Текст книги "Танго старой гвардии"
Автор книги: Артуро Перес-Реверте
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Ты был прав, Макс, – с ноткой цинизма сказал композитор. – Мне вправду это больше нравится.
Он запустил руки под блузу и поглаживал груди танцовщицы. На столе уже валялись два опустошенных пакетика – кокаин помогал де Троэйе справиться с немалой дозой спиртного. Макс, вглядываясь в композитора почти с профессиональным интересом, отметил: о количестве выпитого можно было судить лишь по некоторой замедленности движений да еще по тому, что порой он запинался и с видимым трудом подыскивал потерявшееся слово.
– Неужели так и не попробуешь? – обратился он к Максу.
Тот, сохраняя спокойствие и благоразумие, в ответ уклончиво улыбнулся:
– Не сейчас… Может быть, потом.
Меча дымила сигаретой, покачивала босой ногой, хранила молчание. Макс видел, что она смотрит на него, а не на мужа с Мелиной. Происходившее между ними она воспринимала с задумчивым равнодушием, словно ей это было совершенно безразлично или даже облегчало флирт с Максом. И давало исключительную возможность наблюдать за ним в этой ситуации.
– Почему потом, а не сейчас? – неожиданно сказала она.
И, не выпуская изо рта сигарету с гашишем, медленно поднялась с дивана, машинально оправила юбку и, взяв Мелину за плечи, оторвала ее от мужа, поставила на ноги, подтолкнула к Максу. Та повиновалась покорно, как животное, – влажная ткань расстегнутой блузы липла к покачивающимся обнаженным грудям.
– Хорошенькая и вульгарная, – сказала Меча, глядя Максу прямо в глаза.
– Да на…ать мне на это, – отвечал он почти ласково.
Он впервые позволил себе грубое словцо в присутствии супругов де Троэйе. Меча, не спускала с него глаз, по-прежнему держа Мелину за плечи, а потом мягко толкнула вперед, так что ее влажное горячее тело прильнуло к Максу.
– Будь с ним поласковей, – прошептала она ей на ухо. – Он славный парень, здешний, свой… И дивно танцует.
Мелина с тем же одурелым выражением лица неловко потянулась губами к губам Макса, но тот брезгливо отстранился. Выбросил сигарету в окно и поймал направленный в упор взгляд Мечи, расфокусированный зеленоватой полумглой. Ему почудилось, что взгляд этот профессионально холоден. И выражает крайнее любопытство – любопытство естествоиспытателя. Танцовщица между тем уже расстегнула пиджак и жилет и сейчас возилась с пуговицами, которыми помочи крепились к поясу брюк.
– Волнующе славный парень, – загадочно и настойчиво повторила Меча.
Нажимая ладонями на плечи, она заставила Мелину опуститься на колени и почти уткнуться лицом в пах Максу. В этот миг за спиной раздался голос композитора:
– Что ж вы бросили меня, чертовки?!
Максу редко доводилось видеть такое презрение, каким полыхнули глаза Мечи, прежде чем она обернулась к мужу и молча уставилась на него. Дай бог, мелькнуло в голове Макса, чтобы никогда женщина не смотрела на меня так. Армандо де Троэйе, пожав плечами в знак того, что готов довольствоваться ролью зрителя, налил себе еще бокал шампанского, залпом выпил и принялся разворачивать очередной пакетик с кокаином. Меча в это время уже снова повернулась к Максу и, покуда танцовщица на коленях послушно, с умеренным профессиональным усердием занималась своим делом (по крайней мере, бесстрастно оценил Макс, язык у нее влажный и теплый), бросила сигарету на ковер и придвинулась вплотную, так близко, что совсем рядом он увидел ее глаза, будто плавившиеся в зеленоватом свете керосиновых ламп, но так и не прикоснулась губами к его губам. Так, в упор она глядела на него довольно долго – шея и лицо выступали из полумрака, губы оказались не дальше полупяди от его губ, и он чувствовал нежное дыхание, близость гибкого статного тела, запах гашиша и духов, которые, смешиваясь с легким запахом пота, создавали новый аромат. Именно все это, а не слишком изощренные ласки Мелины пробудило в нем истинное желание, и когда наконец его плоть напряглась и отвердела, Меча, которая, казалось, подстерегала этот миг, резко отстранила танцовщицу и, жадно, яростно впившись ему в губы, подтащила к дивану. За спиной слышался довольный смешок Армандо де Троэйе.
– Нет, этот номер у вас не пройдет, – сказал Хуан Ребенке. – Номер не пройдет, а вы не выйдете.
Опасная улыбка веяла нечистым дыханием, витала между ними и дверью. Сунув руки в карманы, ниже надвинув на глаза шляпу, он картинно стоял в коридоре, загораживая дорогу. Время от времени взглядывал себе под ноги, словно желал убедиться, что башмаки сверкают сообразно обстоятельствам. Макс, предвидевший такой поворот, посмотрел на оттопыренный ножом левый борт его кургузого пиджачка. Потом повернулся к супругам де Троэйе и спросил вполголоса:
– Сколько у вас осталось?
Все последствия минувшей ночи читались на лице композитора – глаза покраснели, на подбородке пробилась щетина, галстук был завязан кое-как. Мелина отпустила его руку и прислонилась к стене со скучающим и безразличным видом: казалось, она думает только о том, как бы добраться до постели, рухнуть и проспать часов двенадцать подряд.
– Пятьсот песо, – растерянно шепнул де Троэйе.
– Давай их сюда.
– Все?
– Все.
Композитор был слишком утомлен, слишком одурманен алкоголем, чтобы возражать. Он повиновался, неловкими движениями достал из внутреннего кармана бумажник и покорно смотрел, как Макс хладнокровно потрошит его. А Макс чувствовал на себе неотступный взгляд Мечи – та стояла чуть поодаль, набросив на плечи шаль, и наблюдала за этой сценой, – но не взглянул в ответ. Надо было сосредоточиться на более насущном. И более опасном. Самое главное – с наименьшими трудностями добраться до автомобиля, где ждет Петросси.
– Держи, – сказал он компадрону.
Тот невозмутимо пересчитал бумажки. Сложил в стопочку и задумчиво похлопал ею по ладони. Потом спрятал в карман и широко улыбнулся.
– Маловато будет, – сказал он, растягивая гласные. Смотрел он при этом не на композитора, а на Макса. Так, словно это касалось только их двоих.
– С чего бы это? – спросил Макс.
– Да уж с того, друг, с того. Мелина – девочка загляденье… Опять же надо было организовать вощеные бумажки… и все прочее, – он быстро, нагло глянул на Мечу. – У вас троих выдался приятный вечер. А мы чем хуже?
– Ни гроша, ни бумаги, – сказал Макс.
От последнего слова, которым в здешних кварталах принято было обозначать деньги, компадрон заулыбался шире.
– А у дамочки?
– Она не носит с собой денег.
– У нее было колье, мне сдается.
– Было – и сплыло.
Ребенке вытащил руки из карманов и расстегнул пиджак. Из-за отворота выглянула перламутровая рукоять ножа.
– Тогда это так оставлять нельзя: надо же выяснить, куда оно девалось, – сказал Ребенке и взглянул на золотую цепочку, блестевшую на жилете де Троэйе. – И заодно узнать, сколько времени, а то у меня часы стоят.
Макс окинул пристальным взглядом манжеты его сорочки и карманы:
– Что-то не похоже, чтобы у тебя были часы.
– Так они бог знает когда остановились… Что ж мне носить неисправные?
Никакие часы не стоят того, подумал Макс, чтобы отдавать за них жизнь. Ни часы, ни жемчужное ожерелье. Однако в улыбке компадрона что-то раздражало его. Быть может, чрезмерное самомнение. Чрезмерная уверенность в том, что он один здесь у себя дома.
– Я, помнится, говорил тебе, что сам буду из Барракас, родился на улице Виэйес?
Улыбка потускнела, погасла, словно ее принакрыла тень густых усищ. «Ну и что с того? – словно говорила она. – Да еще в такой поздний час?»
– Не встревай, – сказал компадрон сухо.
Макс медленно оценивал ситуацию, мысленно взвешивал опасность, исходя из места действия, прикидывал путь отсюда через вестибюль на улицу и к машине. Совершенно не исключено, что поблизости околачивается кто-то из дружков Ребенке, готовых в случае чего прийти ему на помощь.
– Сколько мне помнится, у нас в районе жили по закону, – очень спокойно сказал Макс. – Кое-что знали твердо.
– Что, например?
– Что если нужны часы – пойди да купи.
Улыбка и вовсе исчезла с лица компадрона. Превратилась в угрожающий волчий оскал. Большой палец заскреб лацкан пиджака, будто подбираясь к рукояти ножа. Макс взглядом измерил расстояние. Три шага отделяло его от клинка, который, впрочем, еще надо было выхватить. Он сделал еле заметное движение, разворачиваясь к Ребенке левым боком, чтобы можно было закрыться рукой. Он выучился такого рода расчетам – такой безмолвной и весьма полезной хореографии – в африканских борделях, когда начинали мелькать ножи и разбитые бутылки. С волками, как известно, жить…
– Ох, да перестаньте вы, ради бога, задираться… Не валяйте дурака… – раздался у него за спиной голос Мечи. – Я так хочу спать… Отдайте ему часы, и пошли отсюда.
Макс знал, что никто тут не задирается, но вдаваться в объяснения было некогда. Компадрон не смог проглотить обиду, а обиделся он, скорей всего, из-за самой Мечи. И с той минуты, как впервые ее увидел. С первого танго. И не простил, что сегодня его не допустили в общество, а спиртное, которым он, без сомнения, скрашивал себе ожидание, мало способствовало умиротворению. Часы, ожерелье (благоразумно отданное Петросси), девяносто песо Макса и пятьсот композиторских – все это всего лишь предлог пустить в дело нож, от которого у него зудело под мышкой. Он искал случай показать свою крутизну, сделав Мечу свидетельницей.
– Выходите, – приказал он супругам, не оборачиваясь. – И прямо к машине.
Может быть, от его тона, а может быть, от того, что наткнулась на оценивающий взгляд компадрона, Меча не произнесла больше ни слова. Спустя несколько секунд Макс убедился, что чета де Троэйе находится рядом и по стеночке уже добралась почти до самой двери.
– Э-э, куда так спешить? – сказал Ребенке. – Время наше немереное.
Я презираю его, потому что знаю как облупленного, подумал Макс. Он – это я сам. При другом раскладе я стал бы точно таким же. Глупо думать, что хорошо скроенный костюм делает человека другим. И уничтожает память.
– Выходите на улицу, – повторил он.
Палец Ребенке переместился еще ближе к ножу. Он был уже в сантиметре от перламутровой рукояти, когда Макс сунул руку в карман, ощутив угревшийся там металл «браунинга». Еще прежде, чем спуститься в вестибюль, он незаметно загнал патрон в патронник, а сейчас сдвинул предохранитель. Из-под низко надвинутой шляпы с живым интересом следили за каждым его движением темные, задумчивые глаза компадрона. В дымной глубине салона граммофон заиграл «Рука в руке».
– Никто никуда не выйдет, – заносчиво сказал Ребенке.
И сделанный им шаг вперед возвещал, что сталь скоро начнет чертить вензеля в воздухе. Он уже запустил правую руку за пазуху, но в этот миг Макс поднял «браунинг» на уровень его лица и направил дуло между глаз.
– С тех пор, как изобрели эту штуку, – сказал он спокойно, – храбрецы больше не требуются.
Он произнес эти слова без высокомерия или бравады – сдержанно и негромко, с доверительными интонациями, как говорят со своими. С теми, к кому обращаются на «ты». И одновременно доказывал, что рука у него не дрожит. Ребенке смотрел в черную дырку дула серьезно. Почти задумчиво. Макс подумал, что он держится как профессиональный игрок, прикидывающий, сколько тузов осталось в колоде на столе. И, вероятно, решив, что осталось их мало, в следующее мгновение отвел руку, так и не запустив ее за пазуху.
– А будь мы на равных, не был бы ты таким смелым, – заметил он холодно.
– Да уж, конечно, – согласился Макс.
Компадрон еще минуту не спускал с него глаз. Потом, дернув головой, подбородком показал в сторону двери:
– Вали.
На лице у него вновь заиграла улыбка. Угрозы в ней было столько же, сколько покорного сожаления.
– Садитесь в машину, – приказал Макс супругам, по-прежнему глядя только на Ребенке.
Простучали по деревянному полу высокие каблуки: Армандо и Меча вышли, а компадрон и не взглянул на них. Глаза его, суля нечто зловещее, но несбыточное, все еще были прикованы к Максу.
– А не хочешь все же попробовать на равных, друг? Нож тебе спроворим. Их в квартале предостаточно… Нож – то, что по руке мужчине.
Макс улыбнулся уклончиво. Почти сочувственно.
– Как-нибудь в другой раз. Сегодня я тороплюсь.
– Жаль.
– Жаль.
Не ускоряя шага, пряча пистолет в карман, он вышел на улицу, с облегчением, с удовольствием вдыхая влажную рассветную свежесть. У входа стоял «Пирс-Эрроу»: горели фары, рокотал мотор, и, как только Макс нырнул внутрь и хлопнул дверцей, Петросси отпустил тормоз, дал газу и с пронзительным взвизгом шин рванул с места. От резкого толчка Макса бросило на заднее сиденье между супругами де Троэйе.
– Матерь божья, – пробормотал еще не пришедший в себя композитор. – Скоротали ночку, нечего сказать…
– Заказывали, помнится, старую гвардию?
Меча, откинувшись на кожаные подушки, расхохоталась:
– Кажется, я в тебя влюбилась, Макс. Ничего, Армандо? Ты не против?
– Да ну что ты. Я сам его люблю.
Прекрасное. Великолепное. Вероятно, именно такими словами следовало определить тело замершей во сне женщины, на которую в полумраке спальни смотрел сейчас Макс. Никакому художнику или фотографу не под силу было бы запечатлеть и верно передать, с каким пленительным совершенством природа вычертила удлиненные линии спины, рук, под точным углом обхвативших подушку, как плавно выточила изгиб слегка разведенных бедер, приоткрывавших тайну естества и продолженных бесконечными стройными ногами. И – как идеальный центр, где соединялись продолговатые линии и округлые контуры, – создала этот затылок, беззащитно открытый высоко подрубленными над ним волосами: прежде чем встать с кровати, Макс прикоснулся к нему губами, чтобы удостовериться, что Меча спит.
Одевшись, он потушил сигарету, прошел в ванную, отделанную мрамором и белой португальской плиткой, и завязал галстук перед большим зеркалом над раковиной умывальника. Застегивая жилет, заглянул в комнату, примыкающую к спальне, в поисках пиджака и шляпы, которые накануне оставил в английской гостиной апартаментов в отеле «Палас», где сейчас под непогашенной лампой, скорчившись на диване красного дерева, как бездомный забулдыга – на уличной скамейке, спал Армандо де Троэйе: спал не раздеваясь, сняв только брюки и крахмальный воротничок, и прочая одежда его была в беспорядке. При звуке шагов он открыл глаза, одурело завозил головой по красному бархату обивки.
– Ты, Макс?.. Что случилось? – еле ворочая непослушным языком, спросил он.
– Ничего не случилось. Хочу забрать колье – оно осталось у водителя.
– Вот правильно. Молодец.
Композитор закрыл глаза и перевернулся на другой бок. Макс постоял еще немного, разглядывая его. Сила его презрения к этому человеку могла сравниться лишь с тем, как глубоко был он изумлен всем, что произошло здесь несколько часов назад. На мгновение ему захотелось избить Армандо – избить без пощады и последующих сожалений, но это, хладнокровно заключил он, не даст никаких практических результатов. Иное занимало и подзуживало его. Совсем недавно, неподвижно сидя над спящей в изнеможении женщиной, он размышлял об этом ином, и воспоминания крутились в голове, как водоворот: поддерживая Армандо, они пересекли холл, и ночной портье вручил им ключ, потом сели в лифт, потом, давясь от смеха и что-то пьяно бормоча, вошли в номер. Потом де Троэйе мутно-водянистыми глазами оглушенного быка смотрел, как Макс и Меча, торопливо и совершенно бесстыдно сбросив с себя одежду, присасываясь друг к другу губами и сплетаясь в объятии, добрались до спальни, а там, не закрывая дверь, сорвали покрывало с кровати, и он овладел женщиной с такой неистовой яростью, что это было больше похоже на сведение давних счетов, нежели на любовную страсть.
Он очень аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь и вышел в коридор. Мягко ступая по ковру, глушившему звук шагов, покинул апартаменты де Троэйе, стал спускаться по широкой мраморной лестнице и на ходу обдумывать свои дальнейшие действия. Он соврал композитору: ожерелье Мечи вовсе не осталось в «Пирс-Эрроу». Выйдя из машины перед отелем, он попросил Петросси подождать его здесь и потом отвезти в пансион Кабото, вернул ему пистолет и забрал колье, причем ни Меча, ни ее муж ничего не заметили. У Макса оно и оставалось все это время, и сейчас, ощупывая свой левый карман, он чувствовал под пальцами выпуклость. Он пересек колоннаду холла, легким движением бровей приветствовал ночного портье и вышел наружу, где под фонарем, положив фуражку на соседнее сиденье и откинув голову на кожаную спинку, дремал Петросси – он встрепенулся, когда Макс постучал в стекло.
– Отвезите меня, пожалуйста, на Адмирала Брауна… Нет-нет, не надо, не надевайте фуражку. Потом поедете домой.
По дороге не обменялись больше ни единым словом. Время от времени, когда свет фар отражался от фасада или стены, смешиваясь с сероватыми рассветными сумерками, Макс ловил в зеркале взгляд безмолвного водителя. Когда автомобиль затормозил у дверей в пансион, Петросси вышел и открыл перед Максом дверцу. Тот вылез, держа шляпу в руке.
– Спасибо, Петросси.
Шофер смотрел на него невозмутимо.
– Не за что, сеньор.
Макс шагнул было к подъезду, но вдруг остановился и обернулся:
– Рад, что имел удовольствие с вами познакомиться, – сказал он.
В неверном зыбком свете трудно было судить наверняка, но ему показалось, будто шофер улыбается.
– Напротив, сеньор. Почти все удовольствие досталось мне.
Теперь уже Максу пришел черед улыбнуться.
– И «браунинг» ваш оказался как нельзя более к месту. Берегите его.
– Рад, что он вам пригодился.
В глазах водителя мелькнула легкая растерянность, когда Макс внезапно отстегнул с запястья свой «Лонжин» и протянул часы Петросси.
– Это не бог весть что. Но больше у меня ничего нет.
Петросси вертел часы в руках:
– Ну, что вы, сеньор… Зачем? Это необязательно…
– Знаю, что необязательно. Но я вам обязан.
Два часа спустя, собрав багаж и на такси добравшись до внутренней гавани, Макс Коста сел на колесный пароходик, ходивший с одного берега Рио-де-ла-Платы на другой, а спустя еще немного времени, пройдя таможню и иммиграционный контроль, сошел на уругвайский берег. Начатое через несколько дней полицейское расследование, призванное установить, чем занимался жиголо за время своего краткого пребывания в столице Уругвая, выяснило, что по пути из Буэнос-Айреса в Монтевидео Макс Коста познакомился с некоей дамой, гражданкой Мексики, профессиональной певицей, гастролирующей в театре «Пигаль». Вместе с ней Макс поселился в фешенебельном номере отеля «Плаза Виктория», откуда наутро исчез, оставив свои вещи и предоставив платить по счету – за проживание, различные услуги и ужин с шампанским и икрой – взбешенной мексиканке, которую утром разбудил посыльный с горностаевым манто: накануне Макс купил его в лучшем меховом магазине города и велел доставить в отель, поскольку у него с собой якобы недостаточно денег, а банки уже закрыты.
Но к тому времени он уже взял билет на пароход «Конто Верде», ходивший под итальянским флагом и отправлявшийся в Европу с заходом в Рио-де-Жанейро, а трое суток спустя объявился в Бразилии, после чего след его затерялся. Удалось только выяснить, что перед тем, как покинуть Монтевидео, он продал жемчужное колье Мечи Инсунсы румынскому ювелиру, который держал антикварную лавку на улице Андес и давно подозревался в скупке краденого. Ювелир по фамилии Троянеску на допросе в полиции показал, что уплатил за ожерелье из двухсот первоклассных жемчужин три тысячи фунтов стерлингов, то есть чуть более половины его истинной стоимости. Однако молодой человек, рекомендованный ювелиру друзьями друзей и продавший ему колье в кафе «Ваккаро», по всей видимости, стремился совершить сделку как можно скорее. Очень милый юноша. Воспитанный и хорошо одетый. С располагающей улыбкой. Если бы так не торопился и не отдал бы товар за полцены, сошел бы за настоящего джентльмена.
6. Проспект Англичан
После ужина в «Виттории» они выходят погулять, наслаждаясь хорошей погодой. Меча Инсунса представила Макса остальным («Мой добрый старый друг – с незапамятных времен»), и он без труда освоился среди них с обычной уверенностью, которая всегда у него наготове для любых ситуаций: в ту пору, когда каждый день был вызовом и схваткой за выживание, сочетание располагающей естественности, хороших манер и осторожной изворотливости открывало ему многие двери.
– Так вы живете в Амальфи? – спрашивает Хорхе Келлер.
Спокойствие Макса неколебимо:
– Да. Наездами.
– Красивейшие места. Завидую вам.
Очень приятный паренек, заключает Макс. И держит себя в струне, что называется: спортивного типа, похож на американских студентов, добывающих кубки и медали для своих колледжей, но при этом в нем чувствуется европейский лоск. Галстук он развязал, рукава сорочки закатал до локтя, пиджак перекинул через плечо – и, глядя на него, не поверишь и не подумаешь, что он претендует на мировую шахматную корону. И отложенная партия его, похоже, не волнует. За ужином был весел и оживлен, перебрасывался шуточками со своим тренером и секундантом Карапетяном. Перед тем как уйти, чтобы проанализировать варианты записанного хода сейчас, а не утром, после завтрака, тот предложил своему подопечному прогуляться. Тебе это будет полезно, сказал он Хорхе, проветришь голову. Развлекись, а Ирина составит тебе компанию.
– Вы давно вместе? – спрашивает Макс, когда Карапетян распрощался.
– Целую вечность, – отвечает Келлер проказливо, как говорит школьник об учителе, едва тот повернется спиной. – Ну, то есть больше половины моей жизни.
– Он меня так не слушается, как его, – замечает Меча.
Юноша смеется:
– Ты ведь только мама… А Эмиль – мой тюремщик и надзиратель.
Макс взглянул на Ирину Ясенович, гадая, есть ли у нее ключи от темницы, на которую намекал Келлер. Она не особенно красива. Но привлекательна, спору нет, в расцвете юности, в мини-юбочке, типичное порождение swinging London… [35]35
Swinging London ( англ.) – «веселящийся Лондон»; в шестидесятые годы английская пресса использовала это определение для рекламы Лондона как центра мод, музыкальной жизни и проч.
[Закрыть]Большие черные миндалевидные глаза. Молчаливая и на первый взгляд нежная. Славная девочка. Они с Келлером казались не столько влюбленными, сколько друзьями, и когда украдкой, как сообщники, переглядывались за спиной у взрослых, возникало впечатление, что объединяющие их шахматы были для обоих сложным, умственным, но необыкновенно увлекательным приключением.
– Давайте чего-нибудь выпьем, – предлагает Меча. – Вон там.
Разговаривая, они спускаются по Сан-Антонино и по Сан-Франческо к парку, окружающему отель «Империаль Трамонтано», где среди пальм, бугенвиллей и магнолий играет оркестр, а человек тридцать – в рубашках поло, в наброшенных на плечи джемперах, в джинсах – занимают столики вокруг эстрады, расположенной невдалеке от крутого откоса на фоне черной воды залива и далеких огней Неаполя.
– Мама никогда о вас раньше не рассказывала. Где вы познакомились?
– На пароходе, в конце двадцатых. На пути в Буэнос-Айрес.
– Макс был платным танцором, – добавляет Меча.
– Платным?
– Профессиональным увеселителем. Танцевал с одинокими дамами и с девочками, и это очень недурно у него получалось. Знаменитое танго моего первого мужа имеет к нему самое прямое отношение.
Юный Келлер не выказывает интереса. То ли до танго ему нет дела, соображает Макс, то ли ему не нравятся упоминания о том, как жила его мать, пока он не появился на свет.
– А-а, ну да, – холодно замечает он. – Танго.
– А в какой области подвизаетесь ныне? – интересуется Ирина.
Шофер доктора Хугентоблера умудряется ответить и убедительно, и общо:
– Бизнес. На севере у меня клиника.
– Неплохо, – замечает Келлер. – От наемного танцора – до владельца клиники и виллы в Амальфи.
– В промежутках бывало всякое, – отвечает Макс. – За сорок-то лет…
– Вы знавали моего отца? Эрнесто Келлера?
Макс старается припомнить:
– Возможно… Но не уверен…
И встречается глазами с Мечей.
– Вы познакомились на Ривьере, в доме Сюзи Ферриоль, – невозмутимо говорит она. – Во время гражданской войны в Испании.
– Ах, ну да, конечно!.. В самом деле…
Они заказывают прохладительные напитки, минеральную воду и негрони для Макса. Когда официант возвращается с подносом, начинают греметь электрогитары и ударные, а певец – немолодой красавец в накладке и в пиджаке-фантази – заводит что-то из репертуара Джанни Моранди. [36]36
Джанни Моранди (р. 1944) – популярный итальянский музыкант.
[Закрыть]Хорхе Келлер и Ирина, наскоро расцеловавшись, идут танцевать, вместе с другими проворно и легко движутся в живом ритме твиста.
– Невероятно, – говорит Макс.
– Что именно?
– Твой сын. То, каков он оказался. И как ведет себя.
– Ты имеешь в виду, что трудно поверить, будто он оспаривает титул чемпиона мира?
– Именно это.
– Понимаю… Ты думал увидеть бледненького хлипкого заморыша, ничего не видящего, кроме шахматных клеток.
– Ну да, что-то в этом роде.
Меча Инсунса качает головой. Не надо обманываться, предупреждает она. Клетки присутствуют здесь неотступно. В это трудно поверить, но Хорхе продолжает разыгрывать отложенную партию. Но, конечно, главное его отличие от остальных – то, как он это делает. Иные гроссмейстеры удаляются от мира и от жизни, живут, как отшельники, как затворники в скитах. Но Хорхе Келлер не таков. Он поступает как раз наоборот – проецирует шахматы на мир и на жизнь.
– Но внешность обманчива, – заключает она. – Обманчива вдвойне. Он только кажется нормальным обычным молодым человеком. На самом деле он видит мир и все в нем не так, как ты или я.
Макс кивает в сторону Ирины Ясенович:
– А она?
– Странная девочка. Я сама не могу постичь, что там у нее в этой головке… Она, без сомнения, выдающаяся шахматистка. Светлый ум, мертвая хватка. Но вот я, например, не знаю, насколько ее манера вести себя присуща ей самой или же определяется ее отношениями с Хорхе. А как было раньше, до того, как они познакомились, мне неизвестно.
– Не знал, что женщины хорошо играют в шахматы. Всегда считал это чисто мужской игрой.
– А вот и нет… Многие женщины, и прежде всего в Советском Союзе, добились гроссмейстерского звания. Но беда в том, что немногие могут выйти на мировой уровень.
– Почему?
Меча отпивает глоток воды и на мгновение задумывается. У Эмиля Карапетяна, говорит она наконец, есть теория на этот счет. Отыграть несколько партий в турнире – совсем не то же самое, что участвовать в чемпионате мира. Такой марафон требует длительных непрерывных усилий, предельной концентрации сил – причем в течение довольно долгого времени – и эмоциональной стабильности. А женщинам, подверженным колебаниям биоритмов, трудно поддерживать это ровное, однородное состояние неделями или даже месяцами, пока длится матч. И такие факторы, как беременность или материнство, способны нарушить равновесие, жизненно необходимое в подобного рода испытаниях. И потому очень немногие женщины выходят на высший уровень.
– И ты с этим согласна?
– В какой-то степени.
– А Ирина тоже так считает?
– Нет. Категорически возражает. Утверждает, что никакой разницы нет.
– А Хорхе какого мнения?
– Согласен с Ириной. Говорит, что это прежде всего вопрос стереотипов и укоренившихся обычаев. И что в ближайшие несколько лет все изменится неузнаваемо – и в шахматах, и вообще везде. И уже меняется…
– Думается, он прав, – замечает Макс.
– Ты говоришь так, словно не жалеешь об этом.
Меча наблюдает за ним с интересом. Его слова больше похожи на провокацию, чем на учтивую реплику в разговоре. Макс отвечает, придав лицу просветленно-меланхолическое выражение:
– У каждой эпохи есть своя высшая точка. И люди, наиболее полно выражающие ее. Мое время кончилось довольно давно, а затянутые финалы я не люблю.
И отмечает про себя, что от улыбки лицо Мечи молодеет, словно кожа на нем разглаживается. Или, может быть, это от того, что теперь глаза ее, где вспыхивают искры сообщничества, становятся такими, какими он помнит.
– Ты все так же любишь звонкие фразы, друг мой. Было время – я все спрашивала себя: откуда он их берет?
Бывший жиголо говорит так, словно ответ совершенно очевиден:
– Там и тут, где попало… Тут ведь главное – вовремя и уместно ввернуть.
– Вижу, твои манеры остались прежними. Ты все тот же charmeur, [37]37
Обольститель, чаровник ( фр.).
[Закрыть]с которым я познакомилась сорок лет назад на пароходе – таком белом и чистом, будто его только что сварили всмятку… Но раньше, когда ты говорил о своей эпохе, то меня к ней не причислял…
– Ты – жива. Достаточно посмотреть на тебя с твоим сыном и всеми прочими.
В первой фразе звучит жалобная нотка, и Меча задумчиво разглядывает Макса. Не без внезапной настороженности. Макс чувствует, что в его непроницаемом панцире появилась щель, и, выигрывая время, перегибается через стол, чтобы налить Мече воды в стакан. А когда вновь откидывается на спинку стула, то уже полностью владеет собой. Но женщина смотрит все так же пытливо и пронизывающе.
– Не понимаю, почему ты говоришь так… И откуда эта горечь…
Макс неопределенно кивает. Это ведь тоже, думает он, своего рода шахматы. Может быть, ничем другим я в жизни и не занимался.
– Устал, может быть, – осторожно произносит он вслух. – Человек должен четко сознавать, когда настает момент бросить пить… курить… или жить.
– И это хорошо сказано. Чьи это слова?
– Не помню, – он улыбается, вновь обретя почву под ногами. – Может быть, и мои. Да вот, представь себе. Старый стал, все забываю.
– И когда бросить женщину – тоже? В былые времена ты прекрасно разбирался в этом.
Во взгляде, обращенном на нее, в правильных дозах перемешаны ласка и укоризна, но Меча не принимает игру, отказывается от роли сообщницы.
– И все же я не понимаю, на что ты жалуешься. Или делаешь вид, – повторяет она настойчиво. – Ты вел такую опасную жизнь. И кончиться все могло совсем иначе.
– В нищете, ты хочешь сказать?
– Или в каталажке.
– Бывал я и там, и там. Изредка и недолго, но бывал.
– Удивительно, что ты сумел изменить свою жизнь. Как тебе это удалось?
Макс снова неопределенно разводит руками, как бы вкладывая в это движение все и всякие умопостигаемые возможности. Нередко бывает так, что неточная деталь способна разрушить любовно выстроенную легенду.
– После войны испытал раза два то, что называется «милости судьбы». Повезло с друзьями, повезло с делами.
– И, наверно, подвернулась какая-нибудь женщина при деньгах?
– Да вроде бы нет… Не припомню.
В этом месте человек, которым Макс был когда-то, с невозмутимой элегантностью закурил бы и тем самым сделал бы подходящую паузу. Но он давно не курит, так что приходится изобразить бесстрастие. Меж тем как в голове вертится только одно: где бы раздобыть стакан теплой воды с разболтанной в ней ложкой соды – дает себя знать джин с негрони.
– Ты не тоскуешь по тем временам, Макс?
Меча Инсунса продолжает следить взглядом, как под парковыми фонарями танцуют на площадке Хорхе и Ирина. Теперь это рок-н-ролл. Макс тоже смотрит на них, а потом – на листья, желтеющие в полумраке, и на те, которые, уже облетев, устилают землю меж столиками.
