Текст книги "Тень твоей гордости (СИ)"
Автор книги: Ася Зарецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 12
Глава 12
Глава 12
Глеб
Дождь зарядил в три часа. Питерский – мелкий, косой, декабрьский – не ливень даже, а сплошная морось, которая забирается под кожу раньше, чем под одежду. Я стоял у ворот особняка в Репино и чувствовал, как пальто тяжелеет на плечах с каждой минутой. Вода собиралась в складках воротника, скапливалась у шеи и сбегала тонкими ледяными ручейками вдоль позвоночника. Я не брал зонт. Не потому, что хотел выглядеть раздавленным или вызывать жалость – я просто забыл. Выходя из машины, думал только об одном: не опоздать. Не спугнуть. Увидеть её.
Последние недели я забывал всё. Еду. Звонки. Встречи. Даже дышать забывал – и вспоминал только когда начинало жечь в груди. Но её лицо помнил с пугающей чёткостью: каждую линию скул, изгиб бровей, ту складку между ними, которая появлялась, когда она злилась. Или когда пыталась не заплакать.
Я простоял под дождём час. Или полтора. Время потеряло всякий смысл – минуты склеились в один тягучий, мокрый, свинцовый ком, и я не пытался его разорвать. Спешить было некуда, да и незачем. Машину оставил за квартал – чёрная иномарка выдала бы меня с головой раньше, чем я открыл бы рот. Я хотел, чтобы наш разговор начался без её защиты – без мысленного«он снова приехал давить» . Я тихо подошёл к воротам и замер. Ждал. Смотрел на окна второго этажа, где горел мягкий жёлтый свет. Она была там. Я знал: собирается, поправляет волосы, снова смотрит на часы. Может, в сотый раз решает, стоит ли выходить. И я давал ей это право. Я давал ей всё время мира. Потому что впервые за сорок лет не имел права торопить. Не её.
Дверь открылась ровно в шесть.
Она вышла в чёрном пальто – том самом, что так шло ей, – с широким мужским зонтом, явно не её. Вороновским. Я сжал челюсть так, что зубы заскрежетали, и заставил себя отпустить эту мысль. Сейчас – не о нём. Она остановилась на крыльце под козырьком. Дождь барабанил по туго натянутой ткани, по гравию дорожки, по моим открытым плечам. Чёртова погода – я даже не чувствовал холода. Только её взгляд, который упёрся в меня и не отпускал.
Потом она шагнула вперёд. И каждый её шаг отдавался у меня в груди глухим, тяжёлым толчком – будто кто-то бил кувалдой по рёбрам.
– Ты похож на бездомного пса, – сказала она вместо приветствия.
Голос резкий, почти злой. Но я слышал за этой резкостью другое. Дрожь. Сомнение. Может быть, надежду – и страх, что я снова всё испорчу. Она имела право бояться. Я дал ей для этого слишком много поводов.
– Знаю, – ответил я.
– Ты промок насквозь.
– Знаю.
– У тебя что, зонта нет?
– Забыл, – я помолчал. Во рту было сухо, язык ворочался с трудом. – Я всё забываю, когда думаю о тебе.
Она скривила губы – коротко, нервно. Не насмешка, нет. Защита. Знакомая маска, которую она надевала, когда я в очередной раз говорил что-то, что могло её ранить.
– Красиво говоришь. Терапия помогла?
– Нет. Ты помогла.
Я шагнул вперёд – медленно, чтобы не спугнуть. Она не отступила. Не опустила зонт. Стояла и смотрела, как смотрят на мину, которая может взорваться в любую секунду.
– Семь лет я слушал твоё молчание, – сказал я. – Только не понимал, что именно слышу. Думал, это удобство. Думал, ты просто терпеливая. А это была боль. Я был глух, Эмма. Полностью. Но сейчас – слышу.
Она фыркнула. В глазах что-то дрогнуло – и ушло вглубь.
– Давай, Глеб. Выдавай список. Что сегодня в повестке? «Вернись в офис», «Подпиши отчёт»? Или просто – «не дави»?
– Эмма…
– Нет, стой, – она выставила ладонь вперёд, и я послушно замолк. – Ты хочешь говорить? Хорошо. Сейчас я скажу тебе то, что копила шесть лет. Сидела и копила. Как яд, по капле.
Она шагнула ближе. Я увидел её лицо ясно – раскрасневшееся от холода, с каплями дождя на ресницах, с упрямой складкой между бровей. Ту самую складку, которую я годами замечал и годами же игнорировал. Дурак. Слепой, высокомерный дурак.
– Ты шесть лет меня не замечал, – начала она, и слова падали, как камни. – Называл по имени при инвесторах – только когда надо было показать, что у тебя есть «команда». Заставлял платить за ужин раздельным счётом – чтобы никто не подумал, что мы вместе. Забыл мой день рождения, хотя я напоминала за неделю – и ты кивал, записывал и всё равно забывал. А когда злился, хватал за запястье – и оставлял синяки. Ты ни разу не извинился. Ни разу.
Она запнулась. Дождь стучал по зонту, но её голос пробивался сквозь этот шум – звонкий, ломкий, как лёд под ногами.
– Ты сказал: «Ты мой ассистент, а не невеста». Ты разорвал моё заявление на мелкие клочки и швырнул мне в лицо, – она перевела дыхание. – Ты обещал жениться на мне шесть раз. Шесть, Глеб. Я считала. Каждый раз – новая сделка, новый год, новый проект. «Дай закончить», «Не дави», «Потом». А я ждала. Верила. Предавала себя каждый раз, когда снова верила. И ты убил эту веру. По кусочку. За семь лет.
Она замолчала. Я стоял и слушал. Каждое слово входило в меня, как игла – тонкая, холодная, глубокая. Я заслужил каждую из этих игл. И я не имел права их выдёргивать.
– Теперь у меня есть муж, – продолжила она уже тише, но с той же сталью. – Да, фиктивный. Но он дарит мне цветы – не по протоколу. Он держит меня за руку при людях. Он не кричит на меня, не требует найти отчёт за три секунды, не хватает за запястье, не забывает мой день рождения. У меня есть статус. Покой. Работа, где меня ценят. А ты хочешь прийти и всё это разрушить?
Я молчал.
– Что ты молчишь?! – почти выкрикнула она. – Сделай что-нибудь! Ну! Начни давить! Требуй, угрожай! Скажи: «Ты без меня – ноль»! Я знаю этот сценарий. Я выучила его наизусть.
Губы её дрожали. Зонт ходил ходуном в пальцах, капли срывались с края и разбивались о гравий. Она ждала. Я видел: она ждала, что я снова включу старую пластинку. Дам ей повод разозлиться, уйти, хлопнуть дверью – и наконец-то получить право меня ненавидеть.
Я шагнул вперёд. Медленно. Без резких движений. Как подходят к раненому зверю, который ещё может укусить, но уже не хочет убегать.
Встал в шаге от неё. Дождь заливал лицо, затекал в глаза, но я не моргал. Смотрел на неё – и видел. Всё, чего не замечал семь лет.
– Я всё это знаю, – сказал я тихо. Почти шёпотом, но так, чтобы она услышала каждое слово. – Я помню каждую секунду. Тот день рождения – ты ждала звонка, а я напился в Пекине. Как сказал «ассистент, а не невеста» – и увидел, как у тебя погасли глаза. Как швырнул клочки заявления тебе в лицо. Я помню каждую подлость, которую совершил. И я пришёл не оправдываться.
Она замерла. Я увидел, как капля скатилась по её щеке – и не смог понять, дождь это или слеза.
– Я пришёл сказать то, что не говорил тебе никогда. То, что понял только сейчас. В своей пустой квартире. Среди остывшего кофе и неотвеченных звонков.
Я встал на одно колено.
Резко, но не грубо. Вода хлюпнула под коленом, холод пробил штанину, впился в кожу. Мне было плевать.
– Я люблю тебя, Эмма. Не так, как любят удобного ассистента или красивую женщину. А так, что не могу дышать. Я люблю тебя с первого дня, когда ты вошла в кабинет – в старом пальто с оторванной пуговицей. Ты тогда поправила воротник, улыбнулась – и я пропал. А потом семь лет делал вид, что это не так. Убеждал себя, что ты просто «часть интерьера». Что ты будешь ждать вечно.
Я сглотнул. Горло пересохло, голос сипел.
– Я люблю тебя за каждую чашку кофе, которую ты ставила на мой стол. Я люблю тебя за то, как ты поправляла мне галстук перед встречами – быстро, уверенно, будто делала это всю жизнь. За твой смех, который я слышал так редко, потому что не умел тебя смешить. За твой запах – я вдыхал его тайком, когда ты проходила мимо, и ненавидел себя за это.
Я поднял глаза. Она стояла надо мной. Зонт прижат к груди, как щит. Лицо мокрое – от дождя или слёз, уже не разобрать.
– Я ни разу не сказал тебе этих слов. Ни разу за семь лет, – голос сорвался, и я прокашлялся. – У меня не было практики. Не было школы. Не было примера перед глазами. Я просто не умел. Но я учусь. Ради тебя – учусь.
Выдохнул. Плечи опустились.
– Я не прошу возвращаться. Не прошу прощать. Не прошу отвечать. Я хочу, чтобы ты знала: ты достойна любви. Ты всегда была достойна. А я был слепым, трусливым дураком. Но теперь я вижу. И больше не отвернусь.
Зонт выскользнул из её пальцев. Он покатился по мокрому гравию, подхваченный ветром, застрял в кустах. Она стояла и молча смотрела на меня. Слёзы текли по её лицу – настоящие, тёплые, не дождь. И я видел, как медленно, одна за другой, рушатся стены, которые она строила семь лет. Стены из обид, из невысказанных слов, из проглоченных слёз. Они осыпались, как старая штукатурка, открывая то, что было внутри.
– Ты… – она всхлипнула. – Ты правда пришёл только ради этого? Не чтобы вернуть меня в офис? Не чтобы уговорить разорвать контракт?
– Только ради этого.
Колено начало неметь, но я не вставал.
– Я бизнесмен, – сказал я. – Я умею восстанавливать компании. Вытаскивать проекты с нуля. Но без тебя я задыхался. Пил, срывал сделки, разбивал телефоны о стены. Меня самого чуть не снесли с должности. Всё, что я построил, стало пылью. Потому что тебя не было рядом.
Она молчала. Дождь шуршал по гравию, по моим плечам, по её волосам, выбившимся из пучка. Потом медленно, будто пробуя воду, она протянула руку. Пальцы коснулись моей мокрой щеки – холодные, дрожащие. Но прикосновение обожгло сильнее огня.
– Ты сумасшедший, – сказала она. Голос дрожал, ломался – смеялся и плакал одновременно. – Стоишь в луже. На колене. Как идиот.
– Мне плевать.
– У тебя будет воспаление лёгких.
– Пусть.
– Ты… – она всхлипнула громче, – ты купил кольцо год назад. И не сказал мне.
– Испугался.
– Ты знал про подпись. И молчал.
– Я должен был защитить тебя. Сказать, что прикрою. А я просто кивнул и ушёл к себе в кабинет. Потому что струсил.
– Ты помнишь мой синий шарф… – прошептала она.
– Я помню всё, – я поднял на неё глаза. – Каждую твою улыбку. Каждый взгляд, который делал вид, что не замечаю. Каждую минуту, когда ты была рядом, а я отворачивался к экрану, чтобы не смотреть на тебя слишком долго. Потому что боялся, что не смогу остановиться.
Она посмотрела на меня сверху вниз. На мокрого, дрожащего, стоящего на колене в холодной луже. И что-то в её лице изменилось. Гнев ушёл. Обида отступила, как вода от берега. Осталось другое – тёплое, растерянное, почти забытое.
– Вставай, – тихо сказала она.
Я поднялся. Колено затекло, штанина промокла, но я не чувствовал холода. Она стояла в шаге от меня. Без зонта. В мокром пальто. С размазанной по щекам тушью. И смотрела – не как ассистент на начальника. Как женщина на мужчину, которого когда-то любила.
– Я не знаю, что сказать, – произнесла она. – Я готовила гневную речь. Хотела высказать тебе всё и уйти. Хотела, чтобы ты наконец понял, какую боль причинил. А ты… ты становишься на колено в лужу. И говоришь то, о чём я мечтала семь лет. Это нечестно, Глеб.
– Я знаю, – я убрал руки в карманы, чтобы не схватить её за плечи, не прижать к себе – рано. – Я с тобой всю жизнь был нечестен. Но больше не буду. Обещаю.
Она покачала головой. Медленно, всё ещё не веря.
– Дай мне время. Просто… время. Я должна подумать. Про контракт, про Арсения. Про то, что чувствую. Ты понимаешь?
– Понимаю, – я сглотнул ком в горле. – Я подожду. Я научился ждать. Ты научила.
Она слабо улыбнулась – уголком губ, почти незаметно. Но я заметил. Сердце пропустило удар.
– Ты правда изменился, – сказала она.
– Я стараюсь.
Она кивнула. Подошла к кустам, подняла упавший зонт, отряхнула его от налипших листьев. Повертела в руках, будто решая, что делать дальше. Потом шагнула ко мне и протянула.
– Держи. Дойди до машины. И включи печку, ради всего святого. Простудишься – будешь лечиться сам, я не приду поить тебя чаем.
Я взял зонт. Её пальцы скользнули по моим – холодные, мокрые, живые. Мурашки побежали по руке до самого локтя. Мир сжался до этого прикосновения – и я боялся дышать, чтобы не разорвать его.
– А у тебя есть второй? – спросил я хрипло.
– Возьму у Арсения, – она шагнула назад, к крыльцу. – Иди уже. Стоишь тут, как монумент собственной глупости.
– До встречи, – я не спрашивал. Я утверждал.
– До встречи.
Я развернулся и пошёл к машине. Сжимая в руке чужой зонт. Слыша, как хлюпает вода в промокших ботинках. И чувствуя, как внутри, под слоем холода и мокрой одежды, разгорается тепло. Настоящее, живое – то, что я считал утраченным навсегда.
Она не сказала «нет». Не сказала «убирайся». Она сказала: «дай мне время».
Четыре слова – а я вцепился в них, как слепой в поручень. Год подожду. Два. Десять.
Я открыл дверь машины, сел за руль, включил печку на полную. И долго сидел, глядя, как вода стекает с волос на лицо – слёз не было. Была странная, пугающая тишина внутри, которую я не решался нарушить. Она не сказала«прощай» . И в её глазах, когда я вставал с мокрой земли, я увидел надежду. Ту, что сам убивал годами – и которую она, вопреки всему, сохранила. Сохранила для меня. Для нас. Для того, что ещё могло случиться.
Я завёл двигатель, и автомобиль, вздрогнув, поехал в темноту – сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь долгий путь домой, где меня никто не ждал. Но теперь у меня была надежда. И я вёз её бережно, как драгоценность, как единственное, что осталось между мной и полной пустотой.
Глава 13
Глава 13
Глава 13
Эмма
Телефон завибрировал на столе. Я взглянула на экран – «Глеб Корсаков», – и сердце сделало кульбит, больно ударившись о горло. Во рту мгновенно пересохло. Вторник, девять утра, я якобы изучала отчёт по поставкам, но цифры давно расплылись в серую кашу. Я смотрела на них уже час, не видя ни одной строки.
– Да, – выдохнула я. Спокойно. Надо было говорить спокойно.
– Привет, – его голос звучал непривычно – без привычной стали, тише, чем я помнила. – Я знаю, ты просила время. Я не тороплю. Но можно я приеду? На набережную. Ту самую. Сегодня в шесть.
Я молчала. За окном падал мелкий снег – декабрь наконец-то вспомнил, что он зима, а не затяжная осень. Золотой купол Исаакия белел в молочной дымке, и почему-то эта картинка показалась мне невыносимо грустной.
– Ты будешь без зонта? – спросила я, лишь бы заполнить паузу, лишь бы не слышать, как колотится сердце в трубке.
Он хмыкнул – коротко, с тёплыми нотками.
– Сегодня я взял зонт. И сухое пальто. И даже выспался. Почти.
– Хорошо, – сказала я и нажала отбой. Если бы я осталась на линии ещё на минуту, из меня вырвалось бы нечто гораздо более страшное. Не «хорошо». Нечто такое, что я запретила себе произносить.
Я смотрела на телефон, и пальцы дрожали. Что я делаю? Зачем я согласилась?
В памяти всплыло его лицо – тогда, под дождём. Он стоял на колене в луже, промокший до нитки, и говорил то, что я мечтала услышать семь лет. А я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Слишком поздно. Слишком больно. Слишком…
Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Надо работать. Надо забыть. Но пальцы уже набирали сообщение Арсению:«Я сегодня задержусь» . И я знала, что он не спросит, где я. Он никогда не спрашивает. Мы – удобная фикция. Слишком удобная.
Набережная встретила меня колючим ветром с залива. Декабрьское небо висело низко, серое с прозеленью, и пахло мокрым гранитом, солью и снегом. Я пришла за пятнадцать минут до срока – мне нужно было подготовиться, выстроить внутреннюю стену, вспомнить всё плохое, что он сделал. Но ничего не всплывало. Вернее, всплывало – но перестало жечь. За три дня обида выцвела, как старая фотография на солнце, оставив лишь бледный контур.
Я увидела его сразу. Он стоял у парапета, там же, где мы гуляли в нашу первую осень. Руки в карманах пальто, взгляд устремлён на воду – серую, тяжёлую, сливающуюся с небом. Волны лизали гранит с монотонным, усыпляющим звуком. Он обернулся, услышав мои шаги, и я увидела то, чего не ожидала. Не привычную маску – властную, жёсткую, собранную. А лицо человека, который не спит третью ночь. Под глазами – тени, на скулах – напряжённые желваки. Он не пытался это скрыть.
– Ты пришла, – он выдохнул облачко пара и улыбнулся – кривовато, неуверенно. Совсем не так, как улыбался на переговорах.
– Ты звонил.
Он кивнул и отошёл от парапета. Мы двинулись вдоль набережной – медленно, не в ногу, будто каждый шаг был пробой дна, проверкой, не провалюсь ли я в ледяную воду.
– Я не был здесь семь лет, – сказал он, глядя под ноги. – С того самого дня. Помнишь? Ты сказала, что море пахнет водорослями. А я поправил – это залив.
– Помню.
– Я тогда хотел взять тебя за руку. Но не взял. Испугался.
Я остановилась и повернулась к нему. Впервые за долгое время я посмотрела не снизу вверх, а прямо в глаза. В них было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. Усталость. И надежда. Очень хрупкая, как первый лёд на лужах.
– Ты много чего боялся, Глеб.
– Я знаю, – он тоже остановился. Ветер трепал мой шарф, снег залетал за воротник, но я не чувствовала холода. – Я знаю, Эмма. Я был трусом. Всю жизнь. Боялся, что ты уйдёшь – и не давал тебе остаться. Боялся, что ты нужна мне – и делал вид, что ты просто ассистентка. Боялся тебя любить – и любил. Тайком, стыдясь, прячась. Как вор.
Он полез во внутренний карман пальто. Я замерла. Рука его дрожала – я видела это, хотя он пытался унять дрожь. Из кармана появилась маленькая бархатная коробочка – синяя, перетянутая белой лентой.
У меня перехватило дыхание. Эта коробочка снилась мне годами. Я представляла её в сотнях вариантов – в ресторане, в машине, дома, под ёлкой, на вокзале, когда он провожал меня в командировку. Я перестала ждать её. Я похоронила эту надежду, выплакала её, закопала так глубоко, как только могла.
Он открыл коробочку.
Кольцо. Тонкий ободок из белого золота. И камень – не огромный бриллиант, которым олигархи меряются статусом. Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом, с крошечными бриллиантами по бокам. Скромно. Изящно. Так, как я люблю. Он знал. Он всегда знал, что я ненавижу пафос.
В груди что-то сжалось, заныло, будто старая рана открылась и запульсировала тёплой болью.
– Я купил его год назад, – сказал он хрипло. Голос срывался, как у подростка. – В ювелирном на Невском. Я зашёл просто посмотреть. И увидел это. И понял – оно твоё. Я заплатил, не глядя на цену. Принёс домой. Поставил в сейф. И испугался.
Прохожие начали замедлять шаг. Парень с кофе, женщина с спортивной сумкой, мужчина в смешной вязаной шапке – все они смотрели на нас. Кто-то достал телефон. Мне было плевать. Я видела только его. Только кольцо. И те семь лет ожидания, которые вдруг стали осязаемыми, тяжёлыми, как гранит под ногами.
– Я думал – успею. Я думал – ты подождёшь, – он сглотнул, и кадык дёрнулся на горле. – Я думал, что у меня есть вечность. Я не имею права просить, Эмма. Вообще никакого. Но я прошу. Вот. Стою и прошу.
Ветер донёс с залива запах соли и мокрого льда. Холод заползал под пальто, пробирал до костей, но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала, как дрожат колени. Как стучит сердце – громко, неровно, почти болезненно.
– Я замужем, Глеб, – мой голос прозвучал чужим, слабым, будто я не я. – Ты опоздал.
Я ждала, что он взорвётся. Что в его глазах вспыхнет привычный гнев, что он начнёт давить, требовать, угрожать. Я знала этот сценарий. Я выучила его наизусть.
Но он не взорвался. Не закрыл коробочку. Просто смотрел на меня – и в его глазах, серых, почти серебристых в свете уличных фонарей, не было ни гнева, ни давления. Была боль. И любовь. И что-то ещё – чему я не могла подобрать названия. Смирение? Нет. Похоже на спокойную решимость.
– Я знаю, – сказал он тихо. – Я знаю, что опоздал. На целую жизнь. Но я всё равно здесь. И я подожду.
Он закрыл коробочку и убрал её обратно в карман – медленно, будто это стоило ему физического усилия. Выпрямился. Встретил мой взгляд.
– Я подожду, сколько скажешь. Я буду здесь. На этой набережной. Каждый вторник в шесть вечера. Если ты когда-нибудь захочешь прийти – я буду ждать.
Парень с телефоном опустил камеру. Девушка с кофе перестала жевать трубочку. Женщина с сумкой прикрыла рот ладонью. А я стояла и смотрела на этого человека – высокого, мокрого от снега, с сединой на висках и дрожащими руками, – и не видела больше Корсакова. Не босса, не олигарха, не хищника. Я видела мужчину, который упал на колено в лужу три дня назад. Который купил кольцо и год носил его с собой, не решаясь отдать. Который пришёл на нашу набережную и сказал:«Я подожду» .
И внутри меня что-то дрогнуло. Та самая стена, которую я строила годами, дала трещину. Тонкую, едва заметную. Но она была.
– Мне пора, – сказала я одними губами. Потому что если бы я сказала это громче, мой голос бы сорвался.
Он кивнул.
– Я вызову тебе такси.
– Не надо. Я сама.
– Тогда… – он помолчал. – Спасибо, что пришла.
Я развернулась и пошла прочь. Каблуки стучали по мокрому граниту, снег залеплял лицо, и я не оборачивалась. Но спиной я чувствовала его взгляд. Он смотрел мне вслед. Я знала это. Я всегда знала, когда он смотрит.
Снег таял на лице, смешиваясь с тем, что я отказывалась называть слезами.
В квартире Арсения пахло уютом. Он зажёг камин – настоящий, дровяной, – и сидел в кресле с книгой, когда я вошла. Глаза у меня были красные, нос распух, но я уже не пыталась это скрыть. Внутри была пустота. Такая звонкая, что я боялась пошевелиться, чтобы не разбить её вдребезги.
– Как прошло? – спросил он, откладывая книгу. В его голосе не было ревности. Только ровное, почти профессиональное любопытство. Словно он спрашивал, как прошла встреча с клиентом.
– Он достал кольцо.
Арсений поднял брови. Ни гнева, ни удивления. Просто вежливый интерес.
– И что ты сказала?
– Что замужем. Что он опоздал.
– А он?
– Сказал, что подождёт. Каждый вторник. На набережной. В шесть вечера.
Арсений помолчал. Взял книгу, но не открыл – просто вертел её в руках, глядя в камин. Я ждала, что он скажет что-то резкое. Что напомнит о нашем контракте, о выгоде. Но он молчал.
Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Оставшись одна, я села на кровать. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене длинную полосу. Внутри бурлило, кипело, разрывалось на части. Я не могла выкинуть из головы его лицо. Не когда он стоял у парапета, – это я уже прокрутила в памяти раз сто. А когда он доставал кольцо. И ещё раньше – когда стоял передо мной на колене в луже.
Я открыла телефон. Галерея. Фотографии. Я знала, что их почти не осталось. Я удалила большую часть в ту ночь, когда ушла, стирая его из жизни вместе с контактами и файлами. Но что-то уцелело. Нет, не уцелело – я спрятала. В самой дальней папке, под грудой рабочих скриншотов. Знала, что они там. И боялась открыть.
Палец замер над экраном. Надо ли? Зачем я это делаю? Чтобы сделать себе ещё больнее?
Я всё равно открыла.
Вот мы на корпоративе – он стоит у сцены с бокалом, я рядом, на полшага позади, как всегда. Но его голова чуть повёрнута ко мне, и в кадре застыло то самое движение губ: он что-то говорит мне. И не про бизнес, потому что лицо у него другое. Мягче. Я помню этот вечер. Я тогда подумала:«Сейчас скажет» . Но он не сказал.
Вот наша поездка в Хельсинки – единственная, куда он взял меня не как ассистента. Я стою на набережной в синем шарфе, он смотрит на меня, а не в объектив. В тот день шёл снег. Он снял варежки и отдал мне. И сказал:«У тебя руки нежные. Замёрзнешь» . Я помню тепло его ладоней, когда он надевал их на меня. Помню, как хотела взять его за руку. И не взяла.
Вот его кабинет – я сижу за столом в приёмной, а он выглядывает из-за двери и корчит рожицу. Это единственный снимок, где он смеётся. Лена засняла, пока он не видел. Он потом велел удалить. Я соврала, что удалила.
Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их – просто давала им течь. Каждый снимок был как удар. Но не злой – тёплый. Он не был чудовищем. Я хотела его ненавидеть – и не могла. Он был сложным. Колючим. Временами жестоким. Но он не был чудовищем. Он был человеком, который просто не умел любить. Или боялся. Или делал вид, что не умеет.
А я? Чему я научилась за эти годы? Ждать. Ждать и молчать.
Я отложила телефон, но в голове продолжали всплывать картинки. Как я ждала его звонка после командировок. Как придумывала поводы задержаться в офисе, чтобы увидеть его ещё хоть на минуту. Как замирала, когда он говорил«мы» – не в деловом, а в личном смысле. Как считала каждое его«спасибо» , каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Как собирала их в дрожащие ладони, как драгоценности. Как верила.
Первый год – я думала:«Ещё рано. Он привыкает» . Второй – я ждала, что он скажет что-то важное в мой день рождения, а он подарил дорогие часы и не пришёл на ужин. Третий – я ловила каждое«после этой сделки» и загоняла надежду глубже, чтобы не было так больно. Четвёртый – я начала бояться, что этого не случится никогда. Пятый – я плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Шестой – я перестала верить. Седьмой – я ушла.
А теперь он стоит на колене в луже. Достаёт кольцо с сапфиром. Говорит:«Я подожду» .
И всё, что я строила – этот брак, эту защиту, этот покой, – вдруг стало зыбким, непрочным, как карточный домик на сквозняке.
Я люблю его. Всё ещё люблю. Не босса. Не Корсакова. А того, кто отдал мне свои варежки в Хельсинки. Кто купил кольцо и спрятал в сейф, потому что боялся отказа. Кто пришёл на набережную и сказал правду. Того, чьи руки дрожали, когда он доставал коробочку.
Шаги за дверью заставили меня вздрогнуть. Арсений постучал.
– Эмма? Можно?
Я быстро вытерла лицо рукавом. Бесполезно. Глаза опухли, нос красный, на экране телефона всё ещё светилась наша фотография из Хельсинки. Он вошёл, не дожидаясь ответа. Увидел меня, экран, моё лицо – и остановился.
– Извини, – сказал он тихо. – Я просто хотел спросить, будешь ли ужинать.
Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях – высокий, спокойный, надёжный. Воронов. Моя защита. Мой фиктивный муж. Мой спаситель от самой себя. Но в его взгляде я увидела то, чего не замечала раньше. Не просто вежливый интерес. Не просто соседство по контракту. Что-то другое. Что-то, что я не была готова разглядывать.
– Буду, – прошептала я. – Через десять минут.
Он кивнул и вышел – аккуратно прикрыв за собой дверь. И в этом его жесте, в этой его безупречной чуткости, я вдруг почувствовала то, чего не замечала раньше. Ему неловко. Не потому, что он ревнует, – он оговорил это с самого начала. А потому, что он видит, как я мучаюсь, и не знает, как помочь. Потому что он, в отличие от Глеба, уважает мои границы. Потому что он хороший человек, который ввязался в эту историю, чтобы помочь мне, и теперь смотрит, как я разрываюсь на части между ним и моим прошлым.
А я осталась сидеть в темноте, с телефоном в руках и с кольцом, которое стояло перед глазами. Синее, как ночное небо. То самое, которое я ждала семь лет.
И которое – я чувствовала это кожей – теперь будет сниться мне каждую ночь.
Я сжала телефон в руке. Экран погас. Но картинка – мы вдвоём на хельсинкской набережной – стояла перед глазами, даже когда я закрывала их.
И впервые за долгое время я поняла: я хочу не просто поговорить с ним. Я хочу вернуться. Не в офис, не в кабинет, не в роль ассистентки. Вернуться к тому моменту, где он не сказал мне самого главного. И прожить его заново.
