Текст книги "Шофер. Назад в СССР. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13

– Сбёг? – Нахмурился отец, глядя назад, к входу, – сбёг, что ли, Серый?

– Мог и сбежать, – сказал я задумчиво.

– А чего же он? – Отец поглядел на меня из-под пушистых бровей.

– Есть у меня некоторые мысли на этот счет.

– Какие?

– Потом пап, – сказал я, – давай уж разберемся с этим судом. Послушаем решение.

– Где товарищ Серый? – Громко спросила судья, – точно ли нету? Может, куда подальше отошел покурить?

– Нет, – отвечал все тот же дружинник, – везде мы шуровали. Как сквозь землю провалился!

– Может, чего произошло? – Спросил обеспокоенно судья в очках, поправляя их на переносице.

– Тут надобно решить вопрос, – вклинилась Валентина Никитична, – с одной стороны, если Серый ушел, большое это неуважение к суду. А с другой, его поступок не должен препятствовать вынесению нашего постановления. Тем более что стороны и свидетелей мы выслушали. Решение приняли.

Ирина Степановна задумчиво подняла глаза к потолку. Потом что-то сказала Валентине. Затем вся тройка народных судей тихо посовещалась.

– Что ж, ладно, – сказала наконец Ирина Степановна, – огласим решение. Копию направим Серому по адресу проживания почтой. Итак, товарищи, – громко сказала судья, – прошу всех встать, будем оглашать решение.

Внезапно судья бросила взгляд куда-то к входу. Я обернулся. Туде же посмотрели и все мое семейство. Некоторые из присутствующих тоже уставились на вход.

Там стоял, сложив руки на широкой груди Квадратько.

– Милицию вызвали, – сказал отец, посмотрел на меня тяжелым взглядом, – поди, чтоб не сбежал, ежели что.

– Божечки, – прошептала вполголоса мама за моей спиной, – никак сейчас в милицию нашего Игорька сдадуть… Что ж тогда будет? Что же будет?

– Игорек… Игоречек, – схватила меня за рукав Света.

– Тихо, – сказал я, – без паники. Давайте судью слушать.

Судья, против общего ожидания, ничего не сказала Квадратько. Только сдержанно, кивком, поздоровалась. Широкоплечий милиционер ответил ей тем же.

– На чем я остановилась? Ах да, – Ирина Степановна встала со своего места, остальная пара судей тоже поднялась, – товарищеский суд станицы Красная постановляет. Спор между Серым Павлом Владимировичем, который выступает в данном деле истцом и Землицыным Игорем Семеновичем, который выступает в данном деле ответчиком, квалифицировать, как нарушение дисциплины на рабочем месте.

– Так сдают Игоря в милицию или же нет? – Нетерпеливо шепнула отцу Света.

– Дослушай сначала, юла, – ответил он.

– Признать обоих участников виновными в нарушении, – продолжала судья, – потому как были нами выявлены два деяния. Так, Павел Серый подговорил Сергея Бесхлебнова слить масло с машины Землицына, а тот, в свою очередь, ударил за это Серого в лицо. Потому суд постановляет вынести и Землицыну и Серому свое порицание. Рекомендуется вынести сторонам дисциплинарные взыскания в виде замечаний. Также рассмотреть вопрос о том, чтобы привлечь к замечанию и Бесхлебнова.

– Это ж и Игоря нашего и Серого, что ли, наказали? – Заволновалась мама.

– Это ничего, – обернулся я и сказал украдкой, – сейчас судья будет самое главное говорить. Возможно, поймем, для чего тут, на суде, Квадратько им нужен.

– Что касается заявления Павла Серого о возможном совершении Землицыным преступления… – продолжала Ирина Степановна.

Весь зал притих. Если кто-то в этот момент и шептался, то тут же прекратил. Все мое семейство внимательно уставилось на судью, зачитывающую постановление. Я тоже за ней наблюдал.

– То суд находит их неубедительными и не принимает доводов Павла Серого. Соглашается с доводами Землицына, – сказала судья.

Услышал я за моей спиной, как отец облегченно выдохнул.

– Это что же деется-то? – Запричитала мать, – хорошо все, али что?

– Хорошо, – довольным шепотом сказал отец, – все хорошо. Отбился наш Игорь от серовских злых нападок.

– Копии судебных постановлений будут направлены вам почтой, – сказала судья, – на этом судебное заседание объявляется закрытым!

Судьи стали собирать свои вещи со столов.

– Прощенья просим! – Крикнул низким басом Квадратько, – а где здесь у нас Павел Серый? Нужон он мне.

Судьи застыли на месте. Народ, что уже повставал со своих мест и засобирался домой, притих.

Были у меня уже подозрения на то, что это совершенно не по мою душу пришел сегодня Квадратько. Что виной всему Пашка Серый. И, кажется, Серый, как чувствовал. Уж не потому ли он бежал, что увидел милиционера? Или виной всему совокупность неудачный для него обстоятельств?

– А что такое, Иван Петрович? – Спросила громко Ирина Степановна.

– Нужон Павел, – только и ответил милиционер.

– Павла Серого нету, – сказал судья в очках, – был на судебном заседании, да куда-то девался.

Квадратько сухо плюнул и вышел из актового зала.

Я же, не дожидаясь, пока он совсем пропадет, побежал за ним.

– Ты куда, Игорь? – Спросил отец.

– Дела у меня к Ивану Петровичу! – Отозвался я, протискиваясь через людей, что пошли к входу, – идите домой без меня! Я догоню!

Когда я вышел из колхозной конторы, были уже сумерки. Были они жаркие и душные, потому как на небе клубились серые тучи. Вдали погромыхивало.

– Дядь Вань! – Крикнул я милиционеру, что энергичным шагом шел к стоящему на стоянке уазику.

Квадратько притормозил свой шаг, обернулся.

– Нету у меня времени, Игорь, – сказал он, – Пашку надобно ловить. Хитрый, что твой кот. Как почуял нас и сбег!

– Там выяснилось, чего-то? – Догнал я Квадратько, – ведь верно? Ну, постойте же!

Квадратько остановился, вздохнул.

– Ладно, раз уж ты в ентом деле оказался нам таким хорошим помощником, то расскажу тебе.

– Аульские сознались, – догадался я.

– Сознались, – Квадратько кивнул, – Пашка Серый организовали похищение и тогдашнее нападение на тебя. Обещал им за ихние дела плату. Потому надобно нам Пашку изловить. Нито уйдет.

– Есть у меня еще подозрения насчет кой-чего, – сказал я Квадратько.

– Это чего ж?

– Возможно, зампред наш Щеглов, тоже занимается спекуляциями колхозными продуктами. Пашка серый у него на подмоге, как шофер.

Квадратько почему-то стал озираться. Приблизился и заговорил вполголоса:

– Откуда у тебя такие сведения?

– Слышал ихний разговор. Доказательств не имею. Это я к тому, – я ухмыльнулся, – что коль уж Пашку найдете, задайте ему и по этому поводу пару вопросов.

– Евгений Макарыч, вроде, хороший мужик, – с сомнением глянул на меня Квадратько, – ну да в нашем деле всякое может быть. Ни в ком капитально нельзя быть уверенным. Спасибо, Игорь. Глянем. Щас главное найти Серого. Давно ли он сбег?

– Около двадцати минут.

Квадратько кивнул.

– Ну что вы, Иван Петрович! – Крикнул Квадратько милиционер Федотво, выглянув из уазика, – едете аль нет⁈

– Да еду-еду! – Оберунлся к нему майор, потом глянул на меня, пожал руку, – спасибо еще раз. И давай, береги себя, Игорь. Кажется мне, что по горлышко ты влез в какую-то яму. Ой по горлышко…

– Не боюсь я ям, – сказал я Квадратько, – уж мне не привыкать со всякими ямами дело иметь.

Квадратько сдержанно кивнул, а потом торопливо пошел к машине, сев в салон, громко грюкнул дверью.

Следующим вечером, в четверг, решено отцом было устроить праздничный ужин по поводу того, что суд прошел, можно сказать, в мою пользу. И хоть вынесли мне замечания, но это обстоятельство меркло против того, что Серый хотел навести на меня милицию.

Про самого Серого не было ни слуху ни духу. Рабочий четверг Серый прогулял, не пришел в гараж. Потому стало мне думаться, что все же Серый сбежал с концами. А что ж еще он мог сделать?

Казалось мне, что все это были их с зампредом козни. Что решили они от меня избавиться таким образом. Не вышло. Потому Пашка и попал тут под размен. Да вот только теперь было у меня ощущение, что если зампреда и самого к ногтю не прижать, могут у меня быть от этого беды. А может, и у моих близких. Потому ждал я от Квадратько какой-то весточки по этому делу. С самим майором я не виделся, и вестей самих от него не получал. Думал было съездить в участок, да только не пришлось мне как-то. Времени совсем уж не было.

Ужин был по станичным меркам что надо! Мама со Светкой приготовили цыпленка табака, отловив для этого самого молодого петушка, наварили молодой картошки со своего огорода. Мать налепила еще и пельменей, подав их с душистым подсолнечным маслом и зеленым луком.

Отец выписал в колхозе свежей свинины, и мама, оставшись дома, весь день крутила из нее фарш на чебуреки. Сам же папка купил водки «Русская» в центральном магазине, да дополнил это дело парой литров самогонки, соседского изготовления.

В общем, решили отметить как надо. И, конечно, даже позвали в гости соседей да родственников. Те, радуясь такому приглашению, поприходили еще и со своим: толченка, котлеты, пиоржеи с картошкой да яйцом. Соседка баба Валя с мужем дедом Андреем, та самая, чьих рук была самогонка, притащила даже целую кастрюлю борща.

Уселись во дворе, вечером, когда все вернулись с работы. Сомкнули для того несколько столов, что пособрали по всем соседям.

А я позвал в гости Машу. Медсестричка, услышав такое приглашение сначала смутилась:

– У меня, понимаешь ли, Игорь, сегодня дежурство.

– Ну да ладно, – сказал я ей тогда, – дежурство так дежурство. В другой раз.

А вечером, когда вернулся в гараж с мехтока, оказалась, что Машка ждет меня в диспетчерской.

– Отпустила меня старшая медсестра, – смущенно ответила она, – сказала, чтоб я к тебе шла. Только мне надобно, чтобы за мной кто приехал вечером. Надобно мне еще будет прихорошиться.

– Не вопрос, – улыбнулся я ей.

Ну и сидела Маша в тот вечер рядом со мной. Родители обрадовались. Мама поглядывала на нас с Машкой с улыбкой.

Вечер был шумным. Веселым. Засиделись допоздна, и только тогда соседи, мало помалу, стали расходиться.

– Жалко мне, – ответила Маша, когда сидели мы на заднем дворе нашего дома вдвоем, – что я не попала на суд. Так, красочно Семен Петрович рассказывал, как ты на суде говорил, что очень уж захотелось мне послушать.

Дело подходило к двенадцати ночи. Во дворе уже поутихло. Все разошлись. Мои семейные вернулись уж домой. Мы же с Машей сидели на низенькой лавке, под большим, раскидистым орехом, что рос у нас сзади.Смастерил эту лавку мой отец. Смастерил еще давно, когда я был совсем ребенок.

– Не побоялась бы? – Спросил я, глядя, как шумят в темноте, на летнем ветерке ореховые листья, – за меня все заседание мои наперегонки боялись, – я хмыкнул, – не успевал успокаивать.

– Наверно, – хихикнула Маша, – боялась бы. Но знаешь, – она поглядела мне в глаза, – очень уж хотелось бы мне глянуть на тебя тогда. Ты ж простой шофер. А я и незнала, что такой ученый можешь быть.

– А хоть шофер и простой, – улыбнулся я и взял ее руку, – разве ж не может он быть еще и ученым? Ведь даже, как машину содержать, как ее сохранять от поломок, как починить, это же все тоже ученье.

– Хорошо, – Маша приблизилась ко мне, коснулась своим горячим бедром, – когда мужчина может и руками, и головой. Мне только такие и нравятся.

Я обнял Машу за тонкую ее талию и девушка протяжно, но тихо вздохнула.

– Мне только такие нравятся, – повторила она шепотом, подаваясь ко мне.

Где-то вдали играл свою игру сверчок. Стрекотал он в роще, звал себе невесту. Свистели где-то на чердаках сычи. Земля, все еще сырая после вчерашней обильной грозы, пахла приятным ореховым духом.

– И мне ты очень нравишься, Игорь, – сказала Маша, когда закончили мы наш поцелуй, – очень нравишься.

Я ей не ответил. Тронув гладкое, теплое ее лицо, только улыбнулся.

Внезапно, во дворе залаял Жулик. Услышал я, как застучала о деревянный край хода его конуры, собачья цепка. Стал на ней пес рваться.

– Пришел кто-то, – обернулся я.

– Это кто ж в такой час? – Удивилась Маша.

– Посиди тут, – встал я с лавки, – а я пойду погляжу.

– Я с тобой!

– Кто тама⁈ – Крикнул отец низким голосом, – Кто тама пришел⁈ А етить тебя! Фу! Жулик! Фу! Ничего ж не слыхать!

– Я гляну, па, – прошли мы рядом со стоящим на сходнях отцом, – погляжу кто за двором.

– Ну давай, – отец, пошатываясь от водки, поднялся к входу, – коль надо будет, зови!

– Ага!

Я похвалил Жулика за его собачью службу, потрепал по выпуклой голове. Приказал псу помолчать. Пес же, послушавшись, стал бегать на цепке туда-сюда, сипло дышать, но молчал, слушался хозяйского сына.

Открыв калитку, вышел я за двор. Ко мне, теплая как воробушек, прислонилась сбоку Маша. Глянула в ночную, едва-едва освещенную уличными дворовыми лампами тьму.

– Доброго вечера, Игорь, – сказала грустно, стоявшая перед нами Екатерина Ивановна Серая, Пашкина мать.

Глава 14

– Екатерина Ивановна? – Спросил я с интересом, – а вы какими тут судьбами?

Мать Пашки Серого выглядела скорбно. Грустное похудевшее ее лицо даже в желтом свете дворовой лампы казалось каким-то серым. Под глазами ее повисли темные мешки. Уголки губ опустились, а сами губы будто бы едва подрагивали как от досады или обиды.

Маша непонимающе смотрела на незнакомую ей женщину. Молчала. Да и сама Екатерина Ивановна не торопилась ничего говорить. Будто бы чего-то выжидая, стояла она, сминая в руках подол длинного своего платья. Из-под косынки ее выбивались поседевшие темно-русые волосы.

– Хочу сказать кое-что, Игорь, – сказала она несмело.

– Про Пашку?

После этих слов она будто вздрогнула. А может быть, мне просто показалось это под неверным электрическим светом лампы.

– Про Пашку, – вздохнула она.

Маша посмотрела на меня с беспокойством в своих блестящих глазах.

– Заходите, – сухо сказал я.

Я придержал Жулика, погладил его, почесал выпуклую ребристую грудь, пока Екатерина Ивановна прошла во двор.

– Кто там пришел? – Выглянул снова отец.

– То ко мне, – сказал я.

Отец посмотрел немного протрезвевшими глазами на Екатерину Ивановну. Сухо поздоровался.

– Вы кто будете?

– Мать я Паши Серого, – сказала она слабым голосом, – у меня дело к Игорю. Можно ли поговорить?

Отец глянул на меня, поджал свои пухлые губы. Я слегка кивнул.

– По суду, что ли? – Спросил отец.

– Иди отдыхай, пап, – сказал я, – завтра тебе все расскажу. Мне еще Машку домой провожать.

Отец помолчал несколько мгновений. Потом сказал низким хриплым басом:

– Мать со Светкой спят. Я сам пошел на боковую. Не шумите тут.

– Хорошо, – ответил я.

Отец последний раз затянулся папиросой. Поплевал на тлеющий ее уголек и щелкнул бычком куда-то в темноту. Вернулся в дом.

– Тут Жулик будет беспокоиться, – сказал я, – пойдемте назад. Там есть где посидеть.

Екатерину Ивановну усадил я на лавку, где мы с Машей миловались. Маша села рядом. Я же поставил перед ними грубый уличный табурет, что когда-то будто бы в прошлой жизни, сколотил сам из свежих досок – обрезков со свинарника, что новым стоял в конце заднего двора.

Расположившись перед ними, глянул вопросительно на темное в полутьме лицо Екатерины Ивановны.

– Простите, – вздохнула она, – что так поздно пришла. Но у меня сердце не на месте. Не смогла бы я спать, коль уж не пришла бы. Вот хоть убей, не смогла бы.

Мы с Машей переглянулись.

– Так а чего вы хотели-то? – Сказал я, – догадываясь, впрочем, о чем сейчас может пойти речь.

– Пашка пропал, – вздохнула она, – уехал на ваш с ним суд и так и не вернулся. И не знаю я, куда он мог деваться.

Ожидал я этих слов от Пашкиной матери. Да вот только странным, необычным было ее поведение. Матери, обычно, когда такое происходит, словно квочки бегают, ищут пропавшего цыпленка. Беспокоятся. Пашкина мать же была равнодушно грустной. Будто бы не впервой ей подобное сыново поведение встречать. Будто бы привыкла она к этому и принимает с тихой грустью.

Поджав губы, я коротко покивал.

– Он еще вчера пропал, – сказал я, – сбежал с суда.

Теперь грустно покивала Екатерина Ивановна.

– Приходила милиция, – не спросил, а утвердил я.

– Угу, – сказала Екатерина Ивановна, – искал наш Иван Петрович Пашу сначала на работе, потом дома. Когда узнал, он от меня, что Паша в колхозной конторе, на суде, то уехал тут же.

– Вы сами ему рассказали? – Удивился я.

– Рассказала, – грустно сказала Екатерина Ивановна, – все сама рассказала, когда узнала, за что его хотят ловить. Что он навел на тебя, Игорь, злых людей. Что подговорил черкесов уворовать твою сестру. Страшно мне стало за Пашу, что он на такое стал способный.

По щекам Екатерины Ивановны покатились слезы, которые она тут же стала утирать голой рукою. Маша, подоспела, протянула ей белый свой, будто бы светящийся в ночи платочек.

Как-то опасливо приняла Екатерина Ивановна его в свои руки.

– Спасибо, милая, – сказала она тихонько голосом, – потом будто бы смущенно, так, словно совсем и недостойна она этого платочка, стала протирать им щеки, промакивать глаза.

– Паша, он хороший, – сказала она, протягивая платочек обратно, однако Маша отказалась, держите у себя, мол, – просто с искалеченной судьбой.

– Вы знаете, – спросил я, – куда Пашка скрылся?

Она покачала головой.

– Я сказала бы Ивану Петровичу, если бы знала, – вздохнула она.

– Вы хотите, – я с интересом склонил голову, – чтобы вашего сына забрали в тюрьму? Вы не любите его, что ли?

– Что ты, – отпрянула она слегка, – очень люблю. Вот только, когда пришел он с колонии для малолетних, то стал очень уж злой.

Екатерина Ивановна опустила глаза.

– Злой и угрюмый, – добавила она грустно, – как подменили Пашу. А ведь в детстве был он добрым и отзывчивым. В пионерах ходил. В комсомольцы хотел. А потом, как зарубил он отца своего, так все пошло у него наперекосяк.

Маша от этих слов, закрыла пухлые свои губки руками, испуганно посмотрела на Екатерину Ивановну. Я слушал внимательно, не прерывал.

– И стал он будто бы неуправляемый. Непредсказуемый, – продолжала она, – навроде ежа ощетинился. Слова ему нельзя было сказать против, сразу кололся, ранил и друзей, и родных. Уж сколько мы с ним ругались-переругались. Сколько брата своего, он по всякому пустяку упрекал… И все понимаешь ли, – подняла она на меня свои поблескивающие глаза, – вроде как делает для семьи. Вроде бы трудится, не пьет, не гуляет зазря, а все тащит в дом. Говорит, что хочет нам сытой жизни. Да вот только как он тащит…

– Как? – Испуганно спросила Маша.

– Да так, – громко сглотнула Екатерина Ивановна, – что всем вокруг пусто и худо делается. По головам, поперек других людей идет. Не по-божески он это, – у Екатерины Ивановны затряслись губы, и она всхлипнула, – не по-божески…

Маша, придвинулась к жалкой женщине, приобняла ее за узкие плечики.

– Через причинение зла другим он идет, – продолжала Екатерина Ивановна, – и, таким образом, все злей и злей становится.

Тут, сломил Екатерину Ивановну спазм от рыдания. Стала она тихо, беззвучно плакать, спрятав маленькое свое лицо в ручки. Маша сидела рядом, тихонько гладила ее по спине. Я терпеливо ждал, пока женщина проплачется.

– Я уже давно поняла, – продолжала она, когда утерла новые слезы, – что с плохими людьми мой сын теперь заодно. С кем – не знаю. Но понятно мне было это уже давно. Сердце материно, оно же все чует.

Ох, Екатерина Ивановна… Правы вы, еще как… Стало мне жалко эту женщину. Знала бы, что сын ее связался с зампредом. Что теперь он на побегушках у спекулянта. Хотя, ей будто бы и не надо этого знать. Будто бы она и так все понимает.

– А потом, – продолжала она, – когда сказал мне Иван Петрович Квадратько, какие злые дела Паша снова делает, совсем уж я поняла, что такой дорожкой Паша и себя загубит и еще кого-нибудь, – она опустила глаза, – точнее сказать, он себя уж давно загубил. Еще когда поднял на отца топор. Только все не хотела я этого принимать.

– Вы пришли, – спросил я, – чтобы рассказать мне об этом? – Спросил я.

– Нет, – ответила она, помолчав, – хотела я у тебя просить прощения за моего сына. И у тебя и у твоей сестры. Прости меня, Игорь, – она заглянула мне в глаза, – за Пашу. Он хороший. Только искалеченный судьбою.

Ничего я не ответил Екатерине Ивановне. Только коротко кивнул.

* * *

– И кто? Кто там шурует⁈ Ану, выходи! – Крикнул зампред Щеглов, сжимая в руках свою вертикалку.

Ночью в одиннадцатом часу, пожаловалась ему жена, что слышит, будто в огороде кто-то ходит, шуршит бурьяном, что высох от летнего зноя в рощице, которая за огородом. Долго Щеглов отнекивался выйти, но жена его все ж доконала. Взял он двустволку, снаряженную дробью номер пять, да пошел на огород с фонарем. Стал шарить теплым его лучом по посадке.

– Не кричите, Евгений Макарыч, – донесся из кустов хрипловатый голос, – эт я!

– Кто, я? – Спросил Щеглов, а потом принялся озираться. Всюду вокруг заговорили соседские цепняки.

– Пашка! Пашка Серый!

Щеглов нахмурился, опустил ружье.

– Можно мне выходить? – Спросил Серый приглушенно.

– Нет. Сам подойду.

– Только свет уберите.

– Дулю, – Щеглов взял ружье покрепче наперевес, зашагал по меже.

Приблизившись, увидел он меж деревьев и кустов терна Пашку. Тот смотрел на него перепуганными звериными глазами. В свете фонаря, казалось, поблескивают они совсем как у волка. Осунувшееся Пашкино лицо было серым, под глазами темнело кругами.

– Чего тебе тут надо? – Сказал Щеглов.

– Евгений Макарыч, – сказал Пашка, – опусти ружье. Я ж сам, как есть.

Пригнувшийся Пашка встал, развел руки, показывая себя беззащитным.

– Помощи мне от вас надобно.

Щеглов опустил ружье, но света не убрал.

– Не будет тебе никакой помощи, – сказал он, – после того, что ты наделал. Теперь, знаешь ли, придется свернуть все, что я раньше надумывал. Ты знаешь, что у меня сегодня милиция была? Что в колхозе с завтрашнего дня, аккурат с началом уборки, начнут по документам в конторе шуровать? Приедут с прокуратуры. А все потому, что ты натравил на Землицына своих черкесят!

– Я ж хотел как лучше, – сказал Пашка.

– А получилось, что загнал ты все наше дело псу под хвост!

Пашка замолчал. Пригнулся опасливо, когда особо горластый пес заголосил где-то вдали.

– Оно так случайно оборотилось, – не сдавался Пашка, – я все поправлю!

– Это как же? – Сказал Щеглов, – сам ты уже в бегах. Нас проверяет милиция. И пусть, вряд ли что они отыщут, но больше тут, в этом колхозе, в ближайшие годы нам ничего не поиметь! И все потому, что ты наперед думать не обучился!А теперь еще чего-то просишь? Какой-то помощи? – Щеглов сплюнул, – даже с судом ты опростоволосился.

Пашка серый молчал. Смотрел на Щеглова безэмоциональным взглядом.

– Хочешь, поди, – говорил Щеглов негромко, – чтобы я помог тебе выбраться покамест со станицы? Как другим?

– Да, – только и ответил Пашка, – пока все не уляжется.

– Тебя уже всюду будут искать, – сказал Щеглов, – за твои собственные проделки. Я тут вообще ни при чём. Чистеньким пока остаюсь. Квадратько весь день меня в собственном кабинете взглядом сверлили. Да ничего не высверлил. Потому что чист я.

Пашка все также молчал

– Ты где прячешься-то? – Спросил Щеглов.

– А тебе оно надо? – Спросил зло Серый.

– Чего? – Не понял Щеглов.

– Не претворяйся ты беленьким, – сказал жестко Серый, – хватит. Надоело. Это ж по твоей глупости Землицын узнал, что у нас дела? По твоей. По твоей же глупости тебя милиция и тормошит. Я тут не при чем.

– Чего⁈ – Щеглов аж вскинул ружье.

– Чего? – Серый злобно ухмыльнулся, – стрелять будешь? Ну давай, стреляй. Посмотрим, какая у тебя кишка. Да только, думается мне, что тонкая она, как у котенка.

Щеглов сжал цевье до белых пальцев, положил указательный на спуск.

Они замерли друг напротив друга. Разделяло их метров пять.

– Стреляй, – повторил Серый, – я ничего не боюсь.

Щеглов почувствовал, как дрожат у него ноги, как потеют ладони, и ружье тяжелеет в руках. Зампред не выдержал. Опустил ствол к земле.

– Так то. Слабак, – сказал зло Серый.

Щеглов наградил его взамен злобным взглядом.

– Я тоже кой че про тебя знаю, – сказал Серый, – и побольше, чем Землицын. Знаю, кто куда ездил. Знаю, откуда и куда ты грузы возишь. Знаю, кто еще к тебе повязан. Коль уж возьмут меня, первым делом сдам тебя, Щеглов, со всеми потрохами. Так и знай.

Щеглов со злости стиснул скользкое от собственного пота ружье, посмотрел на Серого исподлобья.

– Ты помог Лыкову и остальным перебраться в Новороссийск, – сказал Серый, – перешли теперь и меня. А ни то, пойду завтра сдаваться в милицию. Мне то что? Я уже бывал в застенках. Тут я привычный. А ты, холеная твоя рожа, – Ухмыльнулся мерзко Серый, – привычный?

– Ай ты тварь, – Щеглов зашипел, медленно поднял ствол, – ай, ты паскуда…

– Не хорохорься, – сказал Серый, издевательски показывая перебинтованные свои ладони, стреляй, мол, – знаем мы оба, что ты, Щеглов, тряпка в таком деле. Коль уж задрал дуло, так стреляй. А иначе, – Серый приподнял подбородок, – слабак ты, и никто боле.

Щеглов не мог себя обманывать. Он правда боялся. Боялся и не выстрелил бы. Не рисковал он перебудить всех соседей в округе. Да и что греха таить, убить он бы не смог.

Зампред выдохнул. Опустил ружье.

– Хорошо, – улыбнулся Пашка, – поможешь мне, а я тебе помогу, Щеглов, как избавиться от Землицына. Но сначала, принеси мне что-нить поисть да попить. Будь другом.

* * *

Еще в середине недели комбайны на нескольких полях нашего поселения произвели прокос. Агрономы пришли к выводу, что ячмень созрел и готов к молотьбе. А в субботу утром, как только сошла роса, машины отправились на поля.

В нашем колхозе было около двадцати пяти комбайнов модели СК-5 «Нива». Именно этих красношкурые машины можно было увидеть, большими жуками, ползущими в золотых хлебных полях. И сегодня, в субботу, они наконец, выкатились из своих МСТ.

Сегодняшняя наша бригада, в которую я попал по путевке, состояла из шести Нив и десятка самосвалов, оставшихся дежурить на кромке поля.

Я приехал на поле третьим. Когда подогнал я свою Белку на узкое, но продолговатое ячменное поле, затаившееся между двух лесополос, стояли тут же, на прокосе, Казачок и Мятый. За мной стянулись и другие машины.

А потом пожаловали и комбайнеры. Медленно въехали они вслед за нивой агронома Николаенко, что тут же поставил свою машину в тенечке лесополосы.

Комбайны же начали распределяться по полю.

Я выглянул из машины, выпрямившись на подножке, глянул над белкиной крышей.

– Только б не поломаться, – ворчал себе под нос Мятый, который вместе с прибывшим недавно Микитой, курил у своей машины под боком, – вроде помпу сменил, да ток жара такая стоит, как в парилке, етить ее. Не закипеть бы.

А погода и правда обещала быть жаркой. А тут, на поле, казалось еще жарче. Ячмень, будто бы, напитался вчерашним солнцем и грел все вокруг себя свои собственным, особенным теплом.

– Ну че они там? – Крикнул мне Казачок, чья машина стояла по правую сторону от моей, – че-то они притормозили!

Я не ответил. Сложив руки козырьком, глядел, как бежит агроном к собравшимся в группу комбайнерам, что болтали и оглядывали поле. Агроном обвел ячмень рукою, что-то, активно рассказывая мужикам. Выбрасывал руки туда-сюда, указывая на края поля.

Потом он оглянулся к нашим машинам, что стояли рядком на прокосе, указал на нас. Сам побежал к машине.

Увидел я, как все комбайнеры почти разом поплевали папиросы и пошли по машинам. Только один, молодой, но крепкий парень, в вислых брюках и майке-тельняшке, пошел уверенным своим шагом к нам.

– Э! Шоферки! – Свистнул он, – ану! Два шагу назад! Нам надобно на прокосе построиться перед полем.

– А? Че? – Не понял Мятый, вытянув толстую свою шею, – а кто там такой мурый?

Микитка растерянно поглядел на комбайнера. Казачок как-то сжался, стоявший до этого на ступеньке, он вернулся в машину. Газанул.

– А волшебное слово? – Хмыкнул я комбайнеру.

Тот уставился на меня с удивлением. Молодое его, вытянутое лицо, вытянулось еще сильнее.

– Быстренько! – Крикнул он, волшебное, по его мнению, слово, – нам с вами цацкаться некогда! Ентот обрубок, – указал он на поле, – нам надобно до обеду смолотить.

– Ты шо, молодой, – вышел из-за белки Мятый, – разучился, как по вежливому разговаривать⁈

– Нам до вежливости времени недостает! Меньше болтай, больше крути свой руль! – Огрызнулся комбайнер.

– Ах ты, – Мятый сплюнул колосок, принялся закатывать рукава, – ты посмотри, рожа наглая!

Комбайнер, казалось, его совсем не испугался. Еще бы. Был он телом так же крут, как и Мятый: сбитый, кряжистый и притом высокий.

– Сереж! – Крикнул я и спрыгнул с белкиной подножки, – будь другом, обожди-ка.

– Ты видал чего он? – Указал Мятый, – ни тебе здрасти, ни до свиданья! Давай, говорит, шуруй! Как псу какому! Уж никак наподдал перед молотьбой стопку другую, коль борзый как кабель перед сукою.

– Да видел-видел, – я ухмыльнулся, – но ты у нас парень на ссоры резкий. Я уж поделикатнее буду. Потому, дай-ка мне самому справиться.

Мятый глянул на комбайнера. Вздохнул и махнул рукой, давай, мол. Я же вышел из-за Белки.

Комбайнер, видя, что я и не собираюсь делать «два шага назад», нахмурился. Скрестил руки на груди.

– Эй, паренек! – Крикнул я, а комбайнер стал чернее тучи, глянул на меня исподлобья, – а ты чьих таких будешь?