Тень твоей гордости (СИ)

Текст добавлен: 15 августа 2026, 09:30

Текст книги "Тень твоей гордости (СИ)"

Автор книги: Ася Зарецкая

Жанры:

Эротика и секс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Назад к карточке книги

Тень твоей гордости
Ася Зарецкая

Пролог

Я сижу в кресле уже, наверное, час. Или два. Время здесь, в этой комнате, потеряло смысл. Дождь лупит в стекло так, будто хочет разбить его вдребезги, и кажется, что весь Питер тонет в этой мутной жиже. А я тону вместе с ним. Телефон в руке нагрелся до температуры тела, и на экране застыла одна и та же строчка, выжженная в сетчатке: «Я ухожу. Прости».

Три слова. Десять букв и два проклятых пробела. Я прочитал их, наверное, раз тридцать. Сначала в голове включился рациональный блок: «Это шутка. Может, вирус? Или она дурачится?». Потом я набрал её номер. Гудок. Второй. Третий. И этот бездушный, резиновый голос автоответчика: «Абонент временно недоступен». Я перезванивал ещё пять раз. Вжимал кнопку вызова с такой силой, что палец онемел. Пока до меня не дошло: она просто выключила телефон. Взяла и выключила. Это такое простое действие – зажать кнопку, дождаться виброотклика, убрать в карман. Я, мать твою, привык управлять многомиллионными сделками, диктовать условия, перекраивать рынки, а тут одно нажатие кнопки уничтожило мой мир. И я ничего не могу с этим сделать. Злость поднимается откуда-то из живота, горькая, обжигающая, бессильная.

За окном – Питер, мокрый, чужой, равнодушный. Огни домов расплываются в потёках воды, превращаясь в грязные разводы. Я смотрю вниз, на мокрый асфальт, на редкие машины, на людей, которые куда-то бегут, прячась под зонтами. Всё движется, живёт, дышит. А я приклеен к этому креслу. У меня онемели руки. Нет, не от холода – в кабинете натоплено, пиджак до сих пор на мне, галстук сбит набок. Руки онемели от злости. От того, что я сжимаю кулаки так долго, что уже не чувствую пальцев.

Страх. Я почти забыл его вкус. Последний раз я пробовал эту липкую, металлическую гадость в пятнадцать, когда отца увезли на скорой, и я остался с матерью в пустом коридоре больницы, глядя на эти мертвенно-белые лампы и считая минуты до неизвестности. Я дал себе слово тогда: страх – это слабость. Слабость – это смерть для бизнеса, для жизни. Я вылепил себя из стали и бетона на этом принципе. Контроль. Абсолютный, тотальный, параноидальный. Я держал в руках каждую нить: контракты, людей, её. Думал, если ты контролируешь – ты в безопасности. Но сейчас нити оборваны, и я падаю, как кабина лифта без троса.

Я думал, что контролировал её.

Я знал её на уровне физиологии. Она вставала ровно в шесть утра, без будильника. Она пила чёрный кофе без сахара, но если предстоял тяжелый день, добавляла ложку мёда, и я знал это, потому что банка с мёдом всегда стояла с левого края её стола. Она носила лодочки на размер меньше, мучилась, но никогда, слышишь,никогда не жаловалась. Она знала, что я ненавижу запах лилий (этот приторно-сладкий запах смерти), и за семь лет ни разу не принесла их в дом. Она знала, что я сплю только на левом боку, и до самого утра держала правую половину кровати свободной – не для себя, а чтобы я мог в два часа ночи перевернуться, не задев её. Она знала обо мневсё : что я нервно кручу ручку, когда злюсь, что я не ем первое, что у меня холодные ноги по утрам.

А я не знал, когда у неё день рождения. Ну, то есть дата была в календаре, внесённая её же рукой. Я пролистывал этот календарь каждое утро, видел пометку «Эмма, ДР» и… пролистывал дальше. Я ни разу не остановился, не подумал: «А что ей подарить?», «А какой она торт любит?». Ноль эмоций. Просто строчка в расписании.

Мать звонила сегодня. Я сбросил вызов. Она оставила голосовое, я прослушал ровно половину, а потом нажал «удалить». Её голос звучал с той усталой, ледяной интонацией, которую я ненавижу больше всего: «Глеб, я всегда знала, что ты относишься к людям как к расходному материалу. Ты потерял единственного человека, который…». Я не стал слушать дальше. Не потому, что я жестокий. А потому что язнаю , что она права. И это знание – как кислота, разъедающая изнутри.

Я встаю, ноги подкашиваются. Подхожу к бару. Наливаю виски. Почти полный стакан, до краёв, так, что дрожит рука. Делаю глоток – спирт обжигает гортань, но тепло не расходится по телу. Внутри всё равно лёд.

Я возвращаюсь в воспоминания. Вот она стоит напротив меня в кабинете, две недели назад. Эмма. Смотрит спокойно, положив перед собой синюю папку. Я, не отрываясь от телефона, отвечаю в мессенджере, листаю почту. Она начинает говорить: «Глеб, нам нужно поговорить. Это важно». Я слышу её голос, но он для меня – как белый шум. Я перебиваю, даже не подняв головы: «Эм, давай завтра. У меня сделка с азиатами, голова другим занята». Она замолкает. Я краем глаза вижу, как её рука гладит обложку папки. Потом она поворачивается и выходит. Я даже не заметил, какая у неё была спина – прямая или сломленная.

На следующий день она не пришла. Я подумал: «Заболела. Завтра появится». Через день – тишина. Я написал в мессенджере сухо: «Где документы по налоговой?». Пустота. Я позвонил – «Абонент недоступен». И только на третий день меня, словно током, ударило предчувствие.

Я зашёл в её кабинет. Он был пуст. Абсолютно стерилен. Ни стикеров, ни её фотографий, ни той кофейной кружки с отбитой ручкой, которую она любила и не давала выбросить. На столе сидела Лена.

Лена. Катастрофа. Её мне втюхал Арсений Воронов. Мой заклятый конкурент. Тот самый, у которого я когда-то увёл контракт года на три вперёд. Он тогда смотрел на меня волком, а я лишь усмехнулся: «Бизнес, ничего личного». Я думал, что съел его, переварил и забыл. А он, сука, ждал. Лена была его троянским конем, а я сам впустил её в ворота.

Я нанял её, потому что поверил, что ассистент – это винтик. Функция. Что Эмма была просто удобным инструментом, а любую MBA-шку можно натаскать за неделю. Лена в первый же день принесла мне американо. Хотя я двадцать лет пью только эспрессо. Эммазнала : эспрессо, чашка должна быть подогрета до сорока градусов. От холодной стенки кофе остывает за шестьдесят секунд. Я ненавижу остывший кофе. Это мелочь, но из этих мелочей строился порядок моей жизни. Лена спросила: «А какая разница?». У неё были круглые, невинные глаза. Я тогда чуть не взорвался, но сдержался.

На второй день она «потеряла» электронный файл по налоговой. Просто исчез с сервера. Лена хлопала ресницами, как кукла. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лава. Эмманикогда не хлопала ресницами. Она смотрела прямо, в глаза. И говорила: «Глеб Владимирович, файл в папке „Квартальная отчетность“, подпапка „Налоги“, цветовой код – красный».

На третий день я сорвался. Накричал на Лену так, что в коридоре замерли секретарши. Лена заплакала. С подтёками туши и этими кукольными всхлипами. А я стоял и смотрел на неё и вдруг понял, что вся моя ярость – не про неё. Это ярость на себя. Потому что Лена – не проблема. Она – диагноз. Симптом моей собственной слепоты.

Я нанял человека по рекомендации врага, у которого я украл кусок хлеба. И я сам, своими руками, выдавил из своей жизни единственного человека, который этот хлеб для меня намазывал маслом.

Инсайд подтвердился через неделю. Когда служба безопасности принесла фото. Эмма и Арсений Воронов. Ресторан, свечи, его рука на её талии. Она улыбается. Улыбается так, как не улыбалась мне последние года два. Я тогда не спал трое суток. Лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояла эта картинка. Я писал ей, умолял, угрожал, посылал цветы – горы цветов. Она не ответила ни разу.

Я медленно выливаю виски в раковину. Смотрю, как янтарная жидкость уходит в слив. Подхожу к окну, упираюсь лбом в ледяное стекло. Дождь стучит по подоконнику. Где-то далеко, в бледном небе, мигает красным самолёт. Всё просто. Завтра она выходит замуж за человека, который меня ненавидит. И она делает это не назло мне. Я знаю это лучше всего. Эмма не способна на мелкую месть. Она просто устала быть тенью. Она выбрала нормальную жизнь. С нормальным ужином, нормальными вопросами «как прошёл день?» и человеком, который помнит про день рождения. Она устала от меня – от человека, который подписал её заявление на увольнение, думая, что это счёт за канцелярию.

– Я люблю тебя, Эмма.

Слова вылетают сами, шёпотом. Я говорю это в отражение мокрого стекла, в ночь, в дождь. Семь лет молчал. Семь лет держал это в себе, считая, что слова – это слабость. Мне казалось, что я доказываю свою любовь делами, контрактами, статусом. А нужно было просто сказать. Вовремя.

В двери кабинета скрипит щель. Охранник Николай, старый служака, просовывает голову, мнётся:

– Глеб Владимирович, машина подана. Вы велели напомнить… – он кашляет в кулак. – Завтра свадьба Эммы Александровны.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на своё отражение: чужое лицо, тени под глазами, разбитый галстук. Я похож на то, чем стал – на руины собственного «я».

– Я буду, Коля, – мой голос звучит хрипло, но твёрдо. – Я буду.

Дверь тихо закрывается. Я остаюсь один в темноте, под шум дождя. Я знаю, что это будет самый трудный день в моей жизни. И я не знаю, что скажу, когда увижу её в белом платье. Но я знаю одно: я должен посмотреть ей в глаза. Чтобы она увидела в них то, чего не видела семь лет. Свою ценность. Свою любовь. И цену моего запоздалого прозрения.

Глава 1

Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда, мне казалось, что это и есть настоящая жизнь: красивые, уверенные люди, звон бокалов, лёгкий запах духов и дорогого алкоголя, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, и держала папку.

Красная кожаная папка с тиснением. В ней – копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла. Мир праздновал.

Глеб стоял в центре зала, как полководец после битвы. Бокал шампанского в руке, ослепительная улыбка, чёрный костюм с искрой, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута – его коронный жест после официальной части. Будто его душила эта рубашка. Я знала, что через час он потеряет галстук, бросит его где-то на подоконнике, а потом попросит меня найти. Я уже проверила: серый в полоску галстук лежал на подоконнике у окна. Я заметила это, когда входила.

– Друзья! – Глеб поднял бокал выше ламп, и гул стих. – Я хочу сказать спасибо команде. Это была сложная сделка, но мы сделали её. Вы – лучшие из лучших.

Он обвёл глазами зал. Я стояла в трёх метрах от него, прямо напротив. Наши взгляды встретились – на долю секунды, ровно настолько, чтобы я успела чуть улыбнуться. Уголками губ, застенчиво, как я всегда улыбалась ему. Он скользнул по мне взглядом – как по стулу, как по стене, как по пустому месту – и перевёл глаза на бухгалтера.

– Антонина Павловна! Ваши отчёты – это просто песня. Без вас налоговая нас бы живьём съела.

Антонина Павловна, грузная, в платье с люрексом, которое трещало по швам при каждом движении, зарделась, как девочка, и прижала пухлые руки к груди. Она всегда приносила на корпоративы свои фирменные пирожки с капустой – я брала один, чтобы не обидеть, хотя они были холодными, жирноватыми, и тесто отдавало содой. Но я улыбалась и жевала, потому что не умела отказывать. Это был мой талант – быть удобной. Невидимой, но удобной. Чтобы никто не заметил, как я устала. Как я стою здесь уже четвёртый час на каблуках, которые натирают мозоли, и как внутри меня что-то медленно, но верно трескается.

– И отдел маркетинга! – продолжал Глеб. – Ребята, вы сделали конфетку из нашего буклета для китайцев. Спасибо вам.

Маркетологи зашептались, заулыбались. Катя, рыжая, с вечно подведёнными стрелками, которые делали её похожей на кошку, наклонилась к Лёне и что-то зашептала ему на ухо. Я видела, как Лёня сжал её локоть. Они встречались уже полгода – я знала это, потому что Катя однажды проговорилась в курилке. Саму меня никто в такие тайны не посвящал, я просто стояла рядом, невидимая, и слышала всё. Я вообще много слышала. Когда ты незаметна, люди перестают тебя стесняться.

Глеб продолжал перечислять. Он назвал руководителя юридического отдела – Семёна Ильича, который всегда пахнет старой кожей и табаком. Начальника логистики – сухого, педантичного Петра Георгиевича, который ненавидел меня за то, что я однажды попросила его ускорить поставку, и он воспринял это как личное оскорбление. Даже стажёра Витю, который приносил кофе на совещания и вечно путал, кому какой заказ.

Он назвал всех. Кроме меня.

Я не ждала, что он выделит меня при всех. Наши отношения – если это вообще можно было назвать отношениями – были тайной. «Мы не афишируем», – сказал он год назад, когда всё началось. И я согласилась. Не потому что мне нравилось быть тенью. Просто я любила его. И верила, что рано или поздно он увидит. Что однажды он повернётся и скажет: «А это Эмма. Без неё ничего бы не было». Я жила этой верой. И даже сейчас, когда он обходил меня молчанием, я не обижалась. Я привыкла ждать. Ждать – это было моё второе имя.

Но внутри что-то скребло. Тонко, навязчиво, как иголка, застрявшая в подкладке пальто.

После тостов все разбрелись. Антонина Павловна уговаривала юриста съесть третий пирожок:

– Ну он же совсем лёгкий, на маргарине!

Маркетинг ушёл курить на балкон – я видела в окно, как Катя стряхивает пепел и смеётся чему-то, запрокинув голову. Глеб разговаривал с китайскими партнёрами – они стояли кружком у окна, жестикулировали, пили коньяк. Я стояла у стены и ждала. Я всегда ждала. Это было моё главное умение – ждать там, где меня не видно, но где я могу понадобиться в любую секунду.

Я знала, что он позовёт. Он всегда звал.

Через час Глеб поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Я поняла: «Едем домой». Домой – в его особняк на Крестовском, где пахло деревом и тишиной, и где я всё ещё чувствовала себя гостьей, даже после года ночёвок. Я вызвала машину, нашла его пальто в гардеробной среди вороха чужих курток, проверила, не забыл ли он телефон (забыл, конечно, – он лежал на стойке бара, рядом с недопитым бокалом), и вышла на крыльцо первая, чтобы водитель успел открыть дверь.

В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала – до звона в висках, до онемения в пальцах, – но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг, ужин с инвесторами в «Талионе», резервация на двенадцать персон, список гостей, аллергии, предпочтения в еде, вино. И ещё нужно было проверить, привезли ли новую партию виски – старая закончилась, а Глеб пил только шотландский, только с одной винокурни в Спейсайде. Я заказывала его напрямую из Эдинбурга, общалась с менеджером, решала вопросы с таможней. Он ни разу не спросил, как это делается. Просто пил и говорил: «Хороший виски».

Дома он скинул пиджак прямо в прихожей – я подняла, повесила на плечики, расправила лацканы. Прошёл в спальню, не зажигая верхнего света, рухнул на кровать, даже не расстелив её. Я разделась, легла рядом. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе, не открывая глаз. Я чувствовала запах его одеколона – терпкий, с сандалом и кожей, – и тёплый, живой запах его тела. Я прижалась щекой к его плечу. В этот момент я была счастлива. Мне казалось, что я счастлива.

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Но тогда я вдыхала его и думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты – единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку (выпуклой, не плоской) и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал:

– Эмма. Завтра встань пораньше. Погладь синюю рубашку. И кофе… тот самый, из кофейни на углу, который ты мне как-то принесла. Помнишь?

Я помнила.

Это было три месяца назад. Середина июля. Лил дождь – тот самый питерский ливень, который пробивает зонты и заливается за шиворот за секунду. Глеб собирался на внеплановую встречу, в офисе сломалась кофемашина, он был раздражён, кричал на водителя, носился по кабинету, как зверь в клетке. Я вызвала такси – оно должно было подать через десять минут. И за эти десять минут я сбегала в кофейню на углу набережной и Тучкова переулка. Под дождём. Без зонта. В новых туфлях, которые насквозь промокли за первые же тридцать секунд и развалились через неделю.

Я взяла два эспрессо в бумажных стаканчиках, прижала их к груди, чтобы не остыли, вернулась – мокрая, запыхавшаяся, с прилипшими к вискам волосами – и протянула ему один. Он сделал глоток. Кивнул. Сказал: «Вот чёрт, неплохо». И всё.

Он не заметил, что я мокрая. Не спросил, почему я тяжело дышу. Не увидел, что у меня разорваны колготки – я зацепилась за угол стола, когда выбегала. Он просто взял кофе и пошёл к машине. А кофе запомнил.

– Конечно, помню, – сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

Я лежала без сна. Часы на прикроватной тумбе светились зелёным: два ночи. В доме было тихо – только ветер шумел за окном, да где-то внизу, в гостиной, тикали напольные часы. Я смотрела в потолок, на игру теней от уличного фонаря, и думала.

«Я делаю всё. Я знаю всё. Я – его память, его секретарь, его любовница, его нянька, его логист, его закупщик виски. Я знаю, какой стороной он любит класть подушку, я меняю лампочки на крыльце, я мчусь под дождём за его любимым кофе, я храню его галстуки, я помню о его аллергии на пенициллин. А он не помнит, когда у меня день рождения».

Я повернулась на бок и посмотрела на его лицо. Во сне Глеб был другим: мягче, уязвимее. Разглаживалась складка между бровей, уходило жёсткое выражение губ, и он казался моложе, беззащитнее. Он дышал ровно, и рука его всё ещё лежала на моём бедре – тяжёлая, тёплая, собственническая. Я накрыла её своей ладонью.

– Я люблю тебя, – прошептала я в тишину.

Так тихо, чтобы не разбудить. Чтобы эти слова остались только между мной и темнотой.

Потому что вслух я боялась их говорить. Вслух они звучали бы как приговор. Как признание собственной глупости. Потому что любовь, про которую молчишь, ещё можно выдавить из себя, когда станет невмоготу. А любовь, произнесённая вслух, становится обязательством. Становится реальной. И её уже не спрячешь.

Я лежала и смотрела, как он спит. И думала: сколько ещё я смогу так? Сколько ещё смогу быть тенью? Сколько ещё смогла ждать, что он заметит? Что однажды он посмотрит на меня не как на функцию, а как на человека?

Я не знала ответа. Но я знала, что завтра снова встану в шесть утра. Поглажу синюю рубашку. Съезжу за тем чёртовым кофе. И буду ждать. Потому что ждать – это всё, что я умею.

Это было моё проклятие. И моё единственное оружие.Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда работать, мне казалось, что это и есть настоящая красивая жизнь: успешные, уверенные люди, звон бокалов с шампанским, лёгкий запах духов и чего-то дорогого, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, прижимая к себе папку.

Моя любимая красная папка с тиснением, уже потертая у уголков. В ней – копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла успешно. «Корсаков-Групп» праздновал. А я просто стояла и смотрела на них, пока в груди что-то щемило.

Глеб стоял в центре зала, как полководец после битвы. Бокал шампанского в руке, ослепительная улыбка, чёрный костюм с искрой, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута – его коронный жест после официальной части. Будто она его душила. Галстука уже не было. Ещё до начала мероприятия я знала, что он бросит его где-то , а потом попросит меня найти.

– Антонина Павловна! Ваши отчёты – это просто песня. Без вас налоговая нас бы живьём съела.

Антонина Павловна, грузная, в платье с люрексом, которое переливалось при каждом движении, зарделась, как девочка, и прижала пухлые руки к груди. Она всегда приносила на корпоративы свои фирменные пирожки с капустой – я брала один, чтобы не обидеть, хотя они были холодными, жирноватыми, и тесто отдавало содой. Но я улыбалась и жевала, потому что не умела отказывать. Это был мой талант – быть удобной. Невидимой, но удобной. Чтобы никто не заметил, как я устала. Как я стою здесь уже четвёртый час на каблуках, которые натирают мозоли, и как внутри меня что-то медленно, но верно трескается.

Маркетологи зашептались, заулыбались. Катя, рыжая, с вечно подведёнными стрелками, которые делали её похожей на кошку, наклонилась к Лёне и что-то зашептала ему на ухо. Я видела, как Лёня сжал её локоть. Они встречались уже полгода – я знала это, потому что Катя однажды проговорилась в курилке. Саму меня никто в такие тайны не посвящал, я просто стояла рядом, невидимая, и слышала всё. Я вообще много чего слышала и знала. Когда ты незаметна, люди перестают тебя стесняться.

Он назвал всех. Кроме меня.

Я не ждала, что он выделит меня при всех. Наши отношения – если это вообще можно было назвать отношениями – были тайной.

«Мы не афишируем» , – сказал он год назад, когда всё началось. И я согласилась. Не потому что мне нравилось быть тенью. Просто я любила его. И верила, что рано или поздно он увидит. Созреет. Что однажды он повернётся и скажет:

«А это Эмма. Без неё ничего бы не было».

Я жила этой верой. И даже сейчас, когда он обходил меня молчанием, я не обижалась. Я привыкла ждать. Ждать – это было моё второе имя.

Но внутри что-то скребло. Тонко, навязчиво, как иголка, застрявшая в подкладке пальто.

После тостов все разбрелись. Антонина Павловна уговаривала юриста съесть третий пирожок:

– Ну он же совсем лёгкий, на маргарине!

Я знала, что он позовёт. Он всегда звал.

Через час Глеб поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Я поняла:

«Едем домой».

Домой – в его особняк на Крестовском, где пахло деревом и тишиной, и где я всё ещё чувствовала себя гостьей, даже после года ночёвок. Я вызвала машину, нашла его пальто в гардеробной среди вороха чужих курток, проверила, не забыл ли он телефон (забыл, конечно, – он лежал на стойке бара, рядом с недопитым бокалом), и вышла на крыльцо первая, чтобы водитель успел открыть дверь.

В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала – до звона в висках, до онемения в пальцах, – но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг, ужин с инвесторами, резервация на двенадцать персон, список гостей, аллергии, предпочтения в еде, вино. И ещё нужно было проверить, привезли ли новую партию виски – старая закончилась, а Глеб пил только шотландский, только с одной винокурни в Спейсайде. Я заказывала его напрямую из Эдинбурга, общалась с менеджером, решала вопросы с таможней. Он ни разу не спросил, как это делается. Просто пил и говорил:

«Хороший виски. Не забудь в следующий раз заказать именно его».

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Поцелуи на моей шее. Горячее дыхание на груди. Мои руки, запутавшиеся в его волосах. И вот он уже нависает на до мной. И мы вместе, одно целое. Я и он.

Тогда, когда я выдыхала, глядя на него, я думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты – единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку – выпуклой, не плоской – и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал:

Я помнила.

«Вот чёрт, неплохо».

И всё.

– Конечно, помню, – сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

– Я люблю тебя, – прошептала я в тишину.

Так тихо, чтобы не разбудить. Чтобы эти слова остались только между мной и темнотой.

Это было моё проклятие. И моё единственное оружие.

Назад к карточке книги "Тень твоей гордости (СИ)"