял миндальный сироп – маленькая бутылочка с золотистой жидкостью. Добавил каплю. Поставил чашку на блюдце и вынес на балкон.

Пекин лежал внизу – тёплый, живой, светящийся. Воздух был морозным, но ветра не было, и пар от кофе поднимался ровным столбом. Она вышла из душа и появилась в дверях балкона – в моей рубашке, белой, той самой, что была на мне во время совещания. Рубашка доходила ей до середины бедра, ворот расстёгнут на две пуговицы, влажные волосы тёмными прядями прилипали к ключицам. От неё пахло гелем для душа – свежим, цитрусовым – и чем-то ещё: тёплым, сонным, родным.

Я смотрел на неё – и не мог надышаться. Горло сдавило.

– Что? – она поймала мой взгляд, чуть улыбнулась.

– Ничего, – я покачал головой. – Просто ты… красивая. Невыносимо красивая.

Она вышла на балкон, облокотилась на перила, взяла чашку из моих рук. Сделала глоток. И замерла.

– Ты добавил сироп.

– Миндальный, – сказал я.

– Я люблю миндальный.

– Я знаю.

Она поставила чашку на перила. Обернулась, обхватила меня руками, уткнулась носом в мою шею, и я почувствовал, как её губы коснулись моей кожи. Медленно. Благодарно. Без спешки. Я обнял её в ответ, прижал к себе – сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовал каждую линию её тела, её дыхание, её тепло. Она пахла домом. Моим домом.

– Глеб, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Я никогда не думала, что такое возможно.

– Что именно?

– Чтобы меня выбирали. По-настоящему. Каждый день. Снова и снова.

У меня сжало горло. Я провёл рукой по её влажным волосам, заправил прядь за ухо, коснулся мочки, где сверкал сапфир.

– Я не выбираю каждый день, – я задержал дыхание. – Я выбрал однажды. И теперь просто живу с этим.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то такое, от чего я забыл, как дышать.

– Я хочу попросить тебя кое о чём, – сказал я.

– О чём?

– Возьми несколько выходных. На следующей неделе.

– Зачем?

Я помолчал. Не потому, что сомневался. А потому что момент был слишком большим, чтобы просто бросить слова в воздух.

– Чтобы разослать приглашения. На свадьбу. Твоим близким, друзьям. Всем, кого ты хочешь видеть.

Она моргнула. Медленно, словно переваривая каждое слово. Потом повторила – тихо, почти беззвучно:

– Приглашения на свадьбу…

– Я уже пригласил своих, – я смотрел ей прямо в глаза, не отпуская её взгляда. – Вадима. Лену из приёмной. Совет директоров. И маму.

Она вздрогнула. Я почувствовал это – мелкая дрожь прошла по её телу, как электрический разряд.

– Ты… пригласил маму?

– Да, – я взял её ладони в свои. Они были холодными – балкон давал о себе знать. Я поднёс их к губам, начал дышать на них, согревая. – Она очень хочет с тобой познакомиться. Я рассказал ей о тебе. Всё. Впервые за много лет я позвонил матери и сказал: «Я люблю женщину. И я хочу, чтобы ты её узнала, пока ещё есть время».

Глаза Эммы наполнились слезами. Они не побежали по щекам – они просто стояли, дрожа, отражая огни Пекина.

– Что она сказала? – спросила Эмма шёпотом.

– Она сказала: «Наконец-то ты живёшь, а не существуешь», – я сглотнул ком в горле. – Она много лет этого ждала.

Эмма молчала. А потом слёзы побежали – горячие, частые, солёные. Она не вытирала их. Она смотрела на меня и плакала, и улыбалась одновременно, и я понял, что это и есть ответ.

– Ты хочешь настоящую свадьбу? – спросила она, и голос её дрожал, но не ломался.

– Я хочу, чтобы весь мир знал: ты – моя жена, – я взял её лицо в ладони. – Не по контракту. Не по фикции. По любви.

Она притянула меня к себе и поцеловала. Долго. Глубоко. Со вкусом слёз и миндального сиропа. Я чувствовал, как её пальцы сжимают ворот моей рубашки, как она прижимается ко мне всем телом, как её сердце бьётся в унисон с моим.

Пекин горел внизу – тысячи огней, тысячи окон, тысячи жизней. Где-то на озере Куньминху качались на воде лодки-драконы. Где-то в парке Ихэюань шуршала жёлтая листва под ногами последних посетителей. А мы стояли на балконе тридцать восьмого этажа, обнявшись, и я был счастлив так, как не был никогда в жизни.

Я перестал просыпаться в три утра. Я перестал бояться тишины. Я перестал быть один.

Она была всем, чего я не знал, но всегда искал.