Текст книги "Терпеливый снайпер"

Автор книги: Артуро Перес-Реверте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

5. Это – не я

Чем дальше на юг – из Вероны в Милан, а потом в Рим – мчался поезд, тем больше смягчалась суровость пейзажа за окном, как будто перегон сокращал расстояние между зимой и весной. Белые равнины и деревушки на заснеженных склонах холмов уступали место зеленым лугам, чуть тронутым изморозью, и рощам в заиндевелой листве. Потом эта зелень завладевала всем вокруг, становилась все гуще и ярче, по мере того как солнце рассеивало дымку, затуманивавшую серый горизонт.

За шесть часов пути о многом можно подумать. Прикинуть возможности и вероятности, проанализировать причины и следствия. И в поезде, и когда сошла на вокзале Термини в Риме и направилась в толпе к стоянке такси, я внимательно приглядывалась к тем, кто окружал меня, и несколько раз оборачивалась – подобно тому, как в вагоне, с раскрытой книжкой Беппе Фенольо «Партизан Джонни»[35] 35
  Беппе Фенольо (1922–1963) – итальянский писатель; его роман о Второй мировой войне «Партизан Джонни» (Il partigiano Johnny) вышел в свет после смерти автора, в 1968 г.


[Закрыть] на коленях, зорко следила за соседями. Под рукой в сумке у меня был наготове газовый перцовый баллончик, купленный по рекомендации Джованны в какой-то веронской лавочке, хоть я не была уверена, будет ли от него в случае чего прок. До сих пор я не отмечала такого, что внушало бы тревогу, но знала, что это ничего не значит, – явных или скрытых причин для беспокойства имелось в избытке: как забыть рыжеватые усы и голубые глаза господина в твидовой шляпе, твердо очерченное, угловатое лицо дамы в норке? Все тело у меня до сих пор ныло и ломило после падения, а при воспоминании об этом происшествии горело лицо. От унижения и стыда.

Добыча метит охотника, который ее преследует, поняла я когда-то, и потому весь путь до Рима разглядывала граффити на автострадах и станциях. Во Флоренции на стенках брошенных вагонов я, кажется, успела различить черепа Снайпера и его фирменный знак, но поезд шел с такой скоростью, что точно не скажешь. То же самое было по приезде в Рим, где на стене под путепроводом я прочла изречение «Жизнь жестче любого хрена», написанное большими черными буквами под изображением девочки, нянчившей куклу с черепом вместо лица. И пришла к выводу, что это может быть только Снайпер. И это граффити, и флорентийское потускнели и облупились, значит, сделаны были давно. По всей видимости, их даже пытались закрасить другими. Однако я затрепетала, только представив себе, что моя добыча могла когда-то быть здесь. Что он оставил здесь свой след, не подозревая даже, что я пойду по нему.

Накануне я снова поговорила по телефону с Маурисио Боске – после того как привела в порядок мысли. Выстроила планы. Я позвонила узнать, во что же он меня втравил и в какой мере считает себя за это ответственным. Еще спросила, не имеет ли он случайно отношения к случившемуся. Боске, как мне показалось, сперва вполне искренне удивился, а потом взволновался. – Я ни при чем, – вскричал он. – Я не знаю, кто и почему тебя преследует! Очень немногие осведомлены о твоей работе. Впрочем, и в тайне она не держится. Моя секретарша, к примеру, в курсе, еще кое с кем я беседовал в частном порядке, но все это люди, заслуживающие полного доверия. Может быть, кого-то встревожили твои расследования? Пошло из уст в уста. Ты ведь, полагаю, уже со многими успела поговорить? И любой из них мог снестись с Лоренсо Бискарруэсом, если, конечно, именно он за этим стоит. Точно ведь не скажешь. Снайпер слишком долго наживал себе врагов. В любом случае, – завершил Маурисио свой монолог, – он не предусмотрел, чем могла обернуться его затея. Так что, если хочешь, бросай это дело. Я оплачу тебе все расходы, и мы забудем эту историю. Расстанемся друзьями. Мне – в Бостон, тебе – в Калифорнию.

Выслушав его, я довольно долго молчала. Так долго, что он сказал: «Алло-алло, ты здесь?», решив, что связь прервалась.

– Я здесь, – ответила я, – и думаю над тем, что ты мне сказал. И что делать дальше. Пытаюсь углубиться в существо вопроса. Взвесить все «за» и «против». Понять, где тот предел, за которым лучше будет не продолжать.

– А зачем продолжать, – прервал меня Маурисио. – Зачем рисковать? Вероятней всего, на тебя напали люди Бискарруэса.

На это я ответила чем-то вроде «Не знаю точно». Не знаю, что за люди это были и с какой целью они меня преследовали. А потому вопрос, продолжать или нет, остается открытым. Тогда он как-то ввернул в разговор слово «страх», а я ответила, что не в страхе дело. И что сама могу быть весьма и весьма крута. И очень опасна. И что толстяк с усами и сучка в норке во второй раз меня через балюстраду не перекинут. В самом крайнем случае мы полетим вниз вместе. И дело тут не в нем. Эти слова, чтобы убедить самое себя, я повторила – медленно, раздельно и с небольшим разночтением:

– Дело. Совсем. Не. В тебе.

На этот раз паузу взял сеньор Боске. Я уже несколько раз работала с ним, прилично знала его и потому даже по телефону слышала, как проворачиваются шестеренки у него в мозгу и при каждом обороте звякает кассовый аппарат.

– Мне надо подумать, – сказала я, чтобы заполнить паузу. И тут он рассмеялся, словно отыскав решение.

– Если это поможет тебе думать, – сказал он, – твой гонорар удваивается. И не говори, что я щедр, потому что это неправда. После всего, что Снайпер натворил в Вероне, он просто бог. Достаточно посмотреть новости.

С Паоло Таччей мы встретились в «Л’Анголетто», очень симпатичном ресторанчике, почти незаметном на углу маленькой площади возле Пантеона. Ради Таччи, университетского профессора и колумниста «Коррьере делла Сера», я, вообще-то говоря, и оказалась в Риме. Он приятельствовал с Джованной Сант’Амброджо, которая предупредила его о моем приезде.

– Паоло тебе понравится, – предрекла она мне на прощание. – Он умен, циничен и большой авторитет в стрит-арте. Написал первое в Италии крупное исследование граффити. И в этом мире связи у него, сама понимаешь, сказочные. Если кто и может найти в Италии Снайпера, то, конечно, он.

Внешне профессор мало соответствовал расхожим представлениям о знойных итальянцах – светло-русые, очень коротко остриженные волосы, светлые глаза за стеклами очков в металлической оправе; он отлично смотрелся бы в мундире эсэсовца в каком-нибудь старом фильме. У него был язвительный юмор, а учтиво-наставительная манера вести разговор выдавала в нем последователя Сократа: он расставлял в своей речи некие вешки, а потом с терпеливо-скептической улыбкой ждал не моргая, что собеседник сам сделает логические умозаключения. Каждый раз, когда они оказывались верны, улыбка профессора в видах поощрения делалась шире. И в первые же минуты нашего разговора это случилось раз пять, так что между шестой и седьмой одобрительно-ободрительной улыбками я так естественно и непреложно, словно вывела это сама, уверилась – существуют веские основания полагать, что Снайпер скрывается на юге Италии.

– Есть одна славная старинная байка, – сказал Паоло, – которую мы можем определить как рассказ о мальчике плохом и мальчике хорошем, хотя, разумеется, подобное различение в наши дни доступно лишь тому, кто не полный кретин… Рассказать?

– Будь любезен.

И он рассказал. Перемежая повествование паузами и новыми улыбками, призванными побудить меня к самостоятельному осмыслению. История же начиналась с персонажа, носившего почти невероятное имя Глауко Цуппа – владельца галерей современного искусства в Лондоне, Монте-Карло и Амальфи, вращавшегося среди людей с большими деньгами. Ничего общего со скромными любителями искусства, которые предпочитают повесить на стенку репродукцию, бесплатно скачанную из Интернета, нежели отправляться в картинную галерею, чтобы полюбоваться оригиналом с красной точкой в углу рамы, приобретенным Боно, Анджелиной Джоли или кем-нибудь еще из тех анонимных миллионеров, кто способен не моргнув глазом выложить пятьдесят тысяч долларов или вдвое больше. И бизнес этого самого Цуппы был рассчитан в первую очередь на таких вот эксклюзивных клиентов, и для них-то в прошлом году он тщательно и в обстановке полной секретности подготовил аукцион. Выставлялись произведения стрит-арта, и Цуппа или его не менее бессовестные присные, используя ту же технику, с помощью которой извлекают фрески из церквей или старинных палаццо, готовили лоты, находя граффити на улицах разных европейских городов, на оградах старых заброшенных фабрик, на рекламных щитах, на фасадах.

– Угадай, сколько кусков принадлежало Снайперу, – помедлив, спросил Паоло.

Я смутно помнила этот эпизод. Конечно, читала об этом, но одни подробности позабыла, на другие не обратила внимания, а потому брякнула наугад:

– Шесть?

Лисье-сократовская улыбка стала шире.

– Семнадцать! Ровно две трети выставленных на торги произведений.

– И что сказал Снайпер?

– Он не сказал.

– Сделал?

Паоло улыбкой подтвердил, что вывод верен. Потом, взяв долгую паузу, чтобы доесть свою рыбу, продолжил рассказ. Почти все граффити, выставленные Цуппой, были подтверждены фотографиями в Интернете, причем кое-какие выложил сам Снайпер. Из них и собственных снимков галерист сварганил каталог, где каждую композицию сопровождала обширная справка о том, где находилось граффити раньше. Надо сказать, Цуппа никаких авторских прав не нарушил, потому что все это размещалось на улице, а простой подписи райтера – почти никто, включая Снайпера, не зарегистрировал свой тэг – недостаточно для защиты интеллектуальной собственности. Написанные на стенах, отданные во власть непогоде или вандализму других райтеров, эти работы принадлежат тому, кто решит что-нибудь с ними сделать. А кроме того, Цуппа, как человек ушлый, учел и главный фактор.

– Предъявлять права на свою собственность для Снайпера значило бы поступиться принципами, – догадалась я.

Профессор адресовал мне очередную одобрительную улыбку.

– Он должен был сохранять анонимность и умудряться совмещать ее со своей репутацией художника, обязанного сторониться рынка, а рынок меж тем, чуть зазеваешься, сделает тебя миллионером… Человек, который открыто выступает против любого и всякого вида легальности, оказывается сам крепко связан собственной идеологией.

– Разумеется, – заключила я, убежденная этой неоспоримой логикой. – Улица принадлежит всем и никому. Любому.

– Именно так. И Цуппа сумел этим воспользоваться. Он и стал этим любым.

Он отпил вина, глядя на меня с терпеливой умудренной улыбкой. Был мой ход.

– Но и Снайпер не сидел сложа руки? – попробовала я.

– Не сидел, – одобрительно кивнул Паоло. – И вот тут-то возникает наша солнечная Южная Италия.

Предшествовавшую аукциону выставку Цуппа открыл в своей картинной галерее в Амальфи, в самый пик туристического сезона и после двухмесячной рекламной кампании в Интернете. Самой крупной из работ Снайпера была композиция 1,8 х 2,15: на ней Супер Марио[36] 36
  Супер Марио – персонаж популярной компьютерной игры японской компании Nintendo «Супербратья Марио» (Super Mario Bros., с 1985); в городе Сарагосе в честь Супер Марио названа улица.


[Закрыть] швырял «коктейль Молотова» в полицейских, которые, повторяя знаменитую фотографию морских пехотинцев на Иводзиме, поднимали флаг Европейского Союза. В каталоге была указана стартовая цена – девяносто тысяч евро. Накануне вернисажа Цуппа устроил в неаполитанском кафе «Гамбринус» вечеринку для приглашенных. Но в тот же самый час в Амальфи десятка два райтеров с закрытыми лицами – среди атакующих был и Снайпер – проникли в галерею. Действуя со стремительной четкостью, которая сделала бы честь тщательно подготовленной военной операции, нейтрализовали охранника, а вслед за тем уничтожили кислотой все семнадцать композиций, стены же покрыли граффити, смысл которых сводился к тому, что аукцион – это пиратство и гнусная коммерция. «Это – не я», – выведено было на стене, поверх остатков Супер Марио. Вместо подписи стоял перечеркнутый крестом кружок.

– После этой истории, – продолжал Паоло, – Снайпер был очарован нашими райтерами, которые помогли ему уничтожить бизнес Цуппы… В ту пору за ним уже гонялся этот ваш испанский магнат, у которого сын сорвался с крыши в Мадриде, и Снайпер прятался и скрывался то здесь, то там. Неаполитанцы предложили ему убежище, и он провел среди них немало времени.

– Немало?

– Немало.

– Может быть, он и сейчас здесь?

– Может.

Мой собеседник отпил еще вина. Он смотрел мне в глаза молча, и молчание это было красноречиво. Я оперлась обеими руками о стол, по сторонам тарелки, словно отыскивая прочную горизонталь мира. Потому что накатило тревожащее предвестие головокружения.

– Иными словами, после своих эскапад Снайпер каждый раз возвращается в Неаполь? Хотите сказать, там его база? Его логово?

В виде окончательной премии Тачча одарил меня последней улыбкой, какой награждают смышленую девочку, выдержавшую экзамен, где правильно задать вопрос – важней, чем знать ответ.

– По крайней мере, так принято считать, – подтвердил он. – Там даже райтеры весьма суровы. И они его прячут и защищают и хранят в секрете его местопребывание. Смотрела «Я, Клавдий»[37] 37
  «Я, Клавдий» (I, Claudius, 1976) – мини-сериал производства Би-би-си (1976), поставленный режиссером Хербертом Уайзом по романам Роберта Грейвза «Я, Клавдий» (1934) и «Божественный Клавдий» (Claudius the God, 1935).


[Закрыть] или еще что-то про ту эпоху?

– Да, конечно.

– Ну вот, это оно и есть. Они его преторианцы.

В тот вечер я бесцельно брела по Риму в красноватом свечении, исходившем от утомленных временем охристых фасадов. Давным-давно я была здесь с Литой. Бывала. Дважды. Маленькой таверны, где мы обычно ужинали, – она стояла в узком переулочке неподалеку от Виа деи Коронари и ее лавчонок с подозрительными древностями: при всей своей подозрительности они насчитывали все же по сотне лет, и это делало их почти подлинными – уже не существовало. На ее месте обнаружились магазинчик сувенирной продукции – футболки с надписью «I love Italy», пластмассовые колизеи, литографии с изображением Папы, кадры с Одри Хепберн и Грегори Пеком на мотороллере – и автомат, торгующий водой в бутылках. Как и вся прочая Европа, как и весь остальной мир, Рим старался угодить клиентуре ХХI века. Удаляясь оттуда, я подумала, что Лите было бы диковато узнать, что в конце концов я буду ходить по этому городу по следам Снайпера.

Лита, вспомнила я. Из-за каждого угла смотрели на меня – Рим усиливал эту иллюзию – ее наивные и печальные глаза. Всюду чудился мне ее взгляд, подернутый дымкой так никогда и не сбывшихся мечтаний. Всюду виделась ее нежная тень, чутко внимавшая звуку моих шагов. Там, где она сейчас, слишком темно, подумала я. И от этой мысли меня обуяла такая печаль, что, пустившись на поиски немедленного утешения, я зашла в книжный магазин «Арион» в конце улицы Аквиро с намерением заглушить боль: одни принимают аспирин, другие – анальгетики, а я лечусь книгами. Оглядев новинки и книги по искусству (ничего интересного не увидела), прошла вглубь, к стендам с редкими книгами. И всматривалась в ценник с астрономической суммой на желтой обложке первого издания «Леопарда»[38] 38
  «Леопард» (Il Gattopardo, 1958) – роман итальянского писателя Джузеппе Томази ди Лампедузы (1896–1957), экранизированный Лукино Висконти (1963).


[Закрыть], когда в сумке у меня завибрировал телефон. И, услышав голос в трубке, – похолодела.

Запоздав на пять минут – договорились на девять, – я вошла в «Фортунато», чинный и чопорный ресторан в классическом стиле. Такие заведения прежде посещали звезды «Чинечитты», а в наши дни – элегантные итальянцы и туристы из разряда тех, кто до сих пор считает нужным надевать к ужину темный пиджак (мужчины) или жемчужное ожерелье (дамы).

– Рад познакомиться с вами, – сказал Лоренсо Бискарруэс.

Паста с трюфелями, стейки, красное вино из Пьемонта – по этикетке судя, цены запредельной. От моего амфитриона пахло туалетной водой. Белоснежная седина, зачесанная наверх и разделенная пробором, была так же безупречна, как учтивый тон: благообразная наружность и умение держать себя словно лаком покрывали темноватую биографию, не все эпизоды которой соответствовали неукоснительным требованиям закона. Свои несметные, как принято говорить, богатства Бискарруэс пулучил благодаря собственным непрестанным усилиям, железной воле и сорокалетним упорным трудам. Он значился в списке «Форбс» и в списке «Блумберга», и мало кто поверил бы, что сидящий за лучшим столиком ресторана сухощавый, с мягкими манерами господин в безупречном костюме цвета маренго и шелковом итальянском галстуке начинал со зверской эксплуатации азиатов-эмигрантов, трудившихся на него на подпольных швейных фабриках, и сам водил древний драндулет, развозя по лавкам контрафактные товары – подделку под всемирно известные бренды. Сейчас, когда ему принадлежало полсотни магазинов «Ребекка’з Бокс», разбросанных по всему миру, о прошлом этого мафиозного швейника напоминали разве что уродливые, корявые, почти плебейские руки да жесткий, пристально-пытливый взгляд, убедительно свидетельствовавший и об уверенности в себе, и о том, какое огромное состояние можно сколотить, если так смотреть на мир.

– Я знаю, что вы делаете в Италии.

– Ну да, – согласилась я. – Да, наверно, знаете. Думаю также, что едва ли вы нашли меня ради того, чтобы угостить этим вином.

– Вы ищете то же, что и я.

– Вероятно. Но по разным мотивам.

Он опустил глаза. Я заметила, что мясо он режет на совсем крохотные кусочки.

– Вам не любопытно узнать, каким образом я вышел на вас?

– Еще как любопытно. Но, полагаю, если захотите – сами расскажете.

Бискарруэс по-прежнему смотрел себе в тарелку. Жевал он медленно, словно бы недоверчиво.

– Я знаю все, что вы делали в Италии, – повторил он. – И о вашей поездке в Лиссабон.

– Еще бы вам не знать… Должна заметить, что вы или ваши люди временами переходили все границы. В Вероне я увидела нож.

Тут он наконец поднял на меня глаза. В молчании его не чувствовалось ни капли сожаления или извинения. Да, впрочем, я их и не ждала.

– С вашего позволения… я не понимаю, о чем вы ведете речь, – сказал он. – И повторять это дважды – значило бы усомниться в вашем уме.

И одарил меня улыбкой, но мне она не понравилась. Ибо с бесстыдной прямотой заявляла о том, что он замешан в это дело.

– Вам ничего не известно о моем уме.

– Ошибаетесь. Известно вполне достаточно.

Интересно откуда, подумала я. Не Маурисио ли Боске, владелец «Бирнамского леса», предоставил ему необходимые сведения? Если они спелись. Судя по тому, как развиваются события, совершенно не исключено, что главная цель была – найти Снайпера, а книга и прочее – лишь предлог, а вернее, приманка. И все сводилось к одной несложной комбинации: Боске дает мне поручение, я разыскиваю, за мной следят. А Бискарруэс терпеливо ткет свою паутину. Но зачем, спрашивается, он вылез на свет? Зачем сидит сейчас напротив и ест стейк?

– Зачем вы здесь?

– Мне кажется, ситуация немного осложнилась, – ответил он, чуть подумав. – Ненужным образом к тому же. Еще мне кажется, у вас есть основания считать себя пострадавшей. А это никак не входило в мои намерения.

– Значит, вам следовало бы тщательнее отбирать своих людей.

Он глядел на меня бесстрастно и сказал, будто не слыша этих слов:

– Не знаю, видели ли вы граффити, сделанное моим сыном перед гибелью. Там была его подпись. Его тэг.

– Холден, – сказала я.

– Вот именно. Зато знаю, что вы виделись и разговаривали с этим его приятелем-райтером… Он объяснил вам, почему Даниэль выбрал такой тэг?

– Нет.

– Мать подарила ему книгу. Я-то не очень люблю читать, а она – страстная книжница. Ну да у нее и времени больше… Книга называлась «Над пропастью во ржи». Сыну она страшно понравилась. И он взял себе имя главного героя – Холден кто-то там…

– Колфилд.

– Вот-вот.

– У меня еще двое сыновей, – добавил он чуть погодя. – Даниэль был самым младшим. Он погиб в семнадцать лет, а с тринадцати таскался по улицам с этими жестянками в рюкзаке. И ничем нельзя было его отвадить – он обожал расписывать стены. Полиция приводила его домой всего перемазанного в краске. Я платил бесчисленные штрафы. Затыкал деньгами десятки ртов, чтобы избежать неприятностей. «Там, на улицах, – говорил он, – я – настоящий. Там я уважаю самого себя. Я – тот, кто пишет на стенах, а не отпрыск Лоренсо Бискарруэса». – Он бесстрастно созерцал свою тарелку, потеряв, похоже, аппетит. – Он всегда был у нас наособицу, – добавил Бискарруэс резко. – Замкнутый, самоуглубленный, чувствительный… В мать пошел, не в меня.

– Его приятель-райтер, SO4, говорил, что он делал успехи в граффити.

– Не знаю. Никогда такого искусства не понимал, если, конечно, это вообще можно назвать искусством.

– Это давний спор, но я бы сказала, что можно. Можно.

Бискарруэс посмотрел на меня внимательно и чуть подозрительно, словно пытаясь понять, говорю ли я искренне или предлагаю ему непрошеный совет. Но уже через две секунды как-то обмяк.

– Однажды я решил своими глазами увидеть, что же он делает. За ним проследили и меня повезли за ним. Я через площадь из машины смотрел, как он расписывает стену… И не верил, что этот проворный, уверенный в себе малый – мой сын. И таких странных товарищей он себе нашел… Необычные чувства я испытывал, знаете ли. Я и ужасался тому, что он делает, и одновременно гордился им. – Он улыбнулся одними губами – слабо и рассеянно. – Я так и не сказал ему об этом. И он не узнал, что в ту ночь я следил за ним издали.

Улыбка стала медленно гаснуть. Сейчас он задумчиво рассматривал свои руки, неподвижно лежавшие на скатерти, – на безымянном пальце левой блестело золотое кольцо. Когда он снова поднял на меня глаза, улыбка уже превратилась в ледяную гримасу.

– Человек, которого я ищу… При даме вынужден воздержаться от некоторых определений. Скажу лишь, что это он убил моего сына. Убил – все равно что своими руками столкнул с крыши. И ведь не его одного.

– Все не так просто, – возразила я. – Все же вопрос ответственности… Одно дело – предложить, другое…

– Послушайте, – как человек, привыкший, что этот жест много значит для окружающих, он воздел палец, – я говорить не мастер. Бахвалиться не люблю, чего не предполагаю выполнить – не сулю.

Он явственно вздохнул. Палец спокойно занял свое место среди прочих, и рука снова замерла на скатерти.

– Я поклялся, что этот человек заплатит за то, что сделал.

– И чего вы хотите от меня?

– Узнав, что произошло в Вероне, я понял, что события приняли не тот оборот. И потому решил увидеться с вами лично.

– Как? Вы здесь из-за меня? – спросила я недоверчиво.

– Да. Сел в самолет и прилетел. Посмотреть на вас.

Я задумалась. Вот ведь вечер сюрпризов – как пошло, так и идет. Попыталась привести мысли в порядок, но тут же отказалась от этой идеи. Место неподходящее. Мне нужно было одиночество, время и спокойствие.

– Не собираюсь втягивать вас в эту историю еще глубже, – сказал Бискарруэс. – Хочу лишь, чтобы ваши шаги вывели туда, куда мне надо.

– Мои шаги – это часть работы, за которую мне платят.

– Я знаю. И знаю даже, сколько именно. – С этими словами он достал из внутреннего кармана конверт и положил передо мной. – И потому предлагаю несколько больше. Точнее – больше в десять раз.

Конверт был не заклеен. Я его открыла. Внутри лежал чек на сто тысяч евро. От этой суммы у меня отвисла челюсть. В буквальном смысле.

– Ну как? – спросил Бискарруэс.

– Щедро.

– Это с учетом моих извинений за Верону.

– И кое-чего еще, вероятно. Того, что вы ожидаете от меня.

Он пожал плечами. И пояснил, что я должна буду делать лишь то, что делала до сих пор. Свою работу. Завершить начатое и выполнить поручение Маурисио Боске. А он, Бискарруэс, просит меня о сущей безделке, о малой малости: как только я достигну цели, немедленно передать ему сведения. Сообщить, где и в каких условиях находится Снайпер.

Тогда я задала неизбежно возникший вопрос:

– И что будет, если я это сделаю?

– Вы получите еще один чек на такую же сумму.

Я проглотила слюну и сумела-таки произнести то, что была должна:

– Я не это имею в виду.

– И зря. Надеюсь, вы умеете складывать.

Мне не понравился тон. В нем звучало превосходство и высокомерие. Бискарруэс – из тех, кто не только и не просто платит, но еще и подчеркивает, что он платит.

– Я говорю не про гонорар, – ответила я. – Что будет с этим человеком?

– Он понесет ответственность.

– Перед кем?

Молчание было красноречиво. Зачем попусту тратить слова, говорил его взгляд.

– А если я его не найду? – спросила я.

– Если честно постараетесь – чек останется у вас.

– И что вы тогда предпримете?

– Я арагонец. Что-нибудь да предприму.

Подошедший официант осведомился, что подать на десерт. Бискарруэс отмахнулся.

– Хочу вам кое-что рассказать… Был у меня компаньон. Начинали вместе, продавали готовое платье в маленькие магазинчики. Он был мне как брат. И он меня, что называется, кинул. Там вышла одна история с платежами, которые так до меня и не дошли. Я не торопился с ответом. И он все это время прожил в уверенности, что ему сошло с рук. А потом я все приготовил и раздавил его. И он почти разом потерял все. Все.

Губы у него были тонкие и твердые. Невеселая гримаса открывала зубы. Зубы хищника. Какого-нибудь упорного шакала, умеющего выжидать. И с очень хорошей памятью.

– Я ждал этого почти три года… Понимаете, о чем я?

Чего уж тут не понять.

– Скажите-ка мне… А вам не приходило в голову, что я могу отказаться?

Он удивился и, кажется, неподдельно:

– Но это же просто абсурд.

– Почему?

– Черт возьми, да по всему. Отказаться от таких денег?

– Представьте себе, что деньги для меня не играют такой роли, как вам кажется.

Он продолжал внимательно разглядывать меня, сбитый с толку не столько сутью моих слов, сколько тем, как они прозвучали. Мне показалось, что морщинки вокруг его глаз словно застыли, окаменели.

– Большую ошибку совершите, – заметил он, словно делясь плодом сложных размышлений.

«Нет, – подумала я. – Ошибку совершаешь ты. Вот прямо сейчас. И уже вторую за вечер. О Вероне я уж и не говорю».

– Знаете, что я вам скажу? Дайте мне подумать.

Он убрал локти со стола, откинулся на спинку, осмысляя услышанное. Было заметно, что это ему нелегко.

– Парочка, которая приставлена ходить за мной, мне не нравится, – сказала я, облегчая ему процесс. – Ни он, ни она. Это было неприятно.

Он все еще глядел на меня изучающе и пытливо. А произнеся:

– Неприятности могут быть куда больше, – совершил третью и решающую ошибку.

У него дурные привычки, поняла я. Деньги, власть, злоба, застарелые комплексы и веские личные мотивы – гибель сына и страстное желание расквитаться за нее. Я была бы готова поэтому проявить снисходительность, но дело в том, что у меня тоже есть привычки, и одна из них – я терпеть не могу, когда мне угрожают. Да, есть привычки. И мотивы тоже есть. Так что я сделала такое, в чем, вероятно, вскоре буду раскаиваться. Вдумчиво, словно проводя химический опыт, я полила чек вином. А когда подняла глаза на Бискарруэса, в его глазах увидела ярость.

– Зря вы это сделали, – заметил он холодно. – Такая женщина, как вы… с вашими-то…

– С чем?

– Вкусами.

– При чем тут мои вкусы?

– Это делает вас уязвимой.

– Уязвимой, вы сказали?

– Сказал.

Я медленно поднялась, оставив мокрый чек на столе.

– У меня создалось впечатление, что вы отвыкли… Вас, вероятно, уже давно не посылали в известное место?