Текст книги "Сдохни, Томми! (ЛП)"

Автор книги: Арон Борегар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

КАКИЕ СЕКРЕТЫ ТАЯТСЯ В ТЕЛЕ?

Брут и Томми зарабатывают на жизнь тем, что забирают трупы. Это, мягко говоря, мрачный бизнес. Их обычно неприятные будни внезапно превращаются в нечто еще более тревожное, чем обычно, когда они приезжают за трупом недавно убитого, который слишком долго томился на палящей жаре Аризоны. Вскоре они узнают, что это не просто обычный труп, у этого трупа есть темная, ужасающая тайна...

Шокирующая, отталкивающая, детализированная одиссея, которая практически вывернет вас наизнанку. Вы всегда слышали, что важно то, что находится внутри, и теперь пришло время это выяснить. Пришло время забрать тела...

Арон Борегар

66 ПАЛМ-АВЕНЮ,

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

ДОМ БРУТА,

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

549 ДРЭЙПЕР-СТРИТ,

ДОМ БРУТА,

549 ДРЭЙПЕР-СТРИТ,

ДОМ БРУТА,

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

МУН-ВЭЛЛИ ПАРК,

ПРОЗЕКТОРСКАЯ,

МУН-ВЭЛЛИ ПАРК,

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

КОРПОРАЦИЯ "БРАЙНМАКС",

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

ДОМ ТОММИ,

ЛАБОРАТОРИЯ КОРОНЕРА,

ПРОЗЕКТОРСКАЯ,

8 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ...

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются «общественным достоянием» и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR «EXTREME HORROR» 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR «EXTREME HORROR» 18+

https://vk.com/club149945915

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

Эта книга посвящается всем, у кого были нездоровые мысли, и кто превратил их в то, что им нравится. Всем, кто был очарован тревожащим и дьявольским и испытывал страсть к внушению ужаса.

А также Кэти. Я написала эту книгу рядом с тобой. Спасибо тебе за то, что поддержала меня и подтолкнула к публикации моей работы. Я бесконечно люблю тебя.

И, наконец, Кристоферу Джеймсу Снодграссу, поскольку одно из событий в его жизни положило начало концепции этой книги. Я позволю вам догадаться, какое именно.

Человеку следует бояться не смерти, а того, что он так и не начнет жить.

– Марк Аврелий

Арон Борегар

«Сдохни, Томми!»

Брут вытер грязной салфеткой ручьи пота со лба и швырнул ее на консоль. На улице было почти сто двадцать градусов, но ощущалось как сто пятьдесят^[1]. Дряхлый белый фургон, видавший лучшие дни, давно отжил свое, проржавевшая ось визгливо скрипела на каждом повороте. Кузов был в щербинах, как лицо боксера после боя, а потускневшая красная надпись на боковых дверях гласила: «Коронер округа Марикопа».

Убогая колымага тащилась вперед, с трудом взбираясь по крутому, раскаленному битумному подъему, пока палящее солнце пронзало лобовое стекло ослепительными лучами, будто лазерными лезвиями. Бруту становилось все труднее держать дорогу – слепящий жар мешал обзору.

Он поднял руку, пытаясь заслониться, но затмить центр вселенной – задача не из легких. Для него этот свет уж точно не был центром вселенной... он превратился в очередную мороку, стал еще одной назойливой помехой.

Фантастические мысли начали вытеснять реальность. Колеса крутились медленно, а он все глубже, словно в зыбучий песок, проваливался в собственные грезы. Грандиозные фантазии были не в диковинку. При такой мерзкой работе, как у Брута, он часто цеплялся за любой способ сбежать от действительности.

Он видел себя мускулистым бородачом. Телосложение, которое казалось недосягаемым для пузатого мужика за сорок с вечной щетиной, покрывающей все лицо. В этом крутом, более подтянутом облике он был облачен в нечто вроде тоги – точно древнегреческий бог. Он представлял, как с раздраженным видом отшвыривает от себя пустынные планеты, расчищая путь, чтобы задуть солнце одним выдохом, словно свечу на именинном пироге.

Это был один из тех эгоистичных моментов, когда его сиюминутный комфорт – пусть даже всего на пару часов – легко перевешивал благополучие всей планеты. Его бы не слишком мучила совесть, если бы он стер эти мерзкие усмешки с лиц большей части человечества. Горький, пропитанный тоской опыт убедил Брута, что он живет на планете, кишащей уродами и чудиками.

– Уроды... – пробормотал Брут.

– Чего? – переспросил Томми, нашаривая ручку кондиционера.

– Брось, ты же знаешь, эта херня сломана.

– Да ладно? Что за нах, чувак, до сих пор? Этот козлина обещал же, что починит!

– Давно бы уже пора привыкнуть, парень. Все повторяется без конца – снова, и снова, и снова...

– Как он может посылать нас в такую жару без кондера? Эта гребаный кожзам плавит мне кожу. Надо позвонить в Общество защиты прав потребителей, или что-то вроде того...

– Общество защиты прав потребителей – для жалоб покупателей...

– Да, ну ты понял.

– Лично я предпочел бы просто не обсуждать это.

– Ладно, хрен с тобой, – Томми потянулся к ручке радио, чтобы настроить волну.

– Тоже не фурычит.

Томми выдохнул с такой интонацией, что стало ясно – его раздражает не только это. Что-то другое явно грызло его, накаляя непривычную вспыльчивость.

– Ты когда-нибудь думал о детях? – спросил Томми.

– Я не создан для такой жизни, ты знаешь, – ответил Брут, глядя на него так, будто тот должен был знать ответ давно.

Томми от природы был болтуном, ничего не мог с собой поделать – рот не закрывался ни на минуту, слова сами лились рекой. Но болтуном беззлобным, из тех жизнерадостных парней, к которым люди сами тянутся и с удовольствием готовы трепаться часами. Его высокая подтянутая фигура, аккуратная внешность и приветливый характер действовали на окружающих как магнит, и мало кто мог устоять перед его обаянием.

Ему не обязательно было быть душой компании, но он запросто мог ею стать, не перетягивая при этом все внимание на себя. В глазах большинства он был тем, кому не откажешь в симпатии и расположении.

Брут, напротив, был досуха прожарен годами одиночества. Его угрюмая отчужденность не была направлена лично против Томми. По большей части парень ему нравился. Но все, что он чувствовал рядом с Томми, было пропитано глухой завистью. Те простые житейские радости, которые Томми получал без усилий, для Брута были уже недосягаемы.

Долгое общение с одним человеком не прошло даром: Брут изучил Томми вдоль и поперек, а заодно, сам того не желая, применил похожий дотошный анализ и к самому себе. И то, что он раскопал, обрушилось на него с беспощадной трезвостью – такое отрезвление пробивало даже самую густую похмельную пелену.

Видеть и слышать, как любовь его напарника расцветает так прекрасно и беззаботно, было для Брута непрекращающимся молотом депрессии. Этот бесконечный барабанный бой постоянно напоминал о веренице прошлых возможностей, канувших в Лету.

Но винить ему было некого, кроме себя и своих вечно подстерегающих, вечно голодных демонов. Он всегда чувствовал их зловещее присутствие – они грызли его, высасывали черные соки его провалов и того хоровода мерзостей, который он варил в себе.

Он выбирал бутылку вместо тех немногих женщин, что видели в нем потенциал. Тех, кто верил в него и ценил ту нежность и почтение, которыми он их одаривал. Того освежающего юмора и порядочности, что он мог им предложить, когда был трезв.

Некоторые из них были так очарованы, что, возможно, остались бы даже в самые тяжелые времена его разгула, но он понимал, что это нечестно. Когда он пил, все могло стать уродливым, а иногда и опасным. Его единственным достоинством перед лицом беды была самоотверженность. Если дело доходило до того, что он становился угрозой для любимой, он рвал отношения, избавляя ее от бремени.

Слишком часто он просыпался, не помня, что было накануне. Это оставляло в нем тревожное чувство вины. Порой он чувствовал себя почти злом. У него не было желания проявлять жестокость, но, выходя из беспамятства, он обнаруживал перевернутую мебель, разбитые тарелки, выломанные двери и дыры в стенах. Цепочка из тревожных поступков перевешивала всю его доброжелательность.

По неизвестным причинам женщины из его прошлого никогда не упоминали его действий во время этих беспамятных приступов ярости. Они просто избегали этой темы, что было почти еще более неловко, чем разговор. Может, все они испытывали к нему какое-то всеобщее сожаление.

Заделывать дыры в облезлых стенах своей квартиры, замазывая старую штукатурку, в которую когда-то давно замешали конский волос и закрашивать их каждый раз после таких инцидентов было унизительно. Взгляды свидетелей, осуждающих его, наблюдающих, как он пытается скрыть свои жалкие слабости с помощью материалов, которые большинство использует для улучшения жилья. В его мире эти материалы символизировали совсем другое.

Хотя он больше не вступал в отношения с женщинами, запах свежей краски до сих пор вызывал у него тошноту. Это была машина времени для травм, возвращающая его в те ужасные утра. В то место, которое он не хотел помнить – где было много хороших воспоминаний, но большинство – слишком опасных, чтобы с ними шутить.

Брут иногда задавался вопросом, зачем он пьет. Был ли когда-нибудь хороший повод? Утра без провалов в памяти были совсем другой породой. Он просыпался опустошенным, с обрывками воспоминаний о своем коварном двойнике, бродящими в голове. Любой вариант был нежизнеспособен, ядовит на ощупь, но только так он умел жить.

Он так и не мог решить для себя: этот демон – наследственное проклятие или он вырастил его сам? И какой из ответов принес бы хоть какое-то облегчение, Брут не знал. Он уже не был уверен, что это хоть что-то меняет.

Вспоминался отец – губка, впитывающая жидкость до предела. Но не любую, а непомерное количество яда, почти без перерыва. Он пил так, будто не тратил на это деньги, а ему за это платили. Но нет – платил он – и, что еще печальнее, платили все вокруг.

После смерти матери Бруту пришлось взрослеть стремительно. Она была той самой связующей нитью – держала отца, не давала ему развалиться, сколько себя помнил. У них все было хорошо, пока она была рядом. Но стоило матери умереть – и трезвость отца умерла вместе с ней.

Бесконечные пьянки тянулись день за днем, пока Брут взрослел. Он помнил все эти изматывающие бесполезные разговоры, бесконечные ночи. Бред не прекращался, и утихомирить его было невозможно. Отцу всегда требовалось немного времени, чтобы найти повод для злости. Он был рожден сеять хаос, а не растить сына.

Может, именно это породило ненависть к самому себе, его личное отвращение: оказаться на дне бутылки, когда поклялся себе, что никогда не станет таким, как отец. Теперь каждый раз, глядя в зеркало, он это видел. Старик цеплялся к нему, как обезьяна на спине. Он видел это ясно как день – тот же тусклый, изношенный взгляд, что всегда был у отца, теперь проступил и на его лице. Мерзкая хворь пропитала собой старые, выцветшие рубцы – следы отцовских кулаков, – и они стали одним целым.

Глубокая, нетронутая ненависть, зревшая внутри, со временем начала прорастать идеями куда более зловещего свойства. Вскоре та невинная и скромная философия, с которой Брут вступал в юность, помутнела. Он знал: если не уйти тогда и не обернуться, он способен на нечто неразумное, на нечто, что изменит всю жизнь.

Все это стало суммой бесчисленных извращенных граней, которыми была пропитана его связь с отцом. Именно поэтому они больше не разговаривали ни разу, как только Брут накопил достаточно, чтобы переехать в город. И все же он гадал, сколько еще пройдет времени, прежде чем раздастся тот самый звонок.

В его работе от таких мыслей не уйти. То, что для многих было финишной чертой, для Брута – лишь начало. Пойдет ли он на похороны или так и будет цепляться за обиду? И еще более ироничный и жуткий вопрос: не его ли вызовут, чтобы забрать старика?

– Меня это давление достало, – пробормотал Томми, прерывая его размышления. – Дейдра только и говорит о своих биологических часах. Я слышу это воображаемое тиканье в голове, и уже не уверен, что оно воображаемое. Я боюсь возвращаться домой по вечерам – она буквально набрасывается на меня, как только я переступаю порог. Не успеваю и слова сказать, а мои штаны уже у щиколоток.

– Не похоже на самую страшную проблему, – парировал Брут.

Он усмехнулся про себя, чувствуя что-то вроде брезгливости.

– Но она не меня хочет на самом деле, ей плевать на меня. У нее корыстный мотив. Она делает это не для меня, ей просто нужно мое семя. Она только и говорит о детях. Мы каждый день видим столько дерьма, столько всякой гребаной херни, что было бы неплохо хоть раз прийти домой и чтоб меня не прессовали, хоть один вечер.

– На твоем месте я бы кайфовал. Пользовался моментом. "Киска" не для всех в очереди стоит. Надо благодарить за это судьбу. Расслабься и получай удовольствие, потому что вечно это не продлится.

– Да, но я хочу наслаждаться и другими вещами, например, моей "Камаро". "Камаро" – не самая семейная машина. Что, мне теперь менять ее на минивэн? Я точно не смогу позволить себе и то и другое при том, что платит нам этот гребаный скряга. Так что я буду весь день в этом фургоне на работе, а потом в том, где ребенок? Я буду в фургоне двадцать четыре на семь! Это что, моя судьба – быть фургонным человеком? Это не мой стиль. Все это как принцип домино – свалишь одну костяшку, и за ней падают пятьдесят.

– Не знаю, что ты хочешь услышать. И, честно говоря, мне плевать. Я одинокий, замкнутый мужик под пятьдесят. Даже собаки нет. Не представляю, какой проникновенной мудрости ты от меня сейчас ожидаешь.

– Ты ведь когда-то был на моем месте, да? Хотя бы в молодости?

Брут поднял взгляд на себя в зеркале заднего вида, перебирая мысли, и в них сочилась тихая боль. Заново пережитые мрачные события, разбитое сердце, стыд.

– Если попалась хорошая баба – держись за нее. Иногда надо встать на ее место. Важнее понять, что она чувствует, чем то, что внутри тебя. Иногда, если любишь, надо поступиться собой ради команды. Дейдра – хорошая, ты и сам это знаешь. Может, сделать что-то для нее раз в день – не самая страшная вещь на свете.

– Но дело не только в ней, Брю. Дело в нас обоих. Я не знаю, готов ли я к этому.

– Я сказал все, что мог. Для этого дерьма слишком жарко. Давай просто останемся каждый при своем мнении и насладимся этим жалким ветерком.

Странная парочка на секунду встретилась взглядами, потом каждый медленно отвел глаза в молчании. Томми сдался, и они сидели, не говоря ни слова, слушая дребезжащий звук, похожий на бряканье болтающегося катализатора.

66 ПАЛМ-АВЕНЮ,

11:18 am

Дребезжание старого металла обогнуло поворот, возвещая о приближении потрепанного фургона к дому. Брут и Томми мгновенно увидели до боли знакомую картину. Несколько полицейских топтались снаружи, огораживая место преступления стандартной желто-черной лентой. Они поддерживали порядок, отгоняя назойливых репортеров и кучки любопытных соседей.

Пока толпа зевак стрекотала челюстями, как щипцы для орехов на Рождество, сочные слухи разлетались со скоростью пожара. Они просачивались сквозь собравшихся почти так же быстро, как тревога. Любопытство достигло пика. Каждый из прохожих жаждал любой крупицы информации – что за переполох мог вызвать такое скопление полиции. Без сомнения что-то мерзкое, это они могли предположить наверняка.

К этому моменту Брут и Томми уже хорошо знали: в человеческой душе сидит тяга к тьме. Они уже сто раз перетирали эту тему. Когда кто-то женится или у ребенка выпускной – эти светлые моменты нежно лелеют. Их мусолили до тошноты, как заезженную пластинку. Все эти блаженные события – то, чего, по словам нормальных людей, они ждут, или хотя бы пытаются так показать окружающим. Но внутри – совсем другая история. Внутри живет инстинкт куда более порочный, о котором мало кто готов признаться вслух. Под этими глубокими слоями таится жажда ужаса, одержимость хаосом и необъяснимым. Потребность понять, почему люди делают те мерзкие вещи, которые неизбежно делают.

Тема для разговоров у кулера. Люди, на которых можно указать пальцем – они больнее и развратнее, чем ты сам. Так общество чувствует себя чуточку лучше из-за собственных мерзостей – по крайней мере, в сравнении с остальными. Победа мелкая, но все же победа.

Как-то Томми привел Бруту два примера и спросил, что кажется ему более занимательным:

1. Ты присутствуешь на свадьбе троюродной сестры, и из выбора – курица или рыба – ты берешь атлантическую треску.

2. Ты узнаешь, что после более чем десяти лет внешне обычного поведения, твой сосед Фрэнк выяснил, что жена ему изменяла. В отместку он выдрал каждый из ее ногтей по отдельности и отпилил ей голову. Тело оставлено растворяться в ванне с кислотой, а отрубленная голова насажена на кол во дворе, чтобы соседские дети кидали в нее камни...

Когда Томми изложил оба варианта, он хмыкнул:

– Ну что, круче этого уже не придумаешь, правда?

Брут знал, что ответ – удручающий, но напарник был прав. Еще более отрезвляющим, чем итог этой маленькой моралистской игры в выбор, стало признание Томми: каждый из вариантов был взят прямиком из событий его собственной жизни. Зло всегда слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Идея болезненного любопытства давно стала настолько чужой для этой парочки – они и так видели все, что только можно. Целая человеческая жизнь со всеми ее ужасами – для них была обычным днем в офисе. Самые кошмарные жизненные события случайных незнакомцев выжимались досуха, из них извлекали жуткие и отвратительные детали и упаковывали в ежедневные дозы. И им обоим приходилось глотать эту пилюлю каждый день, когда они надевали форму.

Теперь это казалось обыденным, как прогулка до магазина на углу квартала. Только они ходили не за продуктами и сигаретами, как нормальные люди. Они собирали страх, шок и отвращение. Когда они приближались к хаотичной сцене, они ничего не чувствовали. Фургон остановился, и пока Брут парковался, они молчали, пока Томми, как всегда, не развязал узел.

– Похоже, это здесь, Брю.

Брут загнал старую развалюху на парковку и толкнул дверцу. Томми всегда любил повторять то, что и так до боли очевидно. Эта черта характера была ему неведома. Его бесконечное извержение абсолютно бесполезной информации бесило Брута до зубного скрежета. Он много раз объяснял, что это его выводит из себя, и теперь единственное, на что хватало сил, – закатить глаза.

Вряд ли он делал это специально, но все равно раздражало. Максимум, что Брут мог, – игнорировать Томми ради сохранения приличий. Они могли препираться как муж с женой, спорить буквально из-за ничего. Так и бывает, когда ты заперт в неудобном тесном пространстве с другим мужиком, а на улице жара, как в печи. Хотя Бруту и не хотелось, он сдерживался.

Томми был неплохим парнем, но, скажем так, не самой яркой лампочкой на этой гребаной взлетной полосе. Со временем Брут стал воспринимать его личность как ядовитый плющ. Надоедливый, нудный, от него не отделаться. Несмотря на недостатки, парень был еще ничего, и это помогало Бруту терпеть, хоть и скрепя зубами ради общего блага.

Они вышли из машины и направились к дому. По пути услышали, как репортерша разговаривает с мужчиной из соседнего дома. Стройная, ухоженная молодая профессионалка держала свой пузатый микрофон на пару дюймов ниже подбородка и говорила с воодушевлением.

– И как долго вы ее знали? – спросила стильная блондинка, переворачивая микрофон к двадцатилетнему мускулистому латиносу в невероятно длинных шортах и майке-алкоголичке.

– Не знаю. Два, может, три года? Ну, она была хорошая женщина, никогда никаких проблем. Ну знаете... она из тех, кого можно маме показать, – сказал он на ломаном английском, когда в кадр за его спиной влез какой-то мужик, махая рукой и беззвучно говоря: "Привет, мама!"

– Однажды мой сын, Педро, врезался на велосипеде в... как это называется... ну, как сказать... водяной насос?

Женщина вставляет:

– В гидрант!

– Si, correcto. Да, гидрант, а она... она забрала его внутрь, помочь ему. Хорошая она, очень хорошая женщина. Должно быть, есть причина, почему она это сделала. Может, кто-то хотел ей навредить, – заметил мужчина, защищая соседку.

Брут отвел взгляд от этого человека – он слышал это уже тысячу раз. "Она была самой доброй. Не могу представить, чтобы она так поступила", или "он казался безобидным, мухи не обидит".

Все это было чушью. Он теперь точно знал: глубоко внутри это есть у каждого. Человеческий потенциал к насилию, способность к разрушению. От маленькой старушки в конце улицы до подростка-металлиста. Они могут зарезать, застрелить, отравить, задушить или столкнуть с лестницы. Способ зависит от человека, неважно – слабый он или сильный. Он видел это постоянно – люди находят способ.

Это может быть кто-то, кого вы знали годами, или тот, кого вы вообще не знали. А в некоторых случаях человек расправляется сам с собой. Все зависит от того, что послужит толчком. В любой момент зло может показать свою уродливую морду. Многие не могут представить, насколько уродливым оно может стать вблизи, но наступает момент, когда кое-кому из менее удачливых приходится это узнать.

Томми закрыл задние двери фургона и пошел следом. Он вытер капли пота со лба и снял дешевые солнечные очки, зацепив их за ворот биокостюма. Длинный черный мешок был сложен пополам на каталке, которую он толкал по сухому гравию. Маленькое облачко пыли тянулось за ними, пока они приближались к дому.

Брут кивнул и показал удостоверение полицейскому, стоявшему у входной двери. Тот моча, избегая разговоров, сделал маленький шаг в сторону, освобождая им проход. Когда они толкнули дверь, по нутру приложило, будто кувалдой. Тошнотворная, удушающая жара.

Внутри дома было как в гребаной печи. Печи, где неделями томилось протухшее мясо. Завтрак в желудке забурлил. Должно быть, это выглядело как фонтан из полупереваренной яичницы и молотого фарша, который кипит и пузырится без остановки. Они одновременно зажали рты и носы.

– Господи Иисусе, почему у них, блядь, нет кондиционера? Как можно выжить в такой жаре без него?! Это безумие, просто безумие, – выдавил Томми сквозь ладонь.

– Настоящий Aд, – согласился Брут.

Они давно привыкли и почти не чувствовали запаха смерти и разложения, но сейчас ситуация была беспрецедентной. Оба замерли, стараясь удержать содержимое своих желудков внутри. Брут освободил руку и протянул ее к Томми, раскрыв ладонь.

– Дай "Викс", – потребовал Брут. Он надеялся растереть немного мази под носом, чтобы заглушить запах.

– Я думаю, он э-э... – замялся Томми, вяло шаря по карманам костюма.

– Где, мать твою, этот "Викс"?! – простонал Брут, теряя терпение.

– Я забыл его в лаборатории, – признался Томми.

Брут встретился с ним взглядом – простейший способ выразить ярость. Он хотел что-то сказать, но злость парализовала.

– Я даю тебе одно гребаное задание, буквально одно, а ты умудряешься его провалить.

– Ну брось, Брю, когда мы вообще это дерьмо используем? Откуда мне было знать, что оно понадобится именно сейчас?

– Не каждый же день сто двадцать гребаных градусов на улице! Что, по-твоему, нужно было здесь ожидать?! – рявкнул Брут сквозь ладонь.

– Не знаю, мужик. Я думал, у них есть кондиционер, о'кей? Я представить не мог, что эти люди идиоты. Сам знаешь, здесь без него нельзя жить...

– Заткнись. Если сам хочешь жить, послушай меня, хотя бы раз, – перебил Брут.

Он дождался, пока Томми подчинится, и наконец отвернулся. Они быстро двинулись дальше в дом и подошли к полицейскому в маске на кухне.

– Прошу прощения, сэр, где находится умерший? – спросил Брут.

– В задней спальне, – ответил потный офицер, указывая им направление.

– У вас случайно нет лишней маски? – полицейский посмотрел на Брута как на идиота, не желая удостаивать вопрос ответом. – Я так и думал...

Когда они отошли на пару ярдов, Томми прикрыл рот ладонью и обратился к Бруту:

– Эти уебки сегодня прямо очаровательны, да?

– Если ты ожидаешь, что кто-то будет любезен в этом Aду, ты просто спятил. Могли бы вообще обойтись без формальностей, если бы ты просто делал свою работу, – парировал Брут, защищая полицейских, но все еще кипя из-за оплошности Томми.

Потная парочка направилась по коридору, пока не дошла до небесно-голубой двери с облупившейся краской и проржавевшей ручкой. Брут проводил взглядом крупного крылатого таракана, юркнувшего в старинную замочную скважину прямо перед тем, как он взялся за ручку двери и медленно повернул ее. Проржавевшие петли протяжно, почти зловеще взвизгнули, придавая моменту неумышленный эффект театральности.

Дверь со скрипом отворилась, открывая грязную и темную комнату отдыха. В этом помещении висела особая хмарь, странная серость, которая невидимым грузом оседала на плечи, стоило переступить порог. Депрессия, годами томившаяся здесь, чувствовалась естественным образом, без помощи органов чувств.

Ощущение чего-то паранормального проникло в напарников глубже, чем они могли осознать, еще до того как жуткое зрелище и самые зловонные ароматы ворвались в ноздри. Запах стал еще невыносимее.

Первое, что бросалось в глаза, – кровать. Даже если отбросить кровавые пятна и куски мозгового вещества, размазанные по простыням и покрывалу, можно было заметить грязь, которая была там и до этого ужаса. Когда ты имеешь дело со смертью на регулярной основе уже более десяти лет, в глаза первым делом бросаются уже не кровь и беспорядок. Поражают мелочи. Разные причуды и странности жизни людей, которые по-прежнему отзываются в тебе.

Брута поразило, что ни один из них не удосужился позаботиться ни о себе, ни о другом, чтобы хотя бы постель содержать в порядке. И что особо резануло его – он мог их понять, потому что сам жил также.

Взгляд скользнул дальше – на поваленный рядом с сервантом телевизор с паутиной трещин на экране. Кровавый след на грязном ковре тянулся мимо разбитого стекла и к открытому окну.

Голый и патологически тучный мужчина средних лет сидел, съехав по стене, с искаженной гримасой на лице. Голова была неестественно большой и растянутой до такого уровня искажения, что казалось, будто это галлюцинация. Но они могли бы только мечтать, чтобы происходящее было миражом.

Пекло превратило ужасную картину в еще более зловонную. Бурая кровянистая субстанция просочилась из его носовой полости и стекла по грудине. Эта слизь смешалась с зеленоватой жижей, засохшей вокруг рта и подбородка. Под действием гравитации ручей обогнул выпирающий живот и спустился к паху.

Мухи нашли свое пристанище – устроили огромный личиночный алтарь прямо в его ранах. На его лице застыла такая откровенная жестокость последних мгновений, что это было почти так же омерзительно, как и само бесчинство вокруг. Такое окно в чьи-то последние минуты не должно было существовать.

От этого кошмара не было спасения. Слишком жутко – закрытый гроб был бы единственным жестом уважения к тем, кто еще дышит. Это вам не игра "Картофельная голова"^[2]... Даже самому талантливому пластическому хирургу нечего было делать с этим здоровяком. Слишком много проблем, не перечесть.

Сухой ветер шевельнул занавеску, и она затрепетала над обнаженными размозженными мозгами, венчавшими череп покойника. Взметнулся целый рой мух, который тут же смерчем ринулся к ним. Оба попятились, прикрываясь руками.

– Это что-то новенькое. Ты такое когда-нибудь видел? – спросил Томми.

– Да, – коротко ответил Брут, без капли гордости.

– Господа, и я использую это слово очень условно, у нас тут труп для транспортировки, – раздался резкий голос у них за спиной.

Мужчины обернулись и увидели Алестера, стоящего прямо в дверном проеме, с озорной ухмылкой на лице. Его жидкие вьющиеся волосы были влажными от пота и вились вокруг среднеразмерных бифокальных очков в коричневой оправе. На нем была белая рубашка с коротким рукавом, поверх которой висел дымчато-серый галстук с изображением слюнявого волка.

– Где вы, парни, пропадали? Толстяка хотели вывезти больше часа назад. Пришлось спуститься и посмотреть, в чем там заминка. В такую жару у нас тут может получиться настоящий супчик...

– На сороковой пробки были жуткие, босс. От этой жары все с ума сходят, – ответил Томми, пока Алестер подошел к отвратительному трупу и присел на корточки, не опускаясь на колени.

– Видать, никто не предупредил его, что в такую жару сдохнуть можно. Но до него, как видите, не дошло! – рассмеялся Алестер.

– Знаете, я ставлю на то, что если бы он просто вложился в нормальный кондиционер, всей этой катавасии можно было бы избежать. Так жарко, что я свою задницу оставил на сиденье, пока добирался сюда. Это гребаное пекло любого может довести. Да, именно поэтому у нас в доме стоит кондиционер на двадцать тысяч БТЕ^[3]. В этом деле я не рискую. Если бы Линетт проснулась, а градусник зашкаливал, и у нее еще были бы эти дни... ну, в общем, я хочу сказать, что любой из нас мог бы оказаться на месте этого бедолаги, если не быть осторожными... – разглагольствовал Алестер.

Томми ухмыльнулся, а Брут оставался бесстрастным, как всегда. Алестер заметил, как маленькие капельки пота падают с кончика его носа и смешиваются с ворсинками грязного ковра.

– Ты в порядке? – спросил Алестер, заметив его мрачный вид.

– Да, нормально.

– Ну а чего такую кислую мину сквасил?

– Мне это не смешно. Человек умер, сидит тут гниет. Думаю, надо проявить уважение, вот и все.

– Он просто не может понять, потому что у него нет женщины в жизни, – подколол Томми.

– Это правда, Брю? – спросил Алестер, поднимаясь на ноги и приближаясь к нему.

– Да это же просто нелепость. Такой обаятельный парень, как ты, должен отбиваться от них палкой! Я, кстати, знаю одну девушку в нашей конторе – она просто мечтает встретить такого, как ты! – Алестер и Томми залились дружным смехом.

– Но ты поосторожнее, я слышал, она настоящая холодная стерва! – продолжал Алестер.

Для него не существовало неуместных слов.

– Ладно-ладно, давайте уже закончим с этим дерьмом, – спокойно, но твердо потребовал Брут.

Алестер успокоился и направился обратно к выходу.

– Хорошо, я оставлю вас, парни, приступайте, – Алестер поднял руку и взглянул на золотые часы. – Я должен быть в лаборатории через пару часов, этого вам должно хватить, чтобы перевезти нашего друга.

– Пока, – сказал Томми.

Когда Алестер исчез, Томми посмотрел на Брута. Пот все еще лился из его пор, и выглядел он как хот-дог с вертела в "Севен-Илевен"^[4]. Брут достал еще одну салфетку из заднего кармана костюма и вытерся, пока Томми раскладывал и расстегивал мешок для трупа.