Текст книги "Хранитель слёз (СИ)"

Автор книги: Артур Дарра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Увидев на подоконнике коробку из-под кофеварки, а рядом – и сам аппарат, Соня сказала:

– О, можно мне кофе, пожалуйста?

Никита нажал кнопку на электроустройстве и через полминуты поставил на стол перед Соней чашку с горячим тёмным напитком. А сам остановился посреди кухни, не зная, что делать дальше: то ли продолжить готовить ужин, то ли переключиться полностью на сестру.

Поскольку в сковородке что-то энергично шипело и извергалось, он принял первый вариант, решив параллельно вести диалог с нежданной гостьей.

– Что готовишь? – спросила Соня.

– Рыбу... Правда, пока что-то не совсем удачно, – ответил Никита, пытаясь собрать в единое целое разваленные тушки маленьких рыбёшек, что томились на поверхности раскалённой сковороды. Внутри рыбёшек виднелась сырная начинка.

– Интересно ты придумал. – Соня поднялась со стула и взглянула на создающееся блюдо.

– Это не я. Это всё кулинарная книга, – улыбнулся Никита. Однако тут же убрал такое выражение с лица, вспомнив наставление Михаила остерегаться Сони. Но ведь она уже в квартире. С ним рядом. И... вроде никакой угрозы пока что не представляет.

Никита украдкой взглянул на Соню. Выглядела она так же, как и в день похорон – бесстрастно. Чёрные волосы, которые тогда были большей частью спрятаны под платком, теперь, длинные, свисали почти до самой груди. Красивый прямой нос, чуть строгий подбородок, подведённые синим глаза. И ещё – уголки губ, по-особенному направленные вниз. Только они придавали её лицу едва уловимый оттенок печали на фоне той непоколебимой эмоциональной сухости. Складывалось ощущение, что даже когда она улыбается, уголки её губ не устремляются вверх, а, наоборот, опускаются вниз.

Никита, правда, пока ни разу не видел улыбки Сони, поэтому проверить, так это или не так, не мог. Зато, как и на похоронах, отметил для себя привлекательную внешность сестры. И чтобы дать выход этому вновь возникшему чувственному заключению, сам того не сознавая, слегка кивнул.

Соня, засучив рукава белой блузки, потягивала кофе и беззвучно следила за тем, как брат колдует над сковородой. И кивок его куда-то в пустоту – тоже заметила. Девушка не спешила с обещанными извинениями, но и никаких странностей тоже не выкидывала. На кухне возникла такая обстановка, будто самая обычная молодая семейная пара занимается своими самыми обычными домашними хлопотами.

– Послушай, – заговорила Соня, допив кофе и поставив опустевшую чашку на стол. – Я хочу извиниться за своё поведение на кладбище. Смерть мамы – это такой удар, сам понимаешь. Вот и разозлилась немного. Ты прости меня, хорошо?

– Всё нормально. – Никита повернулся к ней.

– Я рада, – сказала она. – А теперь я хочу попросить тебя о маленькой услуге.

– Об услуге?.. И какой же?

– Откажись от этой квартиры в пользу меня.

На кухне взорвалось напряжённое молчание.

– Не могу... – Никита медленно покачал головой.

– Почему? Ты ведь даже не знал нашу семью. Ты – чужой человек. Но при этом ты умный парень, я же вижу. А мы с Лизой тут сами разберёмся. Я буду ухаживать за ней. Ведь я её сестра.

– Извини, Соня, извини... – Никита продолжал качать головой.

– Видно, этот Обручев хорошо тебе промыл мозги... – Соня тяжело вздохнула, скрестив руки на груди. – Я бы на твоём месте не очень-то доверяла этому нотариусу. Ты ведь его совсем не знаешь. Это он с виду только такой благородный... мужичок!

– Так или иначе... – проговорил Никита, стараясь грамотно выбирать слова, чтобы не произнести ничего резкого, – я не считаю целесообразным продолжать разговор на эту тему. Прости.

– Ну что ж... – Соня податливо кивнула, будто всё понимает.

Казалось, время принялось растекаться по кухне тягучей и противной жижей. Следующая минута, точно хромое животное, с трудом прошаркало по тревожному затишью.

– А как там поживает наша "бедная Лиза"? – сказала Соня. За эту минуту голос её заметно изменился: стал более напористым, громким.

Никита, стоя к ней спиной, приоткрыл было рот, но ничего не ответил.

– Помню, мама точно так же бегала из кухни в её комнату, прям как ты сейчас... Тоже обхаживала её. – Соня, глядя в окно, слегка мотала головой.

Никита завершил жарку рыбы. И, продолжая молчать, чтобы случайно не сделать никаких "резких движений", стал выкладывать в тарелку порцию для Лизы.

– Давай я сама отнесу! – Соня вдруг вскочила и выхватила у него поднос с блюдом. Однако, заметив возникшую на его лице встревоженность, тут же добавила: – Да не волнуйся ты! Я никого убивать не собираюсь. Не сейчас.

Никита весь напрягся – но снова промолчал. Неотступно шагая вслед за Соней по коридору, он почувствовал остающийся за ней особый аромат. Именно так отдалённо и пахла комната, в которой он теперь спал. И аромат этот являлся ничем иным, как...

...чья-то отчаянная попытка отворить двери в потаённое прошлое, что до сих пор живёт под небольшой подростковой кроватью. Попытка чего бы то ни стоило завершить нечто важное. То, что в любой момент готово стремительно выбраться из-под этой кровати наружу. То, что хладнокровно и в то же время со жгучей ненавистью так долго дожидалось своей особенной минуты...

И эта чья-то, чужеродная попытка уже стремительно вторгалась в сущность Никиты, мутировала её. Без сомнений – то был аромат новых перемен. Перемен, которые уже пребывали в самом Никите...

Соня открыла дверь и вошла в комнату Лизы.

– Привет, сестричка! – воскликнула она с явно наигранным радушием, остановившись у порога. – Давно не виделись! Соскучилась по мне?

Сидевшая в кресле Лиза не шелохнулась.

– Я тоже по тебе сильно скучала! – Соня прошла к креслу и встала возле него, глядя на Лизу. – А ты не изменилась. Всё такая же. Растрёпанные волосы, неряшливый вид и... что это за смехотворная футболка? Или это ночнушка? Ты что, уже ко сну собралась?! Ещё же только вечер. Вечно у тебя какой-то ненормальный режим сна. Хех... Ладно! Я же здесь не за этим, сестричка. Вот, пришла тебя накормить. Твой заботливый братец приготовил тебе рыбу. Смотри, какая она необычная: с начинкой! Это для тебя. Всё для тебя. Ну, что же ты молчишь?.. Не хочешь рыбу?

– Просто поставь на столик. Когда захочет, поест. Не нужно заставлять, – вступился взволнованный Никита, стоя у двери.

– Ладно, ладно! – Соня положила поднос на столик, бросив на Никиту брезгливый взгляд. – Ты прям так беспокоишься о ней, как будто я её съем.

Никита не ответил. Он не совсем понял, кого Соня имела в виду. Рыбу или Лизу?..

– Я просто поговорить с сестрёнкой хочу, что в этом такого-то? – Соня широко развела руками. Затем вновь перевела взгляд на Лизу. – Ведь давно я тебя не видела, сестрица. А ты, я погляжу, располнела... Да, щёчки-то пухленькие. И грудь больше стала... Надо же, цветёшь! Ну и неудивительно: ты ведь, как овощ, сидишь дома целыми месяцами – да что месяцами! – годами. Как же тут не разбухнуть, верно, Лизунчик?

Лицо Лизы залило краской. Она будто уже хотела что-то ответить, но резко повернула голову в сторону, как бы демонстрируя, что не замечает Сони. Однако её учащённое дыхание и цвет лица говорили об обратном.

– Могла бы уж хоть на похороны прийти, – продолжала Соня, с пренебрежением смотря на Лизу. – Ах, да! Ты же у нас неженка, которая боится снега! И как я это забыла!.. Из-за какого-то снега не прийти проводить человека, который нянчился с тобой всю жизнь... К человеку, который бегал вокруг тебя, как неприкаянный... Ну, ладно, чего уж теперь об этом говорить, верно? Ты ведь не слишком-то отличалась умом. Все слова – всегда мимо ушей. Ты уж, Лиза, тогда за фигурой хотя бы следи, что ли. А то Никита тебя откормит – вон ведь как старается – и разнесёт тебя в край. Все в этой жизни для тебя стараются, что-то делают, лелеют, а ты даже толком ничего адекватного сказать не можешь. Прикидываешься, что чем-то больна. Но я-то знаю. Знаю, что снега бояться – сущий бред. Тебе сколько лет? Двадцать первый год? Уже третий десяток пошёл! А она всё отсиживаешься, как курица на одном месте!

– Хватит! – Никита сделал шаг вперёд. – Оставь её!

– Смотрите-ка... защитничек! – Соня широко улыбнулась. И гипотеза Никиты нашла своё подтверждение: уголки её губ ускользали вниз даже при улыбке. – Хотя чего уж тут удивляться! Эту дуру всегда все защищали, а я во всем выходила крайняя. Вот и сейчас крайняя. Оставили меня за бортом моего же дома, как чужого человека. Ну что ж... Оке-ей! – Соня медленно приблизилась к Никите. Взглянув за его спину, на приоткрытую дверь в соседнюю спальню, где виднелись ноутбук и другие вещи парня, она сощурила глаза и произнесла: – Ну? И как тебе живётся в моей комнате? Удобно спится? Ничего не мешает?

– Послушай... – проговорил Никита, чувствуя сухость во рту. – Я знаю, тебе обидно, что всё сложилось именно так. Но так хотела ваша мама. Я здесь ни при чём. И Лиза – тоже. Не думаю, что нам нужно продолжать разговор в таком тоне. Я не хочу с тобой ругаться. Ты ведь сама отказалась от доли в этой квартире. Всё официально заверено бумагами. Если хочешь, приходи к нам в гости, когда пожелаешь, но только давай не будем ругаться.

Соня внезапно и громко захохотала. Лиза при этом заметно съёжилась.

– Если хочешь, приходи в гости... Ха-ха-ха! – переключалась со смеха на крик Соня. Казалось, девушка приходила в исступление и сама же себя туда вталкивала, сама же изо всех сил раздражала себя всеми возможными способами, подливая горючего в эту напряжённую ситуацию. – В доме, где я выросла, мне говорят, что я МОГУ ПРИХОДИТЬ В ГОСТИ! Вот это да! Слушай, ТЫ! – Она ткнула острым ногтём в грудь Никиты, свирепея всё больше. – Это – мой дом! Ты живёшь в моей комнате! Я провела в ней своё детство, я засыпала девочкой вот на той самой кровати со своими детскими мечтами, и ты мне тут будешь говорить, что я отказалась от своей доли?! Знайте: я не отдам вам эту квартиру. Нет, ни за что! Не дам вам жить спокойно. Готовьтесь, я буду оспаривать завещание. Да! Это мой дом, а не твой, щенок! Ты здесь чужой! И я тебя отсюда выкурю! Как клопа! Тебя и твою долбаную рыбу, понял?!

Соня быстро развернулась и вновь подошла к столику у кресла. Схватив металлический поднос с тарелкой остывающего блюда, она шагнула к окну и молниеносно раздвинула плотные чёрные шторы.

Лиза только и успеха, что вздрогнуть...

Гладкая поверхность стеклопакета с грохотом приняла сильный удар, и в следующее мгновение снаряд девичьей злости, отрикошетив, уже валялся на полу.

Никита стоял с раскрытым ртом.

Сквозь образовавшуюся в стекле искривлённую линию в комнату ворвались несколько крупных снежинок. Словно в замедленной съёмке, они влетели в новый для них маленький тёплый мир и мгновенно в нём испарились.

Лиза снова вздрогнула. Затем пронзительно застонала.

На лице Сони загорелась довольная усмешка.

– Что такое, сестричка? – жалостливым тоном проговорила она. – Страшно стало?

Лиза заёрзала в кресле, пытаясь закутаться в плед. Её стоны становились громче.

– Поверь, дура, в жизни есть вещи намно-о-го страшнее, чем снежинки! – крикнула Соня. – Хотя тебе этого и не узнать. Ты же овощ, который гниёт всю свою жизнь в этой грёбаной темнице!

Снежинки продолжали просачиваться через отверстие в окне. Лизу начало трясти, подобно эпилептическому припадку. Соня, не снимая с лица усмешки, вновь повернулась к окну. И на этот раз совершила просто верх мыслимого и немыслимого.

Распахнула окно настежь.

Морозный воздух со снегом в один миг принялись беспрепятственно осваивать новые территории.

Лиза пронзительно закричала. Скинув с себя плед, она спрыгнула с кресла и бросилась босиком к окну в одной лишь розовой ночнушке, едва достающей до середины бёдер. Видимо, действительно готовилась ко сну...

На пути Лизы возникла хоть и худая, но застывшая в решительной стойке фигура Сони. Руки девушек жёстко сцепились. Они принялись яростно толкать друг друга в противоположные стороны. Конечно же, Соня выигрывала в этой неравной схватке. Схватив за ночнушку и локоть Лизу, как уставшая мама тащит своего разбуянившегося ребёнка от прилавка со сладостями, так же и она стала оттягивать младшую сестру от окна. Вдобавок унизительно задрала вверх её скромное одеяние, оголив нежно-розовое нижнее бельё.

Но Лизу это нисколько не останавливало. Та, точно в агонии, всеми силами рвалась к окну. И даже, горячо брыкаясь, заехала Соне ладонью по носу. Лицо Сони тут же страшно исказилось.

– Сука! – выпалила она. Затем занесла над собой руку и с оглушительным хлопком приложилась к лицу Лизы.

...В эту самую странную и застывшую секунду Никита разглядел в лице Сони, за её злобной гримасой, что-то до боли знакомое и родное... В этой злости он увидел глубокую грусть. Почти что слёзы. Словно она всё это делала, сама того отчаянно не хотя...

Лиза от сильного удара упала лицом вниз. Соня швырнула на лежащую смертью дышащий взгляд. Перешагнув через её тело, точно через труп поверженного врага, Соня звучно плюнула на неё. И, оттолкнув со своего пути Никиту, исчезла из комнаты. Через несколько мгновений в прихожей хлопнула входная дверь.

Вновь раздался стон.

Лиза вскочила. Глаза её были широко раскрыты, волосы взлохмачены, а на щеке горел красный отпечаток руки. Она ринулась к подоконнику и, крича, стала закрывать окно. То ли образовался сильный сквозняк из-за открытых в квартире дверей, то ли просто окно заело, но оно совершенно не поддавалось худеньким рукам девушки.

Колкий морозный ветер уже вовсю развращал некогда спокойно-тёплую атмосферу комнаты и обильно обдавал Лизу снегом, прилипавшим и таявшим на её бледной полупрозрачной коже. Босая девушка, вопя и ударяя кулаками по пластиковой раме разбитого окна, изо всех сил пыталась захлопнуть его, но оно абсолютно ей не поддавалось.

И тогда Лиза впала в настоящее безумие. Издав дикий животный рёв, она сделала шаг назад и рванула всей своей массой на окно. Но, поскользнувшись о развалившуюся по полу рыбу с сырной начинкой, вновь упала. И со слезами схватилась за коленку – разбила в кровь. Но в следующий же миг, трясясь и крича, вскочила снова. Истошно рыдая и держась за ручку окна, мучительно старалась его захлопнуть. Захлопнуть, чтобы ужас зимы наконец перестал её убивать. И правда: всё происходящее убивало её. Она вела бой не на жизнь, а на смерть.

Никита стоял и не дышал.

Ему казалось, такого крика он не слышал ни разу в своей жизни.

XII I

Через мгновение он метнулся к окну и закрыл его. Затем задёрнул шторы и повернулся к Лизе.

Она лежала на полу и задыхалась. Свернувшись и рассеянно глядя перед собой широко раскрытыми глазами, девушка старалась прикрыть никак не достающей по длине ночнушкой свои открытые ноги. Но затем бросила неудачную затею и, поджав их под себя, обхватила обнажённые колени, спрятав в них лицо и продолжив рыдать.

На долю секунды лежавшая на полу Лиза напомнила Никите героиню из рассказа Ганса Христиана Андерсена "Девочка со спичками". Одна против враждебного холода зимы... Но в руке у неё – коробка со спичками. Только они ещё спасают и вселяют тепло в её замерзающую с каждой минутой душу. И одна из этих спичек сейчас – пожалуй, оставшаяся последней, – это сам Никита...

– Она не отстанет от нас... – Лиза всхлипнула. – Не даст спокойно жить... Я её знаю...

– Она уже ушла, – произнёс Никита, подсев к ней и стараясь говорить спокойно. – Её здесь больше нет.

Но Лизу это не успокаивало. Она зарыдала ещё громче, пряча лицо в коленях. Её по-прежнему сильно трясло.

"Успокоительное!" – вспомнил Никита слова нотариуса. И помчался в ванную, где прежде уже видел этот медикамент. Найдя упаковку таблеток, он заскочил на кухню, набрал в стакан воды из графина и прибежал обратно к Лизе. Приоткрыв её рот, положил ей на язык таблетку и поднёс стакан. Захлёбываясь и проливая большую часть воды, Лиза проглотила препарат.

– Молодец, – сказал Никита, поглаживая её по голове и убирая смоченные волосы за ушко.

И обомлел.

Только теперь он заметил, что вся эта неожиданная потасовка у окна привела ещё к очень щекотливому последствию. Та самая ночнушка Лизы, неприятно выделенная её сестрой, была спереди изрядно порвана. И поскольку под ней лифчика не оказалось, грудь Лизы свободно открывала свою наготу глазам Никиты. Однако самой девушке, по-видимому, до этого не было никакого дела. Она отчуждённо глядела куда-то перед собой и часто дышала, кажется, вообще не замечая ничего вокруг.

– Лиза... У тебя... Как бы... – залепетал Никита.

– Глиста в сарафане!.. – буркнула Лиза со слезами на глазах.

– Лиза... У тебя...

– Ходит тут, громыхает своими костями!..

– Послушай... Твоя...

– Не даст!.. Спокойно жить на даст... Будет мешать...

Никита напряжённо вздохнул. Что делать? Она в состоянии аффекта. Не слышит и не видит его. Но так тоже нельзя оставлять: ночнушка вся холодная и влажная.

– Лиза... Я сейчас сниму, хорошо? Ты посиди пока так... Сейчас... – Он медленно опустил свои пальцы ей на хрупкие и почти что белые плечи – и потянул за лямки тоже немало пострадавшей ночнушки. Поскольку воротник был разорван, нежная розовая ткань, прежде охранявшая сны девушки, легко подчинилась ему и покинула её тело.

Никита встал и принялся искать для Лизы одежду. Но увидев, что она тут же заелозила по полу от холода, схватил с кровати одеяло и быстро окутал им её до плеч. Сам сел сзади, пропустил ноги вперёд и облокотил её спину себе на грудь. Затем обнял, сложив свои ладони на её животе, чтобы хоть немного согреть.

Лиза не двигалась. Теперь она была словно плачущий младенец в руках родителя-успокоителя.

Никита, ещё не уняв свой мандраж от случившегося, не переставал её гладить. При этом бормотал что-то о Гренландии – крупнейшем в мире острове, покрытым льдом и снегом, где, несмотря на это, всё равно живут люди и не горюют из-за своего климата. Никита и сам не понимал, отчего вдруг заговорил о Гренландии. По всей вероятности, хотел успокоить Лизу, что холод и снег – не такие уж страшные вещи. Крепко сжимая её одной рукой, другой он ласково гладил её по голове. Затем начал медленно водить ладонью по её холодным, дрожащим плечам.

Лиза успокаивалась. Дыхание её становилось тише. Больше не тряслась, лишь иногда тихонько вздрагивала, словно от несильного разряда тока, чуть всхлипывала – и снова утихала, непрерывно глядя в одну точку.

А ведь сейчас, подумал Никита, я так похож на главного героя своей книги! Тот безмерно сильно мечтал оказаться в подобной ситуации. Ситуации, когда сможет вот так же прикасаться к сестре, гладить её...

Только Никита был на шаг впереди – он уже это делает.

Парень скользил рукой по нежной, бледной коже Лизы, поражаясь её аромату. Она пахла так притягательно, что ему пришлось на несколько мгновений прикрыть глаза, чтобы совсем не отключиться от реальности. Такой аромат он был не в силах облачить в какие-то слова. Это – запределье.

Как же ему стало трудно удерживаться в этом мире! Его так влёк другой – литературный, который, теперь кажется, не столь уж и безосновательно им сотворённый. Ведь вот же: он в такой же ситуации, о которой тайно мечтал его герой. И абсолютно не знает, что делать дальше...

Рука Никиты по-прежнему плавно ползла по её мягкой коже. И Лиза по-прежнему не шевелилась. И ей, может, это даже нравилось. И одеяло почему-то принялось медленно сползать с неё, всё больше открывая её его тёплым рукам.

"А что чувствовал бы мой герой, окажись он на моём месте? – думал Никита с закрытыми глазами. – Наверное, чтобы лучше понять это и описать в книге, необходимо... самому глубоко прочувствовать переступание опасной черты? Ведь я и есть этот герой. Он и есть я. Я создал его по своему подобию..."

Вдруг Лиза слегка шевельнула головой.

Но на этом всё. Никаких претензий, попыток остановить всё это.

Никита взглянул на её гладкую шею и содрогнулся от внезапного осознания: всё это время он сам – сам, а не его литературный протеже! – не признаваясь самому себе, с дикой страстью мечтал о такой минуте. Вот об этой самой, когда возникнет возможность быть близко к Лизе настолько! Настолько, что он сможет безостановочно и продолжительно трогать её, дарить ей ласку, и что никто – ни одна душа! – не узнает об этом. Ведь живут они в квартире только вдвоём. Это – только их мир. Только он и только она. Здесь нет родителей, Сони, Михаила, других людей... Только они вдвоём, и их удивительные моменты близости. Моменты медового привкуса в душе, так щекочущего притворённые и обычно затёмненные области их внутренних миров. Так опасно и так притягательно, что отказаться почти невозможно... Вот чего он хотел!

Лиза перестала плакать. По-прежнему глядя куда-то перед собой и облокотив голову к груди Никиты, она чуть слышно вдохнула и утихла.

Никита прижал её к себе крепче. И поцеловал её в обнажённое плечо. Всё. Он уже больше не мог врать себе. Его тянет к ней. Сильно и по-настоящему. Серьёзно и по-взрослому. В эту особенную минуту ему хотелось дарить ей нежность, которой она, как ему казалось, была все эти годы лишена. Нет, это не та родительская нежность к своему ребёнку. Это другая, куда более загадочная нежность. Мужская успокаивающая нежность по отношению к истерзавшейся женской душе.

И вот одеяло уже совсем спадает к её бёдрам. Вот его несмелые пальцы уже скользят по её груди. Вот уже сжимают её налитую мягкость в своей крепкой ладони. Вот уже её идеальные губы, приоткрывшись, замирают на особенном вдохе...

Лиза принимала эту нежность. Нежность на фоне трагично вмешавшейся в её повседневность снежности. А может, под воздействием выпитого и уже растворившегося в ней успокоительного просто не понимала, что происходит.

Кто знает, кто знает...

{Часть вторая}

–

Вдох-вы[х]од и Гренландия

I

Пронизало декабрь, точно иголкой по белой ткани, двумя неделями.

Никита старался забыть о случившемся в тот снежный вечер инциденте, но получалось не слишком удачно. Михаилу он решил ничего не рассказывать, когда тот звонил узнать, как обстоят дела. На замену разбитого окна денег у Никиты пока не было, и Лизу пришлось временно переселить в зал, перевесив чёрные шторы из её комнаты на здешний потолочный карниз.

В своих новых покоях Лиза, бывало, плакала. Быть может, ещё не отойдя от шока после стычки с Соней; может, и по какой другой причине. Поэтому Никита решил некоторое время её не беспокоить. Все следующие дни он питался отдельно и все свободные от работы часы проводил в своей комнате, сидя за ноутбуком.

Впоследствии он стал и вовсе избегать Лизы. Только приносил ей еду, и на этом их контакт ограничивался. Лиза почти всегда сидела на диване, читая книги или смотря телевизор. Иногда занималась гимнастикой; во всяком случае, так показалось Никите, однажды случайно увидевшему, как она, лёжа на ковре, неспешно вытягивает ноги кверху.

Парень понимал, что не разговаривать с ней – конечно же, неправильно. Однако всё равно не мог себя перебороть и хотя бы просто посмотреть ей в глаза. По правде говоря, после того дня он ещё ни разу не смотрел ей прямо в глаза. Всё время прятал взгляд и отделывался сухими отговорками, что нужно заниматься по работе срочными делами, и исчезал в своей комнате.

Но по работе он, конечно же, ничем таким не занимался. А только и делал, что писал роман. Писал или просто, лёжа на кровати, о чём-то думал. Например, о том, что испытывает к Лизе непонятные чувства. С одной стороны его терзало чувство вины и притом довольно жгучее. А с другой... Он всё пытался понять, что же произошло тогда после ухода Сони? Как так вышло? И как это вообще назвать?..

Об этом он с Лизой не заговаривал ни на следующий день после случившегося, ни в какой другой. Наверное, поэтому и избегал её, чтобы не напороться на неловкий разговор. Ведь сам он категорически не мог ничего понять. После того странного эпизода Никита не просто считал, что плохо поступил по отношению к Лизе, но и стал на себя смотреть с огромным презрением. Как он мог допустить такую... оплошность? Как? Ведь она его сестра. Не родная, но сестра. Им нельзя. Это ведь неправильно. У них не может ничего получиться.

Конечно, в тот день он далеко не зашёл. Ничего такого между ними не случилось. Космический корабль их страсти долетел лишь до близлежащих слоёв атмосферы. Но сам факт их тесной близости, горячей связи – игнорировать было нельзя.

От всего этого в жизни Никиты многое перевернулось с ног на голову. Ещё и продолжение книги никак не клеилось. Парень абсолютно не понимал, куда же приведут все эти события его главного героя. Что будет после того, как он... переступил черту? После того, как приблизился к своей сестре максимально близко? Что дальше?..

История встала в режим паузы – до некоторых прояснений в жизни самого Никиты. Вслед за этим в этот же режим перешла и его мечта. Хлоп – и всё в один миг застопорилось, будто кто-то поднял разводной мост, и проход дальше был основательно невозможен.

Теперь Никита знал наверняка лишь одно – он вышел с главным героем своей книги на одну тропу, на один путь. Что испытывает он сам – то испытывает его протагонист. К тому же он даже и не изменил имена своим героям. Оставил такие же, как у их прототипов.

Однако Никита до сих пор не мог взять в толк, почему позволил книжной реальности так сильно увлечь его за собой, в свою неясную и окутанную загадками цепь событий. Неужели он действительно хотел этого сам?

Получается, хотел.

Этот опыт ему нужен был не для книги. А для себя. Но просто боялся себе в этом признаться. Признаться, что взаправду тяготел к Лизе. Желал хотя бы на одно мгновение стать для неё чем-то большим, чем просто братом...

Тогда, выходит, рождающаяся книга – не более чем реализация его тайных желаний? И никакой связи с великим Достоевским тут нет?..

Или всё же не так? Может, просто слишком вжился в образ своего героя и элементарно на минуточку потерял землю под ногами, а? Может, напридумывал себе невесть чего, а мнительный ум воспользовался таким щедрым подарком, да развёл трагедию в масштабах эпопеи?

И ведь чёрт его поймёшь, какая их этих причин – основная, а какая – второстепенная!

Всё так перепуталось...

II

Давно их уже не было – звуков от удара костяшками пальцев по двери. Словно после того неспокойного дня время за пределами квартиры встало в боевую стойку и никого к себе не подпускало. И вот – только в двадцатых числах декабря крепость была сдана. В доме послышался стук.

Никита, измученный прошедшими двумя неделями душевных терзаний, недовольно повернул голову на звук. Какая-то бессознательная тревога держала его последние дни с такой силой, что он не мог больше сдерживаться. Он готов был сорваться в какую-нибудь эмоциональную авантюру, лишь бы только не размышлять обо всём этом, что уже приобретало форму бреда.

Парень поднялся с кровати. И твёрдо решил, что кто бы сейчас за дверью ни был, этот человек неизбежно станет для него возможностью выплеснуть всё накопившееся напряжение.

Никита быстро вышел в коридор, ясно ощущая всем своим нутром вскипающее раздражение. И когда открыл дверь, и что-то горячее уже подступило к его горлу, чтобы гневно сорваться с языка...

– Я... я просто... – прошевелила губами девушка, как только дверь перед ней распахнулась.

Никита едва расслышал её слова. И едва успел податься вперёд, чтобы подхватить её саму, когда та стала падать.

Растерянно озираясь, парень внёс её в прихожую и аккуратно посадил на пол, прислонив спиной к шкафу. Затем инстинктивно бросил взгляд на закрытую дверь зала, за которой должен был происходить традиционный вечерний сон Лизы.

– Что с тобой?.. – испуганно прошептал Никита, взглянув на Соню.

Черничное пальто – нараспашку, под ним торчит измятая белая блузка, вокруг шеи обвит шёлковый чёрный шарфик, в некоторых местах покрывшийся от дыхания инеем. Головного убора нет. На обмёрзшем лице – ничего, кроме пронзительного изнеможения.

– Холодно... – очень тихо вымолвила она. – Там... очень холодно...

Никита схватил её руки своими тёплыми ладонями и ужаснулся.

– Стояла на улице?.. Почему сразу не вошла?

– Не решалась... – Голос её становился тише, покрывался дрожью, глаза намокали. – Думала, уйти... Всё равно ведь не впустишь...

Сквозь уже знакомый аромат Никита уловил новый запах: алкоголь. Слабым приторным облачком долетел он до парня, тайно вещая ему о чём-то своём. Никита долго смотрел на изнурённое лицо Сони и не мог отвести потрясённого взгляда... Тлеющий с каждой долей секунды размытый образ вдруг промелькнул перед ним, стремительно отправив его в иное пространство-время: небо сквозь гущу сосновых веток... щебетанье птиц... прохлада вечернего летнего ветра... Но тут же всё испарилось. И вновь перед ним картина реальности – плачущая Соня.

– Я не буду оспаривать завещание... Пусть всё остаётся на своих местах... – шептала девушка. – Я так устала... так хочу в свою тёплую безопасную кроватку... в которой теперь спишь ты. Позволь мне... – Она подняла влажные глаза на Никиту. – Позволь провести здесь одну ночь... Сегодня некуда идти... И больше я вас с Лизой не потревожу. Обещаю...

Никита не отвечал, продолжая глядеть на неё.

– На улице так холодно, ты бы знал... – бормотала Соня синими губами. – Так холодно...

– Я знаю, – тихо сказал Никита.

На что Соня, пристально посмотрев ему в глаза, чуть вздрогнула, сдержав очередную вспышку плача.

"Хватит слёз... – мысленно просил в эту минуту Никита у воображаемого Бога Слёз. – Пожалуйста... Хватит уже этих проклятых слёз!"

* * *

Никита стоял на кухне в тёмном одиночестве. За окном неторопливо протекал всё тот же морозный вечер. Пробудилась метель. Ветки деревьев беспокойно покачивались в уличной темноте, напоминая жутких чудищ.

Отодвинув кофеварку, Никита распахнул окно и высунул голову наружу. Ему казалось, что холод улицы сможет приглушить или вовсе заморозить его мысли... мысли... мысли...

Диалог с Соней, который состоялся полчаса назад в прихожей, заставил полчище подавляемых переживаний, что копились в нём две недели, сорваться со своих и без того слабых креплений и вырваться наружу воинственной ордой.

– Не держать... – выговорил Никита. – Не держать в себе... Писать...

И, развернувшись, сел за стол, открыл находящийся тут же ноутбук и принялся печатать.

... В ысунув голову в окно, он вспоминал, что всю свою жизнь старался хоть чем-то отличаться от других людей. И даже отгоражива лся от них, чтобы подчеркнуть это . Ч тобы самому поверить , что он хоть немного, но иной .

А теперь... т еперь п риход старшей сестры расставил всё по своим местам .

"Я такой же, как и все, – понял он, стоя у окна. – Чёрт бы меня побрал... Я – животное! Бесконтрольное похотливое животное. Ничего отличительного во мне нет. Напридумывал вокруг себя крепость одиночки-мудреца, да хрена с два! Такой же, как и все. С такой же чернотой и гнилью. Руководствуюсь лишь низменными инстинктами.

Назад к карточке книги "Хранитель слёз (СИ)"