Текст книги "Тень твоей гордости (СИ)"
Автор книги: Ася Зарецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Я смотрела на его руки, разрезающие мясо, на уверенные, точные движения – те же самые руки, которые иногда, среди ночи, гладили мою шею, мои волосы. И я не знала, какая из этих рук настоящая.
После ужина, дома, я открыла ноутбук, нашла папку «Проект» и долго смотрела на неё. Платья, цветы, рестораны – всё это теперь казалось не планом, а насмешкой. Я нажала «Удалить» – и система спросила: «Вы уверены, что хотите переместить эту папку в корзину?» Я нажала «Да» и закрыла крышку ноутбука. И больше никогда не открывала ту папку.
Но готовить ужины, гладить рубашки, встречать инвесторов и отвечать на звонки его женщин – продолжала. Потому что я любила его. Или думала, что люблю. Или боялась признаться себе, что уже давно не люблю, а просто боюсь уйти. Боюсь пустоты, которая ждёт по ту сторону. Боюсь, что без него я перестану существовать – не физически, а в собственных глазах. Потому что уже много лет я была его тенью. И без него у меня не было контура.
Сегодня – шесть лет. Я лежу в его постели, слушаю его дыхание и вспоминаю тот солнечный август на террасе, его рассеянное «конечно, поженимся» и свои надежды. Он спит. Завтра он проснётся, попросит кофе, даст мне список задач – и ничего не вспомнит.
Шесть лет. У меня в сумке – ключи от его дома. В ноутбуке – больше нет папки «Проект». В груди – пустота, которая раньше была надеждой. Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. Может быть, завтра я решусь. Или нет. Но сегодня, в этой тишине, я позволю себе просто дышать.
Завтра будет новый день. Может быть, завтра я решусь.
Глава 5
Глава 5
Глава 5
Эмма
Двадцать девять лет мне исполнилось в одиночестве. Не в прямом смысле – вокруг были люди: офис, курьеры, Антонина Павловна со своими вечными пирожками, кто-то из отдела маркетинга поздравил в общем чате, – но внутри я сидела одна, как в пустой комнате с выключенным светом.
Глеб улетел в Пекин три дня назад. Переговоры с китайским дистрибьютором, важная сделка, которую мы готовили полгода. Я собирала его в поездку сама: билеты бизнес-класса, бронь в отеле с видом на Запретный город, папка с документами на двух языках, рубашки в чехле – четыре синих, три белых, одна серая на случай, если позовут на неформальный ужин. Я даже положила ему в чемодан маленький пакетик с чаем – он жаловался, что в прошлый раз в Шанхае было нечего пить на ночь. Мелочь, но я помнила. Я всегда помнила.
Обещал позвонить.
«Я вернусь двадцатого, и мы поговорим. Серьёзно. Сядем и поговорим, как ты хотела».
Я кивнула тогда, поправила ему воротник, провела ладонью по плечу. Он поцеловал меня в лоб – сухо, формально, – сел в машину и уехал.
День рождения был девятнадцатого. Я не ждала подарка. Я ждала звонка. Хотя бы короткого: «С днём рождения, извини, что не вместе». Хотя бы сообщения, набранного в пробке по дороге в аэропорт, – два слова, две секунды. Я проверяла телефон каждые пятнадцать минут. На совещании – под столом. На обеде – положила экраном вверх. В шесть вечера отключила беззвучный режим, чтобы не пропустить.
Он не позвонил.
Я не устраивала истерик. Я человек, привыкший ждать. Я просидела до полуночи с включённым телевизором, не видя картинки. В новостях показывали что-то про курс рубля и открытие нового центра. Я смотрела на бегущую строку и думала:
«Может, разница во времени? Может, он на переговорах? Может, телефон разрядился?»
Я придумывала ему оправдания – это было моё главное умение.
В час ночи телефон зазвонил. Я вздрогнула, схватила трубку. На экране – «Глеб».
– Алло?
– Эмма, слушай, – голос был пьяный, заплетающийся. Фоном – шум, китайская речь, какой-то грохот, будто уронили стул. – Тут проблема. Нужно срочно перевести деньги. Полтора миллиона. На счёт в Гонконге, реквизиты я вышлю. Сделай сейчас. Прямо сейчас.
Я молчала. В трубке слышалось его дыхание – тяжёлое, с присвистом. Рядом кто-то засмеялся высоким женским голосом. Он, кажется, прикрыл трубку рукой и сказал кому-то: «Подожди, я решаю вопрос».
– Глеб, ты помнишь, какое сегодня число?
– Число? – он запнулся. – Девятнадцатое, кажется. Или двадцатое. Неважно. Сделай перевод, я сказал.
Я закрыла глаза. Девятнадцатое. Он знает число – ему нужна дата для платёжки. Но он не знает, что в этот день родилась женщина, которая спит в его постели уже семь лет.
– Хорошо, – сказала я. – Сделаю.
– Умница. – И бросил трубку.
Я сидела в темноте и держала телефон в руке. Экран медленно погас. В комнате пахло его одеколоном – флакон стоял на тумбочке, я сама покупала его в Милане. Я протянула руку, взяла флакон и долго смотрела на этикетку, читая состав: сандал, бергамот, кожа, белый мускус. Я знала эту формулу лучше, чем дату собственного дня рождения, о котором он не вспомнил.
Утром я встала, умылась, сварила себе кофе. Его чашку не доставала. Надела серое платье – то самое, с корпоратива, – заколола волосы в пучок и села за рабочий ноутбук. Открыла почту. Нашла реквизиты гонконгского счёта, которые он скинул среди ночи. Оформила перевод за пять минут. Поставила подпись. Отправила.
Потом открыла новый документ. Чистый лист. И написала:
«Заявление на увольнение по собственному желанию».
Рука не дрожала. Я печатала ровно, спокойно, как печатала десятки его писем и приказов. Шапка, тело, подпись. Дата – сегодняшняя. Распечатала на принтере, сложила пополам, убрала в конверт.
В дверь позвонили через час. Курьер с букетом – двадцать одна белая роза, стандартная композиция из ближайшего цветочного. Карточка: «С уважением, Глеб Корсаков». Подпись секретарши – я узнала почерк Лены, угловатый, с наклоном влево. Она заказала букет по протоколу, потому что в его календаре стояла пометка «ДР Эммы». Пометку внесла я сама – месяц назад, на всякий случай.
Я взяла букет, постояла с ним посреди гостиной. Розы пахли холодом и холодильником – они были красивые, но мёртвые. Я открыла мусорное ведро и бросила их туда. Стебли хрустнули. Карточка спланировала отдельно, я подобрала её и тоже бросила.
Потом взяла сумку, конверт с заявлением и поехала в офис.
Он вернулся из Пекина в тот же день. Я знала его расписание: рейс прибывает в Пулково в четырнадцать десять, машина подана к трапу, к трём он будет в офисе. Я ждала в приёмной. Лена пыталась меня чем-то занять – принесла какие-то счета, просила подписать, – но я сказала, что у меня важный разговор с Глебом Владимировичем, и закрыла дверь.
Он вошёл в три пятнадцать. Загорелый, в том самом сером костюме, который я собирала, с чемоданом на колёсиках – бросил его у порога, даже не распаковал. Прошёл мимо меня в кабинет, на ходу бросил:
– Эмма, кофе. И дай мне полчаса, я разберу почту.
Я вошла следом. Закрыла за собой дверь.
– Глеб, нам нужно поговорить.
Он обернулся. Что-то в моём голосе его насторожило – он замер на секунду, потом сел в кресло и откинулся.
– Что случилось?
Я села напротив. Положила руки на колени, чтобы не выдать дрожь.
– Мне нужно знать, – сказала я, – женюсь ли я на тебе когда-нибудь.
Тишина. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытался понять, шутка это или нет. Потом угол его рта дрогнул в усмешке – не злой, скорее недоверчивой.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Семь лет. Ты обещал. Я жду. Я хочу знать – ждать ещё или нет.
Он вздохнул. Потёр переносицу – тот самый жест, который я видела тысячу раз. Усталый босс, у которого нет времени на глупости.
– Эмма... ты действительно хочешь об этом сейчас? Я только с самолёта. У меня сорок непрочитанных писем. Контракт с китайцами висит на волоске. А ты – про свадьбу. Ты серьёзно? Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави.
Вот так. Семь лет, семь чёртовых лет, и вот она – правда, высказанная мимоходом, между почтой и кофе. Ассистент, а не невеста.
Я почувствовала, как что-то внутри обрывается. Не резко, не с болью – медленно, как трос, который перетирался годами и наконец лопнул. В груди стало пусто и холодно. Как в офисе ночью, когда выключают отопление.
Я молча достала из сумки конверт. Протянула ему. Он взял, вскрыл, пробежал глазами. Я видела, как меняется его лицо: неверие, потом гнев, потом – страх, глубокий, тщательно спрятанный, но я его знала. Я выучила все его страхи наизусть. Я впервые увидела, как один из них ожил – страх, что я действительно уйду.
– Что это? – спросил он, хотя прочитал.
– Заявление. Подпиши.
Он встал. Медленно, как хищник, который ещё не решил, нападать или нет. Скомкал бумагу в кулаке. Потом разорвал пополам, ещё раз, ещё – и швырнул клочки в меня. Они разлетелись, как белые лепестки, и опустились на стол, на пол, на мои колени.
– Ты не уйдёшь, – сказал он тихо. Голос был спокойный, но я слышала, как под этим спокойствием дрожит что-то тёмное. – Ты без меня никто. Ты слышишь? Никто. У тебя нет связей, нет резюме, которое кто-то будет читать дальше фамилии. Ты думаешь, тебя кто-то возьмёт после меня? Ты – мой ассистент, моя тень. Без меня ты просто исчезнешь.
Он шагнул ближе и схватил меня за запястье. Пальцы сомкнулись. Я почувствовала, как его большое кольцо – подарок от партнёров из Эмиратов, я сама заказывала для него специальную подставку, – врезается мне в кость.
– Ты не уйдёшь, – повторил он. – Ты моя. Ты всегда была моей.
Я посмотрела на его руку, сжимающую моё запястье. Потом подняла глаза на него. И сказала – тихо, ровно, почти без интонации:
– Отпусти. Сейчас же.
Что-то дрогнуло в его лице. Он разжал пальцы. Я отдёрнула руку, на запястье уже расцветал красный след. Я не стала его растирать. Просто повернулась и пошла к двери.
– Эмма! – крикнул он мне в спину. – Эмма, вернись! Я сказал – вернись!
Я не обернулась. Прошла через приёмную мимо перепуганной Лены, которая роняла бумаги. Спустилась на лифте – мимо охраны, мимо цветов в холле, мимо таблички «Корсаков Групп», на которую смотрела семь лет.
На улице шёл дождь. Где-то я оставила зонт – кажется, в его машине. Неважно. Я подняла воротник пальто и пошла к метро, не разбирая дороги.
В голове звучал его голос: «Ты без меня никто». И где-то глубоко, под слоями усталости и боли, начинал прорастать ответ:
«Это мы ещё посмотрим».
Ключи от его дома остались лежать на столе в приёмной. Я сжимала их в кулаке, пока шла к лифту, – а потом разжала пальцы и оставила. Металлический брелок – серебряный якорь – звякнул о столешницу и затих.
Я больше не его тень.
Лифт ехал вниз, и каждый этаж отдавался в висках глухим толчком. Двадцать пятый. Двадцать четвёртый. Двадцать третий. Я смотрела на своё отражение в зеркальной панели – серое платье, пучок растрепался, на запястье исчезал красный след. Глаза сухие. Я не плакала. Я вообще перестала плакать где-то на третьем году наших отношений, когда поняла, что слёзы ничего не меняют – он просто протягивает салфетку и говорит: «Всё наладится, дай закрыть этот квартал».
Первый этаж. Двери разъехались.
Холл встретил меня привычным гулом: охрана у турникетов, курьер с коробкой, кто-то из маркетинга курил у входа. Я прошла мимо – быстро, не поднимая глаз. Мне казалось, что все смотрят на меня. Что след на запястье просвечивает сквозь кожу неоном. Что разорванное заявление до сих пор лежит на его столе, и каждый, кто войдёт в кабинет, увидит его и поймёт: Эмма ушла.
Но никто не смотрел. Никто ничего не знал. Я семь лет была тенью – тени не замечают, даже когда они исчезают.
Улица встретила меня дождём и ветром с залива. Зонта не было – я забыла его в его машине на прошлой неделе, когда мы ездили на объект, и он сказал: «Оставь, заберёшь потом». Я так и не забрала. Как и многое другое.
Я шла по набережной, не разбирая дороги. Каблуки стучали по мокрому асфальту, пальто намокло на плечах. В голове крутилась одна фраза – его голосом, его интонацией: «Ты без меня никто». Я повторяла её как заклинание – но не для того, чтобы поверить, а чтобы разозлиться. Злость была единственным, что держало меня на ногах.
У метро я остановилась. Достала телефон. Пальцы дрожали от холода, но я нашла нужный контакт. Арсений Воронов. Мы не общались лично – только на общих мероприятиях, где он неизменно держался вежливо и чуть насмешливо. Я знала, что он конкурент Глеба. Знала, что они ненавидят друг друга уже много лет. Знала, что он предлагал мне работу год назад – мимоходом, на каком-то приёме, когда Глеб отошёл к бару. Тогда я отказалась. Сейчас – набрала.
– Эмма Александровна? – в его голосе было удивление, но приятное. – Вот так звонок. Чем обязан?
– Вы говорили, что у вас есть для меня место, – сказала я. – Это ещё актуально?
Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы я успела испугаться.
– Более чем, – ответил он. – Приезжайте завтра в офис. Пропуск я закажу. И, Эмма... вы в порядке?
– Да, – солгала я. – В полном.
Я повесила трубку и спустилась в метро. В вагоне было тепло и людно. Я села в угол, прижалась виском к холодному стеклу и впервые за весь день закрыла глаза. Под веками плыли огни тоннеля, красные и жёлтые. Я думала о ключах, которые остались на его столе. О серебряном якоре, который он подарил мне, когда всё только начиналось. О том, что я больше никогда не войду в этот дом.
И ещё о том, что завтра утром, когда он проснётся и потянется к телефону, чтобы дать мне первый список задач, – меня там не будет.
Глава 6
Глава 6
Глава 6
Глеб
Первый день без неё начался с тишины. Не с той тишины, какая бывает в пустом доме, – к пустому дому я привык. А с другой, которую я не мог опознать и от этого злился ещё больше. Будто из мира вынули какой-то постоянный шум, который я перестал замечать, пока он был, а теперь оглох.
Я проснулся в семь ноль-ноль по привычке. Протянул руку – левая половина кровати была холодной. Сначала не понял. Подумал: встала раньше, варит кофе. Позвал: «Эмма!» – и только потом вспомнил.
Клочки заявления на полу. Её глаза. Красный след на запястье от моего кольца.
Я сел на кровати. Босиком, в одних боксёрах, посмотрел на свои руки. Они всё ещё сжимали пустоту – ту, где секунду назад было её запястье. Я разжал пальцы. Они не слушались. Мышцы задеревенели, как после долгой тренировки, хотя я не боксировал уже месяц.
За стеной – тишина. Раньше в это время уже гремела кофемашина, пахло свежемолотым, слышался её быстрый шаг: босиком по паркету, короткий стук каблуков у зеркала в прихожей, шорох платья. Я ненавидел этот шорох. Слишком громкий по утрам. А теперь я сидел и слушал тишину, и она оглушала сильнее любого шума.
В офис приехал к восьми. Опоздал на пятнадцать минут – впервые за семь лет. Без неё я не знал, где лежит чистый платок. Скомкал тот, что был в кармане пиджака, – несвежий, со следами вчерашнего дня. Пиджак тоже был вчерашний, я даже не переоделся – не было сил открывать шкаф. В шкафу висели рубашки, которые гладила она.
В приёмной сидела Лена. В розовой блузке с бантом, с идеальной укладкой и новым маникюром – длинные ногти, френч с блёстками. Она улыбнулась, когда я вошёл, и я почему-то сразу разозлился. Эмма никогда не улыбалась по утрам. Эмма встречала меня коротким кивком и готовым списком задач. Эмма знала, что я ненавижу розовый.
– Доброе утро, Глеб Владимирович! Я подготовила повестку, сейчас…
– Кофе.
– Что?
– Ко-фе. Мне нужен кофе. Вы что, не знаете, что я всегда пью кофе в восемь утра?
Она захлопала ресницами, вскочила, убежала. Я сел за стол. На столе лежала повестка дня – шесть пунктов, и ни один не в том порядке. Я всегда начинаю день с финансовой сводки, потом звонки партнёрам, потом оперативка. У неё оперативка стояла первой. Финансы – четвёртыми. Международные звонки вообще не были учтены.
Лена вернулась с чашкой. Я взял, сделал глоток – и чуть не выплюнул. Это был американо. Жидкий, горький, из автомата, а не из рожковой кофеварки. Я пил эспрессо семь лет каждое утро. Семь лет. Из чашки, подогретой до сорока градусов.
– Это что? – спросил я, еле сдерживаясь.
– Кофе. Американо. Вы же любите американо? Мне говорили…
– Кто говорил?
– Ну… Арсений Михайлович. Воронов. Когда рекомендовал меня.
Я застыл. Воронов. Конкурент. Человек, которому я когда-то перешёл дорогу, и который поклялся мне отомстить. Он знал, что я пью эспрессо. Он знал, и специально сказал ей про американо. Мелкая, подлая месть – американо вместо эспрессо. И я купился, потому что мне было плевать на резюме. Племянница партнёра Арсения? Да хоть дочь президента!
Я сидел в кабинете и смотрел на клочки бумаги, рассыпанные по полу. Белые лепестки, которые только что были её заявлением. Охрана вызвала уборщицу, но я рявкнул, чтобы не входили. Я не мог объяснить зачем – мне нужно было, чтобы эти обрывки лежали там, где упали.
На столе в приёмной блестели ключи с серебряным якорем. Она оставила их, когда уходила. Сжала в кулаке, а потом разжала – и я услышал этот звук: металл ударился о столешницу, подпрыгнул и затих. Тихий, почти неслышный звон, от которого у меня до сих пор звенело в ушах.
Я не спал всю ночь. Сидел в кресле, пил виски прямо из горла и ждал, что она вернётся. Хлопнет дверь, застучат каблуки в прихожей, раздастся её ровный голос:
«Глеб, ты опять не разобрал почту».
Я даже налил ей чай – чёрный, с ложкой мёда, как она любила в тяжёлые дни. Чай остыл, затянулся плёнкой. Она не пришла.
Утром я позвонил ей. Гудок, второй, третий – и голос оператора:
«Абонент временно недоступен».
Я перезванивал ещё пять раз. Потом десять. Потом написал сообщение:
«Эмма, это глупо. Вернись, поговорим».
Не ответила. Тогда я написал другое:
«Где папка по китайцам?»
Это было тупо, я понимал, но я не знал, что ещё писать. За шесть лет я ни разу не писал ей ничего, кроме списка задач. Я не знал, как пишут «прости», «я ошибался», «мне без тебя хреново». Такого варианта не было ни в одном из созданных ей шаблонов.
В офис я приехал в семь утра. Охрана клевала носом, кофемашина в приёмной гудела и плевалась паром. Я остановился перед дверью в её кабинет – в наш кабинет, мы сидели через стенку, – и не сразу вошёл. На ручке висела её карточка:
«Э. А. Ветрова, старший ассистент».
Я снял её и сунул в карман.
Внутри всё было нетронутым. Чашка с засохшим кофе, стопка стикеров – жёлтые, её любимые, – фирменная позолоченная ручка, которую я подарил ей на третий год работы. Она говорила, что ручка тяжёлая и неудобная, но всё равно писала только ей. На стикере – список задач на сегодня: «Напомнить Г. В. про встречу с китайцами», «Заказать обед на четверых», «Проверить билеты матери на театр».
Она даже напоминание о моей матери оставила. Даже сейчас.
Я сел в её кресло. Оно ещё пахло ею – слабый, почти прозрачный запах духов, которые я так и не удосужился узнать по названию. Я сидел и вдыхал его, как идиот, и чувствовал, как внутри что-то разъезжается – медленно, как трещина по стеклу.
За дверью кто-то кашлянул. Я поднял голову. Лена.
– Глеб Владимирович, – она заглядывала в щель, прижимая к груди папку, – я подготовила повестку на сегодня. И кофе сварила. Вам сюда подать или в ваш кабинет?
Лена. Длинные ноги, диплом MBA, идеальный маникюр и полное отсутствие мозга. Её порекомендовал Арсений Воронов два месяца назад – столкнулись на благотворительном ужине, он сказал: «Моя племянница ищет работу, возьми, не пожалеешь». Я тогда удивился – с каких пор Воронов делает мне одолжения? – но Лена была вроде толковой, резюме блестящее, и я согласился взять её на время испытательного срока, думая, что Эмма её обучит. Даже не думая – я вообще не думал. Эмма решала кадровые вопросы, Эмма всё решала.
– В кабинет, – сказал я и встал. – И позвони китайцам, подтверди встречу.
– А где взять их контакты? – Лена хлопнула ресницами.
– В базе. В почте. Где-нибудь.
– Я посмотрю, – она вышла, постукивая каблуками.
Я пересёк приёмную, сел за свой стол и взял чашку, которую она принесла. Отхлебнул. Американо. Обычный, жидкий, безвкусный, из автомата, который стоял в коридоре для стажёров. Не эспрессо. Не из маленькой подогретой чашки. Не тот кофе, который Эмма варила вручную, зная, что я ненавижу автомат.
– Лена!
Она вбежала.
– Что за пойло?
– Кофе…
– Это не кофе. Это тёплая вода с привкусом картона. Ты пробовала это пить?
– Я… я забыла, какой вы любите, Эмма Александровна всегда сама варила, а я…
– Выясни, какой я люблю, – процедил я. – У Эммы спроси. То есть… – я осёкся. – Иди. Просто иди.
Она убежала. Через десять минут принесла новую чашку – на этот раз эспрессо, но холодный, потому что чашка была ледяной. Я не стал пить.
Встреча с китайцами была назначена на одиннадцать. Инвесторы из Шанхая, те самые, с которыми я подписал контракт месяц назад. Они хотели обсудить расширение поставок, и я готовил для них презентацию – точнее, Эмма готовила. Она собирала слайды, сводила цифры, переводила на китайский, заказывала переводчика. Я только должен был выйти и говорить. Ну, ещё подписать кое-что.
В десять сорок я зашёл в конференц-зал. Китайцы уже сидели – трое в тёмных костюмах, с каменными лицами. Переводчик – молодой парень в очках – суетился с ноутбуком. Я сел во главе стола и кивнул Лене:
– Презентацию.
Она нажала кнопку. На экране появился первый слайд – «Показатели третьего квартала». Я начал говорить. Потом второй слайд – и тут я увидел, что цифры не те. Вернее, те, но за прошлый год. Лена перепутала файлы.
Я остановился на полуслове.
– Это не та презентация.
– Простите? – переводчик поднял глаза.
– Это не та презентация, – повторил я, чувствуя, как внутри закипает ярость. – Лена, где версия за этот год?
– Я… я думала, это она и есть, – Лена замерла с планшетом, лицо бледнело. – Вы же сказали – файл «Китай финал»…
– Финал – это за прошлый квартал! За этот – «Китай новый финал 2»! Неужели неясно?
Китайцы переглянулись. Один из них что-то тихо сказал переводчику. Тот нервно поправил очки.
– Господин Корсаков, уважаемые гости спрашивают, всё ли в порядке с документацией.
– В порядке! – рявкнул я. – Просто техническая заминка. Лена, найди файл.
Она убежала к ноутбуку, защёлкала мышью. Я видел, как у неё дрожат руки. Слайды на экране сменялись в хаотичном порядке – отчёт по логистике, фотографии с прошлого корпоратива, график отпусков. Китайцы сидели с непроницаемыми лицами.
– Глеб Владимирович, я не могу найти, – прошептала Лена. – У меня нет доступа к её папкам.
К её папкам. К папкам Эммы, которая структурировала всё так, что даже я не всегда понимал её логику, но всегда находил нужное за три секунды – потому что она была рядом и знала каждый файл по имени.
– Хватит, – сказал я, вставая. – Встреча окончена.
Переводчик замер.
– Но господа из Шанхая…
– Я сказал – окончена! Переводи! – я ударил ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. – Переводи дословно, ты, очкарик хренов!
Тишина. Китайцы встали одновременно, как по команде, поклонились – сухо, формально – и вышли. Переводчик задержался на секунду, собирая бумаги, и я видел, как у него покраснели уши. Он ничего не сказал, но я знал – завтра же утром в «Корсаков Групп» прилетит жалоба на неконструктивное поведение генерального директора. И плевать. Мне было плевать на всё.
Лена стояла у стены, прижав планшетку к груди, и плакала. Беззвучно, с подтёками туши. Я посмотрел на неё, и вместо жалости почувствовал только пустоту. Даже не злость. Пустоту.
– Выйди, – сказал я.
Она выскочила, спотыкаясь на каблуках, хлопнула дверью. Я остался один в конференц-зале. На экране всё ещё висел график отпусков – кто-то из отдела продаж уезжал в августе, кто-то в сентябре. Я смотрел на эти разноцветные прямоугольники и не мог вспомнить, когда сам был в отпуске. Эмма напоминала каждый год:
«Глеб Владимирович, вам нужно отдохнуть. Я забронировала вам билеты в Сочи».
Я отменял. Всегда отменял. А она молча убирала бронирование и больше не поднимала эту тему.
Я подошёл к окну. Дождь всё лил – косой, серый, бесконечный. Питерское небо давило на город, как мокрая вата. Внизу, на набережной, люди спешили под зонтами, прятались в машины. Я смотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что ищу среди них её. Тонкую фигуру в сером пальто, тугой пучок, быстрый шаг.
Её не было. Конечно, её не было.
Я вернулся в кабинет, сел за стол и открыл телефон. Новое сообщение. Не от неё. От Воронова:
«Слышал, у тебя проблемы с персоналом. Как там моя племянница, справляется?».
Я сжал телефон так, что костяшки побелели. Воронов знал. Знал, что Эмма ушла. Кто ему сказал? Лена? Охрана? Или кто-то ещё, кого я не заметил? Я отшвырнул телефон на стол. Он скользнул по полированной поверхности и упал на пол. Я не стал поднимать.
Внезапно я вспомнил кое-что. Вчера вечером, когда я швырнул клочки заявления в Эмму, у неё на коленях лежал конверт. Из плотной бумаги, кремового цвета, с вензелем на обороте. Я не успел прочитать, что там написано, – я был слишком занят своей яростью. Но сейчас, прокручивая этот момент в голове, я понял: конверт был не от меня. Я не отправлял ей никаких писем. И она не показывала его мне раньше.
Что это было? Приглашение? Письмо? Документ?
Я поднял телефон, набрал её номер. Снова.
«Абонент временно недоступен».
Я написал:
«Эмма, что было в том конверте? Который ты держала в руках?»
Ничего. Тишина. Я смотрел на пустой экран и чувствовал, как трещина внутри меня становится шире. Она что-то скрывала. Она держала что-то в руках, когда я кричал на неё, когда я схватил её за запястье, когда я разорвал её заявление. И я не спросил. Я даже не посмотрел.
Я откинулся в кресле. В груди жгло – то ли изжога от виски, то ли другое, чему я не знал названия. Я смотрел в потолок и слушал, как за стеной Лена всхлипывает и кому-то звонит.
Входящие на почте: сорок семь писем. Из них три от китайцев, не открывая, я знал – там требования извинений, два от Воронова, наверняка с издёвкой, одно от матери:
«Глеб, ты забыл поздравить тётю Веру с днём рождения. Эмма обычно напоминала. А, ну да. Извини. Напиши ей».
Я закрыл почту. Открыл контакты. Нашёл её имя. Последний вызов – я, вчера, двадцать три минуты. До этого – она, позавчера, шесть секунд. «Я на месте, Глеб Владимирович, машина подана». Я вслушался в темноту, и мне показалось, что я слышу её голос. Чёткий, ровный, без тени эмоций.
«Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави».
Я закрыл глаза и выругался. Громко, матом, в пустоту кабинета. Слова отскочили от стен и вернулись ко мне – чужие, глухие.
В три часа дня Лена постучала и вошла. Уже не плакала, но тушь размазалась, и она не стёрла её – видимо, не заметила.
– Глеб Владимирович. Я всё-таки нашла контакты китайцев. Перезвонила им, извинилась. Сказала, что случилась экстренная ситуация. Они согласились перенести встречу на завтра, на одиннадцать.
Я поднял голову. Посмотрел на неё. Впервые за весь день.
– Молодец, – сказал я. Вышло сухо, но я хотя бы попытался.
Она улыбнулась – робко, неуверенно. Я снова подумал об Эмме. Эмма никогда не улыбалась, когда я её хвалил. Эмма просто кивала и переходила к следующему пункту.
– Лена, – позвал я, когда она уже повернулась уходить. – Вам не говорили, что файлы надо называть так, чтобы было понятно? «Китай новый финал 2» – это ерунда, а не название. Чтобы я сразу находил, что нужно.
Она замерла.
– А как надо?
– Не знаю, – я потёр лицо ладонями. – Эмма как-то делала. Может, спросите у неё?
– Я пробовала, – Лена опустила глаза. – Она не берёт трубку.
Я кивнул. Мы помолчали.
– Ладно. Идите.
Она вышла. Я остался один, в кабинете, где каждый предмет напоминал об Эмме. График на стене – она вешала. Подставка для ручек – она выбирала. Календарь с маркировкой моих командировок – она заполняла на год вперёд. На столе лежал ежедневник с обложкой из тёмно-зелёной кожи – её последний подарок. Я открыл его на сегодняшней странице: пусто. Ни одной записи. Она ушла, и всё, что было её, перестало существовать.
За окном начал зажигаться город. Фонари зажглись жёлтыми пятнами. Я сидел в темноте, не включая свет, и смотрел, как капли дождя стекают по стеклу. Семнадцатый час. Восемнадцатый. Я не двигался.
В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его, посмотрел на экран. СМС с незнакомого номера.
«Глеб Владимирович. Это Ветрова Эмма Александровна. Приношу официальные извинения за нарушение трудовой дисциплины. Заявление об увольнении оставлено у секретаря. Подписывать не требуется, так как это увольнение по собственному желанию. С уважением, бывший старший ассистент генерального директора Э. А. Ветрова».
Я перечитал три раза. Сухо, официально, без единой эмоции. Как и все её письма. Как все её доклады. Как все её «спокойной ночи», сказанные в телефон, когда я звонил ей в час ночи с требованием найти пропавший файл.
Я сжал телефон так, что экран треснул. Чёрная трещина пересекла её имя – «Эмма Ветрова» – и разделила его пополам.
В кабинете никого не было. Только тишина, пустая чашка из-под холодного эспрессо и обрывки заявления – всё ещё на полу. Как напоминание. Или как приговор.
Я смотрел на трещину на экране и думал:
«Она ушла. А я даже не знаю название её духов».
Вечером я вернулся в особняк на Крестовском. Дом встретил меня тишиной – не той, что раньше была для меня роскошью, убежищем от бесконечных переговоров и чужих голосов. Раньше я ценил эту тишину. Теперь она была не убежищем, а ямой. Я вошёл в прихожую, скинул пальто. Оно упало на пол мокрым комом – я даже не нагнулся. Прошёл в гостиную, налил виски. Четверть стакана, потом ещё четверть, доверху плеснул воды из-под крана – лёд закончился позавчера, и я не купил новый. Мне было плевать.
В доме всё ещё пахло ею. В спальне – духами. В ванной – шампунем с лавандой, который она привозила откуда-то из командировки. На кухне – кофе, её утренним ритуалом, который я считал само собой разумеющимся. Я открыл холодильник. Контейнеры с едой стояли ровными рядами, каждый подписан её аккуратным почерком: «ПН – паста с креветками», «ЧТ – рыба под сливочным соусом». Она готовила на неделю вперёд, чтобы я не заказывал доставку. Я не просил. Она просто делала. Я захлопнул дверцу так, что задребезжали бутылки в дверце.
Я ходил из комнаты в комнату, как зверь в клетке, – и везде натыкался на неё. В гардеробной – пустая вешалка, где ещё вчера висело её серое пальто. Я помнил, как она надевала его утром, и оно шуршало, когда она поправляла воротник. Я никогда не говорил, что это пальто ей идёт. На тумбочке – книга, которую она читала перед сном. Что-то по саморазвитию, с дурацким названием вроде «Семь навыков высокоэффективных людей». Я тогда посмеялся: «Ты и так слишком эффективная». Она улыбнулась – уголками губ, почти незаметно – и продолжила читать. Закладка лежала ровно посередине. Она никогда не бросала книги недочитанными. Только меня бросила.
На кухонном столе стояла кружка с надписью «Лучшему ассистенту». Её подарили маркетологи на прошлый Новый год. Она тогда рассмеялась – впервые, кажется, за весь корпоратив. Я сидел во главе стола и даже не спросил, что её так развеселило. Я вообще редко её о чём-то спрашивал. Я только требовал.
