Текст книги "Записки санитара морга"

Автор книги: Артемий Ульянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Когда заканчивал второе вскрытие, в секционном зале появился Бумажкин, да не один, а с деловито-озабоченным лицом.

– Тёмыч, бросай все как есть, ты мне нужен, – сказал он, разминая пальцами сигарету.

– Чего такое?

– Надо по адресу смотаться. Есть для тебя работа.

– Адрес-то хоть московский? – поинтересовался я.

– Хоть московский. Рядом тут, в Лианозово. Переодевайся и на выдачу подходи.

Спустя несколько минут я был в зоне выдачи, где шла неспешная работа над двумя постояльцами. Склонившись над массивным гробом, Вовка гримировал дородную даму, ловким постукиванием пальцев нанося тоналку. Работал так быстро и уверенно, что казалось, может делать это даже во сне. Не прекращая гримировать, он иногда кидал на Плохотнюка цепкий взгляд, чуть поворачивая голову в его сторону. Боря тем временем был занят сложной процедурой. Он брил мужчину, заросшего плотной седой бородой, большая часть которой находилась на проваленных впалых щеках. При этом так старался, что даже высунул кончик языка, словно ребенок, пишущий прописи. Поздоровавшись с Плохишом, я подошел к Вовке.

– Ну, рассказывай, – напомнил я Бумажкину. – Куда меня заслать собираешься?

– Смотри, дело такое, – поднял на меня глаза Вова. – В Лианозово на квартире дедулька, которого в какие-то горы повезут. Так что заказчику нужна месячная бальзамировка и справка на нее. Бланк «Мосритуала» я тебе дам. Правда, они его зачем-то одели – придется раздевать. Бальзамировка, дефектовка, одевание, маску и в ящик положить. Мои друзья для каких-то своих знакомых попросили.

– А что с бритьем?

– Брить не надо. А, вот еще что. Если скажут на пайку с ними съездить – поезжай.

– Без проблем… Вот только зачем я им на пайке?

– Говорят, у них мужиков маловато. А ящик-то цинковый, тяжелый. Да и мужик вроде габаритный. Люди там нормальные, привезут, отвезут, заплатят хорошо. Один из них уже к нам едет, за тобой. Рюкзак в кладовке, только раствор проверь.

– Все сделаем в лучшем виде, – пообещал я Вовке и пошел наводить инспекцию в рюкзаке с набором для бальзамации. Проверив инструмент, взял с собой заготовку для бальзамировочного раствора, которую осталось лишь развести водой уже там, на месте. Через пять минут был готов, но заказчик еще не появился.

Устроившись на диванчике в «двенашке», я включил телик и принялся ждать. Через пару минут компанию мне составил Плохотнюк, закончивший свои выдачи. Он был в пасмурном настроении и так молчаливо и сосредоточенно заваривал свой вонючий чай, словно снаряжал фугас.

– Ты, Борька, чего в таком миноре сегодня? – поинтересовался я на правах приятеля и коллеги.

– Да вот жизнь свою менять собрался, – мрачно ответил Плохиш, выдержав тяжелую паузу.

– На что менять? Да брось ты, лучше себе оставь. Чего случилось-то?

– Да, Верка… кровь пьет, – тяжело вздохнул Борян, шумно отхлебнув чай с запахом вишневого дезодоранта.

– Как вампир?

– Да не, как лошадь – ведрами. И ведь исключительно мою предпочитает.

– А чью же? Ты ж на ней жениться собирался. Чью ж ей еще пить-то? – сказал я.

– Э, нет, не скажи, Тёмыч… У нее большая семья – папа, мама, брат, сестра, даже бабушка есть. Нет бы там поживиться! Ни хрена! Она перед ними эталон сестры и дочери из себя ломает. Наша Верочка, говорят, просто ангел. Как тебе, Боря, охрененно повезло! А Боря, только и знай себе, сдает, как почетный донор, – смешно негодовал Плохотнюк.

– Прям все так плохо? Может, ей внимания не хватает?

– Тёмыч, гад, и ты туда же?! Мозгов ей не хватает, а не внимания. Верочке то, Верочке это! А потом и то, и это сразу! А чего в итоге? – не выдержав эмоционального порыва, Плохиш рывком вскочил с кресла, перед этим бережно поставив на стол вонючую вишневую кружку.

– И чего в итоге? – живо поинтересовался я.

– Ладно, вот тебе свежий пример, еще жабрами дышит. Пришел с работы, сижу дома. Даже посуду помыл, на кой-то хрен… Жду ее из института. Звонок. Открываю дверь… Братуха, я тебе клянусь, как ее увидел – постарел недели на две. Стоит зареванная, тушь, слезы, сопли. Я все беды мира представил. Убили, изнасиловали, бабушка сковырнулась, брат в ментовке, колготки итальянские порвала… Все перебрал.

– И что было-то, Борь?

– Ага, интересно? А ты мое состояние представь! Я ее кое-как успокоил, на диван посадил. И она вибрирующим голосом заявляет: Борис, нам надо с тобой поговорить. И пауза, как по Станиславскому. Я думаю, если она мне сейчас скажет, что уходит к какому-нибудь там… Думаю, прям сразу с балкона ее выкину, водки вмажу и пойду сдаваться. Она опять: Борис, ты только не ври мне. Сижу спокойно, седину приглаживаю, жду конца света. Я ей: врать не буду, давай поговорим уже скорее, пока меня кондратий не обнял. Она еще носом чуток посопливела и задвигает вот такую тему, да еще дрожащим голосом, – Плохиш схватил со стола чашку и сделал пару глотков. – Ты, говорит, Боря, когда в морг на работу устроился, стал мне очень часто розы дарить. Нормальное начало? И опять пауза. Я вообще потерялся, Тёмыч! Думаю, куда она после этого выкружит?!

– Да куда угодно может, она же дама все-таки, – заметил я, с трудом сдерживая смех.

– Вот хрен ты угадаешь! Есть варианты какие-нибудь? Ну? – требовал Плохотнюк.

– Есть такая бабская примета… Если цветы дарит, значит – налево гуляет. По-моему, только это подходит.

– Да?! Только этот? А вот те хрен, дядя, не угадал! – торжествующе рассмеялся Борян и хлопнул себя по ляжке. Со стороны можно было подумать, что он гордится Вериной изобретательностью. – Так вот… Говорит, часто розы дарить стал. А у нее в институте подружка есть, Ритка, у которой вся семья врачами напичкана – мама, папа, тетя… И Верочка мне и заявляет. Мне Рита, мол, сказала, если санитар морга розы дарит, то все понятно… – Борян замолчал, испытующе глядя на меня. – Все понятно, он эти розы из венков выдергивает!

– Да, Борь, финал трагичный, – согласился я сквозь смех. – И что ты ответил?

– Да я слова все позабывал. Честно… Сижу, как дебил… Думаю, может, я сплю? А Верка на меня смотрит и так несмело, правда, но спрашивает… Боря, это же не так? И опять вот это «ты только не ври мне».

– Ну, и к чему пришли-то?

– К чему? Да я слова потом вспомнил… сказал их все… Так что розы, Тёмыч, идут теперь на хер. Буду ей сразу венки дарить.

– Ленту в «Мосритуале» закажи, от любящего Плохотнюка.

– Кстати, идея… Не, я решил серьезно.

– Уходить будешь?

– Не, я ей отомщу, правда. В подъезде глаза луком натру, приду зареванный и тоже какую-нибудь херню отморожу.

– Плохиш, да вы там весело живете, прекрати жаловаться!

– Временами, Тёмыч, веселуха крайне сомнительная, ей-богу.

Нашу дискуссию о вопросах психологии семейных отношений нарушила санитарка Катя, спустившаяся к нам со второго этажа, из мира высшего образования, пальм и микроскопов. Она внесла себя в «двенашку» чуть неуклюжей тяжелой походкой.

– Привет! – сказала она в своем фирменном стиле. Голос взрослой усталой женщины, интонации – пятилетнего ребенка.

Мы сказали «привет, Катюша» почти хором.

– Слушайте, мальчишки… Вы представляете, какая новость? Люсечка родила! Вы не знаете?

– Это не я, – тут же нашелся Борян.

– Отец ребенка в курсе? – стало мне интересно.

– Ну, вам только б ржать… А мы так все переживали…

– Кать, прости, – попытался я разделить ее радость, – но я Люсю не знаю.

– Не знаешь??! – изумилась Катька. – Люська из пищеблока, ты что?

– Ну, ты, Тёмыч, вообще, не в теме, – комично перешел на сторону Кати Борян. – Люсю из пищеблока каждый знает, вот она потому и рожает.

– Мальчик? Девочка? – задал я классический вопрос.

– Ой, все есть! – с гордостью ответила Катя.

– Вот повезло кому-то… Так на пищеблоке отметиться! – хохотнул Борян. – Сразу двоих, комплект! Крутая Люсечка.

– А че это двоих-то? Семь! Четыре мальчика, три девочки.

– Ну ясно, Тёмыч! Люсечка – это собака, – пояснил Плохотнюк. И добавил: – Но все равно, дети – не мои.

– Сам ты собака, Боря! Люсечка – это киска. Она сейчас малышей кормит, конечно. Они же крошечные… Но мы уже скоро начнем котятам хозяев искать… – радостно лепетала Катька. – Если хотите… Боря, возьми, будете с Верочкой его нянчить, заботиться! – щебетала Катька.

– Эх, Катька, обо мне бы кто позаботился! – отмахнулся от предложения Плохиш.

– Тёмыч! Приехали они, – услышал голос Бумажкина. Взяв рюкзак, сказал, что к пяти буду по-любому.

По пути в коридоре мне встретилась Тома. Она стояла, прислонившись к дверному проему зоны выдачи. Зная, чего она хочет, я вынул из кармана джинсов помятую пачку курева, на ходу протягивая ей ароматную отраву. Угостив Тому сигаретой, я щелкнул ключом и покинул отделение, на ходу смакуя бесценную возможность переступить порог своими ногами.

На крыльце отделения стоял низкорослый пузатый мужик, дорого одетый, в остроносых туфлях с декоративными вставками, с большим носом, который был сломан, наверное, раз десять. Волосы на голове у него были короче, чем на лице, хотя лысым он не был. Стоя полубоком ко мне, он курил. А, да… Он был кавказцем. Рафинированным. С одной стороны, он выглядел комично, но при этом сразу было понятно, что говорить ему об этом опасно – может откусить голову. В первые секунды очень хотелось включить заднюю. Но подвести Вовку я не мог.

– Здравствуйте, – сказал я. Мужик развернулся, выкинул сигарету. Сделав шаг вперед, протянул мне руку.

– Здравствуйте. Вы Артем, да? – сказал он с каким-то странным акцентом, который не резал ухо. И улыбнулся, моментально преобразившись. От опасной суровости не осталось и следа, будто улыбка растопила ее, сделав его лицо смешновато-добрым, с мультипликационным оттенком.

– Да, это я.

– Очень приятно, дорогой! А меня – Азамат. Едем?

– Да, конечно.

Мы пошли к воротам, за которыми я только сейчас разглядел кузов 124-го купе, как позже выяснилось, пятилитровый.

– Артём, это значит Тёма. А меня как только не зовут. Выбирай: Аза, Азам, Зама. Ну, и Азамат тоже, но это полное имя. Это мама когда ругает, только Азамат называет.

– Это все мамы так, – усмехнулся я. – А по имени-отчеству вас, простите…

– Азамат Асланович. Но когда меня так зовут, я чувствую, как старый становлюсь. А тебя по батюшке?

– Артём Анатольевич я, но мне двадцать всего.

– Эх, двадцать! Тебя-то еще можно по отчеству… – с искренней завистью остроумно заметил он.

Усевшись в машину, мы аккуратно объехали клинику, выбравшись на дорогу, после чего Азамат утопил педаль, пытаясь развить хотя бы первую космическую скорость.

– А у нас, Тема, вот горе в семье. Дядя Руслан умер.

– Сочувствую вам. Это надо пережить.

– Он мне дядя троюродный. Очень сильный человек. Очень! Я сильнее не видел человека. И все это признавали. Его сын нас встречать будет, Сулейман. Эх, дядя Русик… – сокрушенно покачал он головой.

– А он в Москве жил? – спросил я, чтоб как-то поддержать разговор.

– И в Москве тоже жил… и в Урус-Мартане, в Америке, и в Праге. Он был глава такой семьи, которая в себе пять семей собрала. Очень сильный был… очень, – горестно покачал он головой. И вдруг спросил, повернувшись ко мне мультяшным детским лицом: – Брат, ты план куришь?

– Да, бывало… – уклончиво сказал я, будто и сам толком не был уверен в ответе.

– У меня тако-о-ой есть, – протянул чеченец, восхищенно покачивая массивной бородатой головой. – Две затяжки делаю, третью боюсь, веришь? Сам растил – себе, друзьям…

– Ну, тогда понятно. Домашнее – оно всегда лучше.

– Да, прям зверь вырос, – довольно ухмыльнулся он. Чуть помолчав на светофоре, продолжил, нетерпеливо рванув с места, не дождавшись зеленого: – Дядя Руслан, да прибудет с ним Аллах, меня за курево со школы гонял, да только я упрямый. А вот теперь и нет того, кто бы мне мог погрозить кулаком, как он это делал, – горестно сказал Азамат, и голос его чуть дрогнул, разделяя с ним утрату. – А вот сейчас бы разрешил, точно знаю.

– А почему сейчас… – хотел было я спросить, но мой новый знакомый уже отвечал:

– Он ведь смерть свою учуял, клянусь, за месяц… И нас с Сулейманом, сыном его, тогда и просил, чтобы мы только один день его оплакали. А уж потом, говорит, полной жизнью живите… Чтобы мне на том свете спокойно было – каждому дню радуйтесь, так и сказал. И жену свою, Фатиму, от траура освободил. Один день тоже плакать ей велел, да только она и слушать его не стала, ведь очень любила… Теперь от горя совсем не своя…

Подрезав испуганно шарахнувшуюся «девятку», Азамат сердито пробормотал «ты не видишь, ишак слепой, я доктора везу», словно на бортах его «Мерседеса» были нарисованы цифры «03». И бесстрашно вдавил в пол педаль газа. Не прошло и пары минут, как мы уже были в Лианозово.

Присвистнув резиной на повороте, «Мерседес» влетел в узкий тесный двор. Редкие деревья, покосившиеся от времени лавочки и изношенная детская площадка, были зажаты между двумя рыжими кирпичными четырехэтажками. Как-то однажды, случайно заскочив к бывшему однокласснику, я гостил в таком доме, которых в столице было немного. Приятель и рассказал мне, что добротные здания возвели пленные солдаты вермахта, все-таки попавшие в Москву, как они того и хотели. Строили аккуратно и качественно, а потому это трофейное жилье почти пятьдесят лет исправно служило победителям и их потомкам.

– Приехали, дорогой, вот наш дом, – радушно произнес Азамат с хозяйской интонацией, блеснувшей в его словах. И хотя она была и не явной, по одной этой фразе становилось понятно, что гостем в Москве этот горец себя не чувствует.

Выйдя из небрежно припаркованной машины, чеченец хлопнул массивной дверцей 124-го. Тот отозвался ему, мигнув фарами и крякнув сигнализацией. В ответ Азамат дотронулся до запылившегося зеркала заднего вида, будто погладил преданное ручное животное.

– Там Руслан нас ждет, – пояснил он, указывая на крайний подъезд.

Дверь подъезда всхлипнула усталым протяжным скрипом, отделяя нас с провожатым от двора, залитого солнцем и птичьими голосами. Прохладный подъезд, вымощенный полвека назад повергнутыми немцами, издавал запах сырости и нехитрой снеди, скворчащей на плите какой-то из квартир. Поднимаясь по лестничным пролетам, густо покрытым хамоватым народным фольклором, я пытался представить, что ждет меня в квартире, рядом с которой остановится тяжело пыхтящий Азамат.

«Сделаю все быстро и аккуратно. Впрочем, как и всегда. Только сегодня еще аккуратнее, ведь если что не так… Чеченцы меня самого забальзамируют», – молча говорил я себе, не спеша пролистывая вниз грязные ступени, уходящие из-под неуклюжей поступи племянника покойного. «Интересно, а родня этого Руслана вообще-то представляет, как бальзамировка делается? – вдруг вспыхнул в моей голове беспокойный вопрос. – Что ж я раньше-то об этом не подумал? Это ведь надо было сразу оговорить… Хотя Бумажкин наверняка прояснил им этот момент. Хорошо бы, если так… Ислам – дело непростое».

Беспокоился я не напрасно. Чтобы надежно законсервировать тело главы чеченского рода, мне было совершенно необходимо сделать разрез на внутренней стороне бедра Руслана, да и прокол в районе солнечного сплетения тоже был нужен. Что скажет на это семья? По их обычаю, резать покойника абсолютно недопустимо. Именно поэтому у приемной главного врача клиники временами выстраивались очереди из мусульман, в письменной форме решительно требующих отменить назначенное вскрытие. «Но и без бальзамировки они никак не обойдутся, это понятно».

Еще до того, как я увидел тело, уже стремительно вырисовывались очертания возможной проблемы. Причем весьма серьезной.

Остановившись на площадке третьего этажа, взмокший Азамат, шумно отдуваясь, коротко бросил через плечо «все, пришли». Вынув из кармана штанов смятый носовой платок, вытер лицо, одним движением запихнул влажную ткань обратно и только потом нажал на кнопку звонка. Мерзко, отрывисто взвизгнув, звонок привел в движение неизвестность, поджидающую меня за блекло-бордовой, выцветшей дерматиновой дверью. Послышались приглушенные голоса и еще какие-то звуки, из которых вынырнули торопливые шаги. Дважды щелкнул замок, отперев квартиру, где ждал меня дядя Руслан.

Так я познакомился с Сулейманом, которого больше никогда не видел после того дня, но прекрасно помню и пятнадцать лет спустя, будто частенько общался с ним все эти годы.

Довольно высокий, белокожий и сероглазый чеченец, с короткой модельной стрижкой, на вид около тридцати. Густая недельная щетина, стремящаяся вскоре стать бородой, придавала весомости его красивому правильному лицу, на котором были видны черты горя, тщательно скрытого за сосредоточенной деловитостью. Одетый в дорогой классический черный костюм и нежно-кремовую сорочку с золотыми запонками, он стоял на пороге квартиры в цветастых домашних тапочках. Они были явно малы ему, а их яркие краски были здесь будто не к месту. В руках он сжимал белую молельную шапочку, искусно расшитую такими же белыми узорами, отчего они деликатно таяли на ней, словно призраки. Сделав шаг назад, он сухо произнес «здравствуйте, проходите», коротким рубящим жестом приглашая внутрь.

Поздоровавшись, я прошел в узкий коридор, обернутый изнутри мягким бордовым пенепленом. В тусклом свете единственной слабенькой лампочки внимательно пригляделся к заказчику, пытаясь понять, как он отреагирует на неизбежные разрезы, которые вскоре должны появиться на теле его отца.

Надо сказать, что Сулейман весьма сильно отличался от Азамата. Его чеченские корни брали свое начало в Урус-Мартане, там же, где заботливыми женскими руками была расшита белая молельная шапочка. Но корни эти с трудом угадывались за фасадом человека, взращенного европейской цивилизацией и повидавшего немало мировых столиц. И дело было даже не во внешности, нет. Другой взгляд, другая мимика, да и речь, в которой совершенно не было слышно акцента. А если даже и можно было его уловить, то он был московским. Видно, наш город давно и цепко сомкнул на нем свои объятия, опутав течением столичной жизни, сплетенным из сиюминутной каждодневной деловой суеты, цель у которой всегда одна – чтобы завтра было больше, чем вчера. Больше связей, денег, удовольствий, признания, значимости и перспектив, изо дня в день обещающих одно и то же… Что завтра будет больше.

Это наблюдение немного успокоило меня. Как оказалось – не напрасно.

– Значит, ты и есть Артём, бальзамировщик, так? – спросил сын покойного, протягивая мне руку.

– Да, все верно, – ответил я, обменявшись с ним рукопожатием.

– Давай на «ты», идет? – предложил Сулейман, которому я собирался говорить «вы».

– Если это удобно, – вежливо согласился я.

– Удобно, – кивнул тот.

– А вы… то есть ты, – поправился я. – Ты будешь заказчиком?

– Да, я… – устало вздохнул он, потерев ладонями лицо. – Плачу за работу я, все решаю я. Остальных не слушай, понял?

– Как скажешь, – ответил, разуваясь.

– Вот, держи эти, – сказал Сулейман, показывая на пляжные резиновые тапочки. Обуваясь, я заметил, что слово «адидас» написано на них с грамматической ошибкой.

Подхватив рюкзак с инструментами и раствором для Руслана, по узкому коридору двинулся за заказчиком в глубь квартиры.

С некоторым удивлением я заметил, что жилище главы чеченского клана не пестрело роскошью, а было скорее заурядным и походило на обычную московскую квартиру людей среднего достатка. И все же она отличалась от обычного малогабаритного жилья. Как отличается каждая квартира, таящая в своей глубине мертвеца, словно болезненную опухоль, от которой она стремится избавиться. Эта «двушка», спрятанная в тихом дворе в районе Лианозово, также несла на себе вязкую тяжелую печать горя. Но в отличие от остальных, что видел я раньше во время бальзамировок, здесь горе было спрятано от моего чуткого нюха, будто прижато в дальнем углу. Его отголоски сочились из-под дверей комнат прерывистым перешептыванием тех, кого я пока не видел. Не было слышно слез и причитаний, отчего горе походило на затаившегося зверя, ждущего возможности рывком вырваться на свободу. Помню, что от этого страшного реалистического ощущения мне постоянно хотелось обернуться. Лишь для того, чтобы не быть застигнутым врасплох, когда зверь станет метаться по скудным квадратным метрам, отражаясь от стен стонами и криками отчаяния. Но больше всего хотелось, чтобы это произошло после того, как я навсегда попрощаюсь с Сулейманом и его отцом.

– Я тебя сейчас познакомлю с братом отца, дядей моим. Его зовут Аслан Даутович, он хотел тебя видеть, – шепотом сказал заказчик, кивая в сторону кухни.

«Зачем это он меня видеть хотел?» – не без опаски подумал я, гоня от себя дурные предчувствия.

– Похоронами распоряжаюсь я, но дядя Аслан сейчас старший мужчина в доме. Хочет тебя видеть, – добавил Сулейман, словно отвечая на молчаливый вопрос, явно читающийся в моих глазах. Кивнув в ответ, хотя моего согласия никто и не спрашивал, пошел вслед за ним на кухню.

В центре ее обыденного банального интерьера стояла старомодная громоздкая табуретка, упершаяся грубыми квадратными ногами в бежевый линолеум, пытающийся выдавать себя за дерево. На ней сидел тот, кто хотел меня видеть. Он был пожилым сухощавым чеченцем, с белоснежной сединой коротко стриженных волос и такой же белой окладистой бородой. Его продолговатое серое лицо казалось безучастно равнодушным, словно он спал с открытыми глазами. На нем был мешковатый черный костюм и белая рубашка с расстегнутым воротом, на котором безжизненно болтался ослабленный галстук, на время потерявший хватку. В руках Аслан Даутович держал четки.

– Здравствуйте, – еле слышно поздоровался я, зайдя в тесную небольшую кухню. В первые мгновения старик будто не заметил меня, продолжая сидеть неподвижно, уперев взгляд куда-то далеко вперед. Секунду спустя он словно очнулся от тяжелого забытья, посмотрев сперва на меня, а затем на Сулеймана.

– Дядя Аслан, это Артём. Он будет делать для папы бальзамировку, – представил меня заказчик.

– А, понятно, – протянул тот, глядя на меня с внимательным прищуром. Акцент его был куда грубее, чем у Азамата. – Артём? – так переспросил он у самого себя, будто ждал Дмитрия или Алексея, но никак не Артёма. – Здравствуй, внучек, – неожиданно тепло поздоровался Аслан Даутович, и мне вдруг стало нестерпимо жалко его. – Все, что тебе будет нужно для работы, спрашивай у Сулеймана. Все получишь. Все, что надо.

– Спасибо, понял, – сдержанно ответил я, надеясь, что на этом наше знакомство закончится. Но спустя несколько секунд Аслан заговорил.

– Сделай все, как полагается, чтоб с Русланом ничего плохого уже не случилось, – попросил он меня, блеснув влажными от горя глазами.

– Да, конечно, – поторопился заверить я его. А старик продолжал, будто не слышал меня.

– Но резать Руслана нельзя! Ты меня понимаешь? – вдруг грозно спросил дед, моментально сменив тон. В его глазах заплясали холодные отблески власти.

– Да, я понял, – с готовностью согласился с этим невозможным ультиматумом, похолодев всем нутром. «Ну, вот и началось! Чего и боялся…» – угрожающе прозвучало в башке. Растерянно и беспомощно посмотрев на Сулеймана, я что есть сил старался понять, как он отреагирует на реплику своего дядьки.

– Дядя Аслан, не беспокойтесь, я сам за всем прослежу, – ответил тот, делая ситуацию еще более безнадежной.

– Хорошо, Сулейман, – со вздохом ответил глава семьи и добавил какую-то короткую фразу на чеченском. И племянник ответил ему на родном языке.

«О чем это они?! – испуганно подумал я, чувствуя, как мокнут ладони от выброса адреналина. – Дед ему, поди, сказал, что если что не так – пристрели этого сопляка у помойки. А тот ему в ответ, мол, у помойки нельзя, придется в лес везти».

– Пойдем, времени не так много, – спокойно произнес Сулейман, открывая дверь кухни. Когда мы вышли, он взял меня под руку, увлекая подальше от ушей Аслана Даутовича.

– Слушай, Сулейман, ты понимаешь, что… – начал было я вполголоса, но он тут же перебил меня.

– Да все понимаю, братан, – перешел он на доверительный шепот. – Знаю… знаю, что нельзя без разреза. Но Аслану этого не объяснить.

После этой фразы мое сознание болезненно сжалось, будто пятясь внутрь меня перед лицом безысходности. Я вдруг отчетливо понял, что не смогу отказаться от этой работы, которая по воле дяди Аслана стала невыполнимой. Животный страх, терзавший меня вчера ночью, показался сущей ерундой по сравнению со страхом за физическую безопасность, который медленно поднимался откуда-то сзади, накрывая меня своей ледяной тенью.

– Ты, главное, не нервничай. Я же сразу сказал – я твой заказчик, никого не слушай. Значит, так оно и есть! Делай все, как надо, – шептал Сулейман, успокаивая меня. Мой испуг был для него очевиден.

– Как надо? – недоверчиво уточнил я. – А если Аслан Даутович поймет, что я разрезы сделал?! Он же меня в паркет закопает!!

– Да брось! Пока работаешь, он к тебе не полезет. Я же не зря сказал, что прослежу. Даже и думать забудь, это моя забота. Обещаю, ничего с тобой не случится, понял? Слово даю! – твердо добавил он, со значением заглянув мне в глаза.

– Ну, если слово, тогда… Тогда я бы уже взглянул на тело, – облегченно сказал я, стараясь убедить себя в безопасности тревожного заказа.

– Молодчина! – искренне похвалил меня Сулейман. Мне показалось, что у него тоже отлегло от сердца. – Но сначала я тебе вот чего дам, – добавил он, запустив руку во внутренний карман пиджака. – Мне сказали цену, сколько такая работа стоит. Вот здесь две цены. Сделай все на высшем уровне, как в «кремлевке». Сможешь?

– Лучше, чем в «кремлевке», сделаю, – пообещал я.

– Когда закончишь – получишь еще две, – сказал он, как бы извиняясь за ситуацию с дядей Асланом, которая не на шутку испугала меня.

– Ну, это уже лишнее, – промямлил нетвердо. Даже попытаться отказаться от такого внушительного заработка, и то было довольно тяжело. Но совесть настырно требовала успокоения.

– Как я сказал, так и будет, – отрезал заказчик, слегка нахмурившись. – Что тебе надо для работы?

– Большая кастрюля, обязательно с крышкой. И большая пластиковая бутылка с обычной холодной водой, – привычно ответил я.

Сказав «будет кастрюля», заказчик скрылся в одной из комнат, лишь слегка приоткрыв дверь и проскользнув в нее боком. Я успел мельком увидеть двух пожилых женщин в черном. Зазвучала чужая речь. Говорили на чеченском. И хотя понять я ничего не мог, но ясно услышал, как Сулейман резко одернул кого-то, заметно повысив голос.

– Пойдем к отцу. Кастрюлю тебе туда принесу, – хмуро произнес он, выйдя от женщин.

Мы зашли в соседнюю комнату, стены и пол которой были сплошь покрыты коврами с восточными узорами. Из мебели в ней были только старое массивное кресло, толстоногий табурет (в точности такой же, как на кухне) и небольшая кровать, на которой лежал отец Сулеймана. Бумажкин не ошибся – мертвец был полностью одет к похоронам, даже в ботинках.

– Ну… вот… – тихо и немного растерянно сказал сын покойника.

Подойдя к телу, я внимательно осмотрел его. Труп был сильно похож на того, с кем я познакомился на кухне, ведь они были родными братьями. Пролежав при комнатной температуре около суток, Руслан пока был не тронут тленом, который толком не успел уцепиться за его худое обезвоженное тело. «Тут все будет гладко, если только артерия не забита», – остался я доволен увиденным.

– Сулейман, я сначала его раздену, потом забальзамирую и снова одену. Это в общих чертах, – пояснил заказчику, который смотрел на меня с такой надеждой, будто я собирался воскресить его отца, а не забальзамировать. – Сколько у меня времени?

– Гроб привезут через час, – вскинул он руку с массивными породистыми часами.

– Этого более чем достаточно.

– Работай спокойно. Кроме меня, к тебе никто не зайдет, – напомнил Сулейман. Затем подошел к отцу, дотронулся до его серой костлявой ладони, на мгновение застыв лицом. Повернувшись, направился к двери, но, уже взявшись за ручку, остановился.

– И я тебя очень прошу, – произнес он дрогнувшим голосом, не поднимая на меня взгляда. – Сделай эти… разрезы… как можно меньше.

И быстро вышел из комнаты, словно спасаясь бегством.

Глубоко вздохнув, я перевел дух, несколько секунд молча и неподвижно стоя рядом с Русланом. «Вроде бы обошлось», – постановил я, упиваясь чувством облегчения. И принялся за работу.

Быстро раздев мертвеца, аккуратно развесил его одежду на кресле. Придвинув табурет к кровати, разложил на нем инструменты. Два неизменных ножа: короткий и пузатый – реберный, длинный и тонкий – ампутационный, похожий на стилет. Зажим, полное хирургическое имя которого было «корнцанг», такой же хищный и колючий, как и его тонкая цепкая пасть. Катетеры, большой стеклянный шприц, игла и нитки, ветошь. Вынув из рюкзака большой отрез плотного полиэтилена, я расправил его и засунул под ноги и поясницу покойника. На всякий случай, чтобы не испачкать кровать.

Когда мои приготовления были закончены, в комнату вошел Сулейман, держа в руках кастрюлю с крышкой и большую пластиковую бутылку с пестрой этикеткой, полную воды. Беспомощно прижав их к себе, замер, не в силах отвести взгляд от того, что когда-то было его отцом. Казалось, он только сейчас осознал, что того действительно больше нет среди живых. И чтобы хоть немного побыть с ним рядом, ему отныне придется снова и снова мучительно воскрешать его в воспоминаниях.

Я часто видел подобные озарения. К кому-то оно приходит, когда родной человек предстает перед ним в тесном деревянном костюме. К другим, когда заколачивают крышку гроба, словно распяв их последнюю надежду на библейское чудо, в которое они бессознательно верят, потому что неспособны разом принять тяжесть утраты. А к некоторым – спустя многие месяцы и годы после похорон. Но самая страшная участь ждет тех, кому это озарение так и не явилось. Они становятся заложниками своих мертвецов. Не найдя сил отпустить их, медленно заживо разлагаются, погребенные вместе с ними под не пережитым горем. И хотя таких немного, их я тоже видел.

Видел и, казалось бы, должен привыкнуть… Но смотреть на Сулеймана мне было больно. А потому я забрал у него кастрюлю и бутылку с водой, выведя из ступора. Очнувшись, он отвел глаза от отца и так посмотрел на меня, словно силился вспомнить, кто же я такой.

– Так… пойду, – сказал он, шумно сглотнув посреди фразы и нервно кашлянув. – Ты только разрезы поменьше, ладно?

Когда Сулейман вышел, мы снова остались с Русланом вдвоем. Тщательно закрыв глаза и рот покойнику, приготовил в кастрюле раствор и натянул новенькие перчатки, скользнув по тальку, обильно засыпанному в их резиновое нутро. Взяв пузатый реберный нож, сделал маленький разрез на внутренней стороне бедра, сантиметров на пятнадцать ниже паха. Разведя его края в стороны с помощью зажимов, аккуратными легкими движениями ножа разрезал бедренную мышцу. Просунув в посмертную рану Руслана два пальца, без труда нащупал бедренную артерию, пропустив под нее указательный палец и захватив, словно крючком. Осторожно потянув вверх, вынул из дяди Руслана согнутый палец, в объятиях которого был зажат белесо-серый жгут артерии. Наложил на нее корнцанг, крепко перевязал ниткой с той стороны, которая уходила к стопе. Перерезав бывшую кровяную магистраль пополам, перехватил ее маленьким сосудистым зажимом.