![](/files/books/160/no-cover.jpg)
Текст книги "А внизу была земля"
Автор книги: Артем Анфиногенов
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Комлеву оставалось созерцать все это.
Наблюдатель он был пристрастный…
Помимо военной, «пешка» несла в себе еще тайну инженерного творения, открытую небожителям – заводским летчикам-испытателям или таким орлам, как капитан Крупенин… С робостью взирал на нее лейтенант Комлев, рядовой армейский пилотяга. Полную власть над ним «девятка» забрала, продемонстрировав свою живучесть. Поджарая, дымя на предельном режиме моторами, ускользала она от «мессеров», принимала прямые удары зенитки – и ни разу не упала и не вспыхнула…
Но была еще одна тайна – тайна возможностей. Ее, «пешки», боевых возможностей, его, Комлева, летных возможностей.
Казалось бы, она доступна, открыта ему, летчику, эта тайна неба, где все происходит без свидетелей, но в действительности, при всем его желании, он с трудом мог представить себя за штурвалом новинки, созданной, как выяснилось, в том же КБ, откуда вышел легендарный моноплан для чкаловского прыжка через полюс.
Встречать «девятку», видеть ее после кратких утренних сводок Совинформбюро, смахивать с нее тряпочкой пыль, проходясь от «дутика», хвостового колеса, до винтов, было приятнейшим занятием Комлева. Над шасси черной краской пущен пунктир – вспомогательная, подсобная для летчика метка. Черным по голубому. В одном месте краска сгустилась, потекла, нарушив строгость вертикали, но кто-то от руки – это видно, – вручную тонкой кисточкой покрыл подтек. Комлев ногтем сколупнул дегтярную каплю, засохшую под голубенькой коркой; радостно было ему находить такие следы чужого участия, чужих забот на теле «пешки»…
Он свыкался понемногу со своим положением, обходился без товарищей, без их привычной помощи и поддержки; сам подхватывал парашют капитана и тащил его со склада к «девятке» (как в его экипаже делал это стрелок-радист), разузнавал, нет ли писем Крупенину, спешил первым встретить летчика, порадовать треугольничком из тыла…
Однажды экипаж «девятки» был поднят по тревоге, поднят из-за обеденного стола, – как ветром сдуло капитана Крупенина. Борщ на троих какое-то время дымил, не тронутый, как случалось, когда завязавшийся над аэродромом воздушный бой требовал взлета всех наличных истребителей; они вскорости возвращались, продолжая обед, и стыла в неприкосновенности тарелка товарища, которому не повезло… Истекло время разведки, стемнело, столовая закрылась – «пешка» не вернулась, и Комлев снова видел, как пригибает головы короткая и страшная весть, как она разводит, разобщает людей, какое воцаряется молчание…
«Лучше бы они ко мне не садились, – всхлипывала официантка. – Теперь все будут меня избегать, но ведь я не виновата, правда?»
Ночью пришло сообщение, что Крупенин вынужденно приземлился на яйле: не хватило горючего.
Прилетев, капитан снова взялся за Кузю.
Вздыхал:
– Жить захочет – сядет…
– Один мотор в руке или два – разница, – осторожно посочувствовал ему Комлев, понимая, что его собственное беспросветное положение не изменится, если сам он не переступит порог, которого в жизни еще не перешагивал: если сам не станет просить за себя.
– Другой обзор, другой горизонт, – продолжал Комлев рассудительно… Все другое… Крутящий момент винтов, – нажимал он на профессиональные тонкости, на специфику двухмоторной машины, будто бы ею одной озабоченный. Пока приноровишься…
– Долга песня, долга… Он в конечном-то счете сядет. Сядет… Но все натерпятся такого страху, что на разведку пошлют – кого? – Крупенин характерным для него образом поджал губы. – Опять же товарища капитана Крупенина.
– А если рискнуть… товарищем лейтенантом? – через силу сказал Комлев, смягчая резкость стопроцентвого почти отказа тем, что поименовал себя в третьем лице.
– Дать тебе один полетик?
– Четыре, – выговорил Комлев тихо. Господи, к чему война не принудит человека: Комлев клянчил, с гримасой, в которой можно было распознать и улыбку. – Для ровного счета – пять.
– Слушай, что врут про тебя, а что правда?.. Ты, собственно, откуда?..
«Пустить слезу? – ободрился маленьким своим успехом лейтенант. Разжалобить? Дескать, мать-старушка, семеро по лавкам плачут? А в Старом Крыму базар недорогой, собрал гостинец… – У него бы это получилось, он чувствовал себя способным искушать. – О яблоках, о Симе, разумеется, ни звука».
– Товарищ капитан, машина секретная! – бесом вырос между ними воентехник Урпалов. – С меня расписку взяли! Разглашать посторонним не имею права!.. Сожгли или сам упал, тоже бывает, тоже случается, – не знаю. А только без приказа – не могу. Не имею права.
И Кузя – тут как тут.
Нездоровая желтизна его лица сошла, поблекла, облупившийся нос пуговкой еще больше оттенял вдруг выступившую худобу и усталость. Должно быть, он все слышал и не смел открыть рта, но не потому, что трудно просить за себя, а потому, что не оправдывал надежд, возлагавшихся на него как на летчика. Понял это и капитан.
– Летчик на земле тощает, – сказал Крупенин примирительно. – Летчика исцеляет воздух… Вот что, лейтенант, я тебя как-нибудь проветрю. В связи с обстановкой, – добавил он неопределенно.
Звеньевой молчал, Кузя вид имел убитый.
Дождался своего часа Комлев, занял место в «девятке» на круглом сиденьице штурмана.
– Упрятываем шарики в кулак, – наставлял его капитан перед ознакомительным взлетом, демонстрируя, как на эстраде, умение накрыть ладонью черные бабошки секторов. – Забираем все своей мозолистой рукой, и в гору.
В полете капитан выкладывался весь, без остатка; перед посадкой как бы усаживался в кресле заново, несколько боком, гак ему было, видимо, удобней; нацеливаясь на белые лоскутья далекого «Т», отдавал себе распоряжение:
– Будем подкрадываться!
Цветущее лицо Крупенина серело, вялость кожи бросалась в глаза, короткие брови щетинились, как спросонок. Легкости, артистизма, которых почему-то ждал от него Комлев, не было и в помине, «пешка» забирала все силы Крупенина, требовала больше, чем он имел…
Капитан же с первых минут полета почувствовал в Комлеве хватку. Спокойствие, глаз, руку. Но вида не подал.
– Пока освоишься, – предупредил он лейтенанта, – на других не рассчитывай!
– Не понял.
– Самостоятельно полетишь сначала один.
– Опять не понял. Без экипажа?
– Один. Штурман и стрелок перекурят это дело на земле.
– Понял, – принял условие Комлев: в случае какой промашки, люди не должны страдать.
– К крану шасси – не прикасаться. Полетишь на задание – пожалуйста, а здесь, дома, гидравлику не трогать…
Конечно, поскольку «девятка» работает на весь Крым, а «зевнуть шасси», то есть отвлечься при крутом ее снижении к посадочной полосе, промедлить с выпуском колес, растеряться и в мгновение ока наломать дров – ничего не стоит, то, во избежание греха, колеса не трогать. Пусть торчат, выпущенные, как у немецкого «лапотника» «ю – восемьдесят седьмого».
Комлев, разумеется, и тут кивнул, поддакнул. Первый его вылет на разведку прошел спокойно.
– За Днепром зенитка попукала, – делился Комлев впечатлениями, скидывая, как бывало, теплый комбинезон и надевая реглан (теперь он снова был в своем кожане).
Воентехник едва дослушал лейтенанта:
– Капитан-то Крупенин – отбыл!.. Подхватили прямо отсюда, на попутном «Дугласе». Пообещался меня отозвать. Как специалиста с опытом… Пообещал, не знаю… А истребителя, Кузю этого, пусть, говорит, до ума доводит Комлев… Так он сказал.
Техник был обескуражен.
Осматривая «девятку», скрылся в бомболюке, а вышел оттуда – сам не свой:
– Ну, стерва, ну, сильна! – заголосил он издали, поднося лейтенанту на ладони зазубренный осколок величиной с черное семечко, – осколок выдохся на расстоянии волоска от взрывателя бомбы, зависшей под животом самолета. – До чего же она все-таки у нас с тобой живуча, товарищ командир! – проникнувшись сочувствием, звеньевой растроганно улыбался.
…На левом двигателе «девятки» кончился моторесурс.
– Мотор заменим, пошлю на разведку Кузю, – объявил Комлев.
– Считаешь, готов?
– Считаю.
– Смотри…
Урпалов отправился на склад.
Утром, разбив заводскую обшивку, новый мотор на руках снесли под крыло; по развалу цилиндров медленно скатывались тяжелые капли росы, и звеньевой, грешная душа, осенил обнову крестным знамением.
– Последняя замена, – сказал он. – Если теперь к своим не укачу, тогда не знаю…
Он был хмур, посторонних разговоров с помощниками не вел, только с Комлевым, никуда, кажется, не отлучался, все новости знал.
Днем он вежливо спровадил командира отдыхать, на ночь глядя Комлев появился снова.
Заголив по локоть тонкие руки, воентехник бренчал в ведре с бензином сливными краниками, продувал их, вставляя в рот как свистульки. «Коленвал смазан?» – намечал он очередную операцию. «Готово. Будем ставить винт». Взобравшись наверх по козлам, спросил: «Правда – нет, лейтенант, будто в эскадрилье, на Куликовом поле, подарки давали?» – «Правда». – «Мы, значит, опять ни с чем?» – «Дело такое, – сказал Комлев. – Или подарки получать, или здесь базироваться». (Комлев опасался, что на Куликовом поле, куда их зазывали, «девятку» у него отнимут.) «Обидно, товарищ командир. Вкалываем, вкалываем, а ровно как не воюем… Подняли!» Он свисал головой вниз, голос его звучал натужно. «Деревяшку!» Звеньевому подали увесистую чушку. Он постучал ею, спустился вниз. «Ну, – чтобы не бездельничать, – где ключик на одиннадцать?» – бодро спросил Комлев. «Все разложено, – остановил его звеньевой. – Ключики, болтики – все… Хозяйство не ворошить».
Невидимое во тьме хозяйство Урпалова располагалось на местах, выбранных заранее и с расчетом: в металлическом корытце, на брезенте, на ступенях стремянки. Без этого условия вести работы в кромешной тьме было невозможно. Три пары рук приращивали моторную станину к раме.
Новый мотор, пока не поставлен, не облетан, – загадка, и вся ответственность на звеньевом: он выбирал. Угадал или нет? – вот вопрос, какие бы слухи насчет сивашского рубежа обороны ни гуляли.
Навесили, затянули винт. Не бьет? То есть одинаково ли удалена каждая из его лопастей от острия неподвижно поставленной отвертки? Когда подошла третья лопасть, за их спинами над большаком поплыл моторный гул.
Воентехник распрямился, держась одной рукой за винт.
Комлев тоже замер.
Это могли быть немцы, танкетки немецкого воздушного десанта.
Если саперы на болыпаке завяжут бой, надо уходить.
Гудение возросло и прокатилось, затихая.
Пальба не началась.
Комлев неслышно перевел дух.
Урпалов принюхался, где у него тавот, где масло.
Масло ему не понравилось, распорядился прикатить другую бочку.
Они остались в темноте вдвоем.
На севере, в той стороне, куда прогромыхала наша мото-мехколонна, по краю неба занимались и гасли медленные фиолетовые зарницы.
– Будто хлеба выспевают, – заметил Комлев. – Это перешеек горит, возразил Урпалов. – Не все на земле ошиваются, – продолжил он, не зная, на ком сорвать злость. – Там, говорят, ИЛы работают. До того будто доходит, что рельсы к хвостам самолетов привязывают и теми рельсами боронуют стоянки немецких аэродромов…
Они долго смотрели на всполохи осенней ночи, в тревожном свете которой домысел Урпалова о летчиках-штурмовиках обретал черты правдоподобия, реальности, – как все, что способно было противостоять и противостояло вражескому нашествию.
– ИЛ не мой самолет, – проговорил Комлев. – Не нравится мне «горбатый». На ИЛ я не сяду. Хоть в штрафбат, хоть куда – не сяду.
Он под звездами вышел к своей палатке, прикорнул у кого-то в ногах.
– Лейтенант, а, лейтенант, – тут же затормошили его, – на стоянку!
Светало, над степью гулял ветерок. Первое, что увидел Комлев за хвостом «девятки», была витая нитка небесного канта авиационной фуражки, сформованной на особый манер, с высоко поднятым задником; так носил фуражку единственный знакомый ему человек – генерал Хрюкин.[1]1
Звание генерал-майора авиации было присвоено Тимофею Тимофеевичу Хрюкину – впоследствии дважды Герою Советского Союза, генерал-полковнику авиации – постановлением СНК СССР от 4 июня 1940 года.
[Закрыть] И это действительно был он.
Хрюкин командовал авиасоединением, в состав которого входил полк, где служил Комлев. Вряд ли помнил генерал их короткую встречу под Уманью. Момент был тяжкий… Каждого, кто возвращался и докладывал ему, Хрюкин спрашивал об одном: «Что наблюдали?.. Покажите точку удара!» Его окружали командиры штаба, он смотрел не на летчика, не на штурмана – в карту. Весь был в ней, в быстрых микросмещениях линии фронта. Надежд они не оставляли.
Когда подошла очередь Комлева, генерал отвлекся от планшета: «Высоковато подвесили, товарищ лейтенант! – Стало быть, видел его посадку. В моложавом лице Хрюкина просвечивала горечь, пережитая с такой силой, что, вероятно, и в добром расположении духа следы ее смягчаются не скоро. – Или не вы сажаете самолет, а самолет сажает вас?»
Комлев знал, что приземлился грубо, с высокого выравнивания, но, весь под впечатлением Умани, понесенных группой потерь, досадовать на себя или на посадку не мог; и то, что генерал желчно выговаривал ему за скверный подход к земле, не задевало Комлева: суть была не в словах генерала, не в посадке, а в сломанной линии фронта, в отчаянном положении нашей пехоты, зажатой в танковых клещах врага…
С какой целью появился Хрюкин сейчас в степном Крыму, Комлев не знал.
– По сводке задействованы две машины, фактически в строю ни одной. Причина? – спрашивал генерал, обнаруживая знание дел в эскадрилье.
Приподняв подбородок, он косил внимательный глаз на звеньевого.
– За эскадрилью не скажу, товарищ генерал, мы у них пасынки, а на «девятке» моторы стоят. Так что… – Отступив в сторону, чтобы не загораживать самолет своей сухонькой фигуркой, воентехник указывал на него глазами.
– Резервный командир готов? – спросил Хрюкин. – Ко мне… Экипаж сколочен? Сработался?
– Сменщики наши пока что не крещеные, – уклончиво ответил Урпалов.
– Сменщики остались в цеху! В профячейке. А в армии, товарищ старший воентехник, существует боевой резерв, который в плановом порядке формируется командованием…
– Резервный летчик взлетает и садится грамотно, – вставил Комлев. – Но – один.
– Что ж такого, что один. – Хрюкин всматривался в запотевшие грани узкой кабины «девятки», и неожиданно: – Для генерала место найдется?..
«Уходим, – не поверил собственным ушам Комлев. – Берем генерала на борт, с ним уходим…»
– А если каждый будет хапать, что под руку попадет, – продолжал Хрюкин, – выезжать на готовеньком, то много мы не навоюем. Нет. Все профукаем… Все! – возгласил он с пугающей злой веселостью.
Восемь лет назад Тимофей Хрюкин, самый рослый среди курсантов летной группы, впервые был поставлен в голову траурной колонны. Держа на ладонях фуражку инструктора красной звездочкой вперед, он по булыжной мостовой степенным шагом выводил печальную процессию к городскому кладбищу. Самолет свалился в штопор средь бела дня, на учебном «кругу», и первой рванулась с места, скинула с себя оцепенение комиссарская «эмка», помчавшись в ДНС, куда страшные вести доносятся словно бы взрывной волной, и женщины, бывает, кидаются в садик за детишками или к проходной училища. Комиссар, говорят, поспел вовремя. Авиаторов в городе любили, на похороны высыпал и стар, и млад. Очутившись в центре внимания, Хрюкин боялся не так ступить, не туда повернуть. На кладбище, в лабиринте могил с деревянными пропеллерами вместо надгробий, он следовал тихим командам распорядителя, отлаженному механизму похорон… Братские могилы. Летчики, штурманы, техники. Сколько их?.. Отряд? Эскадрилья? Газеты о них не писали, радио не сообщало. Он дошел до указанного места, встал. На откинутой глине белели расправленные веревки. «Нелепый случай…», «Тяжело сознавать…» – говорили ораторы. Он слушал, как если бы они обращались к нему одному. Однако никто ни единым словом не заикнулся о том, что камнем легло ему на душу. Что авиация – не только взлет, признание, слава, но также и возможность раннего расчета с жизнью. Без всякого в ней следа. Вот он перед глазами, наглухо забитый гроб с останками.
Дыхание такой угрозы в дальнейшем не раз обдавало летчика Хрюкина. На взлете, на посадке, на полигоне… проносило. Терял товарищей, терял и нелепо: под винтами на земле, при столкновениях в воздухе. И каждый раз, отдавая им последний долг, задумывался о том, что поразило его в день первых похорон; тайное, долгое, но доходившее до конца раздумье…
Двадцатого июня сорок первого года ему исполнился тридцать один год.
Он собирался отметить событие в своем кругу, дома, на улице Серова, как был назван после гибели Анатолия старинный бульвар в центре Москвы, сбегавший от памятника героям Плевны вниз, к Солянке. Но из друзей, из близких в городе почти никого не оказалось, и двадцатого июня, в день своего рождения, прихватив в дорогу однотомник «Биографий» Плутарха, он, командующий ВВС 12-й армии, выехал из Москвы к месту службы, а на рассвете двадцать второго наземная армия, которой были приданы вверенные ему авиационные части, подпала под танковый таран врага… Все стало дыбом, перевернулось. Его передовые аэродромы, смятые бомбежкой, утюжились гусеницами, все пережитое им за восемь лет службы не могло даже отдаленно сравниться с тем воскресным утром… Смещаясь с горсткой своего штаба к Днепру, он делал все, что посильно человеку в условиях ада. Восстанавливал, налаживал, отводил, перебрасывал, маневрировал. Не зная общей картины, без информации, без связи. Его истерзанные полки получали распоряжения, о которых он, командующий, не знал, не мог знать, или они доходили до него с опозданием; однако ответственность за все, что творилось, не становилась меньше, напротив. Этими днями его перевели в штаб ВВС фронта. Должность в приказе определена торопливо, непродуманно: зам. командующего по боевым потерям. Он возразил против такой формулировки, попросил ее изменить, с ним согласились, но смысл вынужденной, непредусмотренной штатным расписанием должности, ему порученной, понятен: проведение срочных мер по пресечению потерь. И по строгому их учету. Учет, учет! Чтобы было ясно, с кого спрашивать, кому за потери отвечать… Он вспомнил скопище наших И-16, стянутых под Казатин. Получив команду на отражение подходивших «юнкерсов», летчики в очередь ждали, когда освободится единственный автостартер, от которого запускались моторы. А немцы подходили волнами, ритмично, выдерживая график.
Облетывая на ПО-2 полки и дивизии, он одновременно с наведением порядка, с организацией взаимодействия собирал все, что уцелело, что может быть снова послано в бой. Наша новинка, пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, зарекомендовавший себя в борьбе против танков, – в особой цене. Москва требует отчета по каждой единице в отдельности… А какая ложится нагрузка на экипажи, с каким напряжением они работают. Для «пешки», отыскавшейся под Каховкой, бомбы складывались штабелями, как дрова, после каждого вылета экипаж прируливал к тротиловой грудке, собственными силами, в три пары рук, загружался, взлетал.
Поскольку его информировали о ПЕ-2, отошедших на Крымский полуостров, он сегодня с рассветом на своем самолете наведался и в Крым. Одну «пешку» обнаружил в Джанкое, другая – здесь, на стоянке разведэскадрильи.
– А я, значит, собирай всех, как Иван Калита… – продолжал Хрюкин. Давно в Крыму?
– Второй мотор сменили, – воззвал к его сочувствию звеньевой. – Все вылеты в режиме форсажа, исключительно. – Лицо воентехника обидчиво ожесточилось.
– Штаб запросил обстановку на шесть ноль-ноль, – сказал Хрюкин.
«Не уходим», – понял Комлев.
– Но сейчас не ясно, куда двинет противник: мимо Крыма, не задерживаясь, по берегу на восток или ударит на Перекоп.
Обстановка противоречива, единого мнения нет. Наземное командование ждет, что даст разведка на «девятке»…
«Пешка» в Каховке требует заводского ремонта, «пешка» в Джанкое сидит без моторов. В строю из его находок – одна «девятка». Одну «девятку», как бы ей не распорядиться, он может показать в активе.
– Мотор не облетан, – сказал Комлев.
– Кстати, вашего крестного, Крупенина, я поставил на полк, – уведомил его Хрюкин. – Я обговорю и ваше немедленное ко мне откомандирование… Но самолет с необлетанным мотором в неопытные руки не сбывают… Так? Я имею в виду, порядочные люди не сбывают…
– Совершенно согласен.
– Мотор – облетать. Вашего штурмана с картой и вновь испеченного летчика-пикировщика – ко мне.
В одобрении лейтенанта генерал, естественно, не нуждался; больше того, кивком головы он отпустил Комлева:
– Пожалуйста!
Что означало сие «пожалуйста»?
Комлев рассудил так: пока его штурман и резервный командир Кузя обсудят с генералом маршрут предстоящей разведки, он опробует в воздухе мотор. После чего дозаправится и… прощай, Крым?!.
Со своего места в кабине Комлев показал на пальцах: два. Два круга!
Хрюкин, отставив развернутую карту, приподнял в его сторону подбородок.
Что-то в генерале настораживало Комлева.
Что-то его задело, что-то ему передалось.
Неудовольствие? Сомнение? Протест?
Против ожидания, Хрюкин тут же сам показал ему пятерню.
«Пять минут, – понял Комлев. – Даю пять минут».
Не властным, не суровым жестом матерого РП, руководителя полетов, а коротким, низким, как шлепок под зад, Хрюкин подтолкнул его на взлет.
Сомнение, отвлекшее было летчика, рассеялось.
Пошел!
Он видел все, но слухом был прикован к левой стороне, к левому мотору.
Шасси убрались мягко, с легким перестуком; в привычную для глаз мозаику приборной доски вкрапились три ярких красных огонька, они сказали: передние колеса и хвостовое, «дутик», убраны, втянуты, схвачены замками. Снаружи их не видно.
«Девятка» пласталась – так он чувствовал ее стремительный, низкий над землею лет; левый мотор, вчера весь день открытый, обрел под капотами картинную слитность с крылом, внешний вид красавицы – безупречен. И внутри все в привычной неизменности. Гуляет ветерок в кабине, завихряется, по временам не обвевает, а сечет лицо – плохо задвинута боковая створка штурмана. Но до нее ему сейчас не дотянуться.
Разведка отучила Комлева от низких, крылом в землю, разворотов, высота же ему сейчас не подходила: и времени в обрез, и – риск. На высоте он открыт, отовсюду виден, может накликать на свою голову «мессеров», – повадки шакаливших на рассвете патрулей ME-109 ему известны.
Поглядывая в хвост, Комлев подумал, что все-таки зря он поторопился, не взял в облет стрелка-радиста.
Пустующее справа круглое штурманское кресло с неплотно прикрытой боковой створкой непривычно расширило обзор.
«Лучше бы стрелок был на месте, лучше бы штурман смотрел по сторонам».
Но в этом винить лейтенанту, кроме себя, некого.
Еще круг. Еще.
Четыре широких, растянутых круга, нечто вроде контрольной площадки перед маршрутом… возможно уже не его маршрутом – Кузи?..
«Девятка» показывала себя молодцом.
В моторе старший воентехник и на этот раз не ошибся. Все, садимся.
Решено: на разведку идет Кузя.
Комлев выпустил шасси.
На приборной доске вспыхнул одинокий зеленый глаз, – это далеко за спиаой выполз наружу и встал на свое место «дутик», хвостовое колесо.
Сигнальные лампочки передних стоек шасси не горели – передние колеса воле летчика не подчинялись, они не вышли.
Давление в гидросистеме – ниже нормы.
Он продвинулся на сиденье вперед, увидел запыленную, чугунной твердости резьбу покрышек… вывалившись из гнезд, оба колеса до своего места не дошли.
Кроме погасших лампочек, об этом говорила подсобная метка, черный пунктир на голубом фоне. Когда шасси выходят полностью, пунктир прям, как стрела. Сейчас пунктир надломлен, передние замки не сработали. Коснувшись земли, самолет всей тяжестью подомнет стойки, заскрежещет по грунту брюхом.
Сделав разворот, Комлев отыскал внизу стоянку.
Генерал, звеньевой, Кузя.
Связи с ними не было.
Была бы связь, он бы передал, в чем дело.
Догадаются, сообразят. Не сразу, но сообразят.
Короткими толчками штурвала Комлев потряс «девятку», вышибая из нее строптивый дух, ожидая, что цвет сигнальных лампочек переменится.
Картина не менялась.
Он перехватил в левую руку штурвал, дотянулся правой до рукоятки аварийного насоса, плунжера, два-три раза качнул его, как бы начав работать лучковой пилой и заново осознавая пустоту штурманского кресла.
«Ду-тик… вы-шел… ду-тик… вы-шел…» – качал он рывками, ободряя себя речитативом.
Разворот…
Он был стеснен, скован тем, что нет у него запаса высоты, чтобы качать, не отвлекаясь, не думая о том, что впереди Сиваш, а позади посты ВНОС[2]2
Посты ВНОС – служба воздушного наблюдения, оповещения, связи.
[Закрыть] и зенитка и что шутки с зенитчиками плохи, особенно если не дано предупреждение и он выскочит на свою зенитную батарею бреющим полетом. На высоте ему бы открылось море; в детстве оно шумело и плескалось где-то далеко и – отдельно, независимо от реки, на которой он рос, и здесь, когда впервые раскинулась перед ним даль этих вод, таивших в игре теней и солнца опасность, отлогий волжский плес в его памяти не шевельнулся.
Любил реку, а пот проливать пришлось в небе.
«Ду-тик… вы-шел… ду-тик…»
Удерживая одной рукой машину, он работал аварийной рукоятью, как пилой-лучовкой, но теперь размеренней, тяжелее, не упуская ходивший вверх и вниз горизонт сквозь затекавший в глаза пот.
Толчок «от себя» был полновесным, «на себя» – слабее, тут он не дожимал.
Он покрепче уперся в педали, сил не прибавилось. Усталость, которой он вначале не замечал, поселилась в нем, все выгрызая. Он выдохся до разворота, толкал рычаг полулежа, разведя руки, как распятый перед «мессерами» подходи, бей; под Старым Крымом он их прошляпил, а сейчас если и увидит вовремя, будет так же беспомощен, и причина тому – он, Комлев. Разведчик, единственный экипаж, которого ждут на земле, завис над пустынной яйлой, оставив без надзора южный берег, откуда возможен десант. Завис, чтобы грохнуться.
Когда-то Комлев помышлял об истребителе – все немногое, что он слышал и знал о летчиках, сводилось к подвигам истребителей. Героем воздушных ристалищ и легенд был доблестный истребитель. Он один. Комлев к нему и применялся. Тот же Чапай, но, в духе времени, не на коне, а в небе. «Один на лихом „ястребке“». А военком поделил список на две половинки, и он оказался в училище, выпускавшем летчиков-бомбардировщиков. Эта чужая воля, проявившись внезапно и бесповоротно, сильно подействовала тогда на Дмитрия Комлева. Жить хотят все, садятся не все.
Чума болотная, клял себя Комлев, оставить штурмана на стоянке!
Возле этой тугой, неподатливой штуки надо быть вдвоем. Надо шуровать ею в две руки, как предписано. Штурман, будь он рядом, навалился бы, дожал. Или звеньевой… Капитан сказал: когда техник летает на своей машине да посвистывает, тогда он нашего племени, мастер. Урпалов же в воздухе переживает, а на земле наверстывает, сказал капитан. Одному, похоже, этой каши не расхлебать. Разве что на живот… Поаккуратней. Стойки, пока подломятся, частично смягчат удар, крылья не длинные, крепкие…
В момент кончины самолет становится похожим на живое существо.
На границе, под Равой-Русской, после того как освеженную песком и мелом самолетную стоянку взрыли, вздыбили, перелопатили «юнкерсы», два наших белотелых бомбардировщика, сблизившись остекленными носами, распластались в лужах черного масла как гигантские земноводные, сползшие к водопою; истребитель с подломанной ногой поднял короткий хвост подобно окоченевшей птице…
«Девятка», согнув винты, зароется в пыль двухголовым бараном.
Мать написала: трофимовская Зорька принесла телка о двух головах. Вся Куделиха всполошилась, служили молебен. Беда, говорят, катит большая.
Вот она, его беда.
Он с трудом разогнулся.
Разворот.
Распустил привязные ремни, ближе к паху сдвинул упиравший в ребро пистолет, разомкнул грудной карабин парашюта – рассупонился.
«Сейчас или никогда», – сказал он себе, выходя на длинную сторону своего маршрута над аэродромом. Сомневался – так ли. Сейчас ли… Собирался с духом. Только бы спина не отказала. Только бы не подвела меня моя хребтина. Только бы не она… Вглядывался в метки, в их излом.
Вроде бы что-то сдвинулось.
Вроде бы угол изменился.
«Причина?» – «Невыпуск шасси», – слышался ему чей-то диалог. «По возвращении с задания?» – «Облет мотора… Задание не выполнено… До задания дело не дошло. Фронт остался без разведчика! Назначено расследование…»
От себя – к себе, от себя – к себе…
Этому будет конец?!
Дядя Трофим отговаривал его от училища… теперь с Трофимом не поспорить, помер, но не должно, чтобы его, Трофима, взяла. Двадцать второго июня, под Равой-Русской, когда они днем вернулись с задания, у него был убит штурман и не выпускалось правое колесо. Он кружил с убитым на борту, пропуская всех, чтобы не занять, не загромоздить посадочную, не представляя, как ее вспахали немецкие «восемьдесят седьмые», налетавшие в их отсутствие, – а потом притер-таки свою «двадцатку», и колесо, с таким трудом дожатое, угодило в воронку, «двадцатка» чудом не скапотировала, не вспыхнула, Конон-Рыжий от удара потерял сознание, техник выдернул его из-под повторно начавшейся бомбежки, уволок в щель, а его, Комлева, снова послали на задание. И они мстили, как могли, делали, что удавалось, и так до переправы через реку Ятрань, а под Ятранью, передавая своему технарю, чтобы сберег, комсомольский билет, командировочное и проездную плацкарту, в которых так и не отчитался, выгребая из карманов мелочь, он не стерпел, высказал в сердцах, что думал: как же это получается, к учениям не допускали, «подвел товарищей», а на переправу, где «мессера» и зенитки без просвета пожалуйста?! Не зря сказал, предчувствовал, как в воду глядел – сбили его, выпрыгнул… нашел своих, нагнал в Каховке, и в Каховке – на тебе, влепили «непонимание момента», сплавили. Но момент-то он всегда понимал и понимает, Момент в том, чтобы качать. Ему заказано качать, до последней капли качать…
«Девятка» в его левой руке шаталась, кренилась, теряла скорость, он выхватывал ее, – работал плунжером, качал. Одним Умань, другим Каховка, думал он. Одни дойдут, другие – нет, дорога одна. «Непосредственный виновник?» – звучал в его ушах диалог. «Лейтенант Комлев».
Внизу, на стоянке, осталось двое, третий куда-то исчез – к телефону?.. докладывать?.. Он не рассмотрел – кто, да и не старался. Генерал, конечно, здесь. На что-то надеется. На самолет, который, как он сострил в тот раз, под Уманью, сам сажает летчика… Отослав его давеча своим «пожалуйста», генерал ведь медлил, не решался, не выпускал. Теперь сочтет себя правым… Он и был перед взлетом прав… не совсем, не до конца… но был… не в этом суть, а в том, чтобы качать, сгибая рукоять в дугу, выламывая плунжер из гнезда, со штурвалом в левой, с плунжером в правой, до самой земли… от себя – к себе, от себя – к себе…
Мокрая ладонь скользнула, он завалился, медленно, в изнеможении приподнялся, переждал, перевел дыхание, поднялся еще. Сел, почти как подобало ему, командиру, сидеть, когда он, возглавляя, экипаж из трех человек, водил неуязвимую «девятку», и она, чуткая, податливая, словно бы выжидала, когда он останется с ней один на один. Дождалась. Странно, но вместе с силами Комлева оставил страх. Страх потерять, погубить этот металл – моторы, крылья, шасси; опустошенный, он испытал облегчение, оно длилось, может быть, миг, но этот миг поднял его, возвысил, он испытал презрение к себе за свою недавнюю жалость к «девятке»…