Текст книги "Русское влияние в Евразии. Геополитическая история от становления государства до времен Путина"

Автор книги: Арно Леклерк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Во время Второй мировой войны американец голландского происхождения Николас Джон Спайкмен (1893–1943) предлагает новый взгляд на баланс сил в мире, критикуя Маккиндера и обеспечивая американских наблюдателей последующих лет необходимым материалом для теоретизации холодной войны, которая на протяжении более чем четырех десятилетий сделает противниками США и СССР. Профессор международных отношений, а затем директор Института международных исследований Йельского университета, Спайкмен излагает свои взгляды в книге «Американская стратегия в мировой политике. Соединенные Штаты и баланс сил», опубликованной в 1942 г., и в «Географии мира», напечатанной в 1944 г., через год после смерти автора. Он отрицает противостояние между континентальными и морскими державами как основу геополитической борьбы, отталкиваясь от фактов заключения союза между Россией и Великобританией в 1914 г. или между СССР и США с 1941 по 1945 г. Он считает устаревшей идею heartland’а – из-за появления новых разработок в области ведения воздушной войны. В противовес этой концепции он настаивает на преимуществах rimland (дуговой земли) – района, находящегося между heartland и примыкающими к ней морями. Именно rimland становится для Спайкмена той осевой зоной, которая ранее была названа Маккиндером heartland. Согласно Спайкмену, тот, кто «управляет rimland, управляет Евразией, а тот, кто управляет Евразией, держит в своих руках судьбу мира». Rimland представляет собой дугу, образованную территориями более значимыми, чем inner crescent Маккиндера. Помимо Западной Европы после Второй мировой войны к ним относятся Греция, Турция, Иран, а также – в Азии – Корея, Вьетнам и Япония. Именно основываясь на подобном анализе, Спайкмен вместе с Джорджем Кеннаном и президентом Трумэном выдвигает доктрину containment[103]103
  Сдерживания (англ.).


[Закрыть] советского режима, вышедшего победителем из противостояния с Германией и опирающегося на коммунистические партии, основанные во многих государствах; после создания восточноевропейского щита и «отпадения» в 1949 г. Китая СССР демонстрирует устойчивую динамику развития. Американская «пактомания» последующих лет, самым очевидным образом направленная против Советского Союза, – создание ОАГ (Организации американских государств), Атлантического альянса, заключение АНЗЮС (договора о безопасности между Австралией, Новой Зеландией и США), японо-американского договора, создание СЕАТО (Организации договора Юго-Восточной Азии) и СЕНТО (Организации Центрального договора) – свидетельствует о желании контролировать окраины евразийского континента в целях противодействия СССР, тогда как Сталин, прежде всего заинтересованный в создании восточноевропейского щита или – ценой локальных успехов, например в Иране, – преследовавший цель осуществить проект мирового господства, не имел для этого достаточных средств. Заботясь о протяженности границ, он в большей степени стремился к завоеваниям, чем к поощрению коммунистических революций в Греции, Италии или Франции. Тем самым он опровергал тезис Спайкмена, утверждавшего, что «в мирное время, как и во время войны, основной целью США должно стать предотвращение объединения держав Старого Света в коалицию, противоречащую их собственным интересам».

Французский адмирал Рауль Кастекс (1878–1968), автор «Стратегических теорий» (1937), известен в основном своими размышлениями, связанными с судьбой колониальной французской империи и новыми условиями, сложившимися благодаря механизации войск, развитию военно-воздушных сил и глобализации конфликтов, однако он в равной степени интересовался Россией и ее местом в европейской и мировой истории. Как подчеркивает его биограф Эрве Куто-Бегари[104]104
  Куто-Бегари Э. Кастекс. Неизвестный стратег. – Париж: L’Economie, 1985.


[Закрыть], «видение Кастексом истории – и это не должно нас удивлять – строится на реалистической концепции международных отношений. Идеология не имеет никакого значения, и, какой бы ни была власть, страны станут проводить одну и ту же политику; самый мощный побудительный механизм для них – национализм, и власть спонтанно стремится к тому, чтобы стать империалистической, иными словами, стремиться к внешней экспансии, не считаясь с принципами внутренней политики. Члены французского Конвента всеми силами проводили прежнюю политику бывшей монархии, заключили, размахивая условиями Вестфальского мирного договора, Базельский мир, словно воскрешая тень Ришелье. Очевидно также, что Советы продолжают светскую политику царей; большевики и прежние ортодоксы объединяются в стремлении к славизму, в целом выходящему… за пределы национализма и империализма. Идеология здесь становится обыкновенным стимулятором и особенно ширмой для масс, отлично годящейся для использования как внутри страны, так и за ее пределами. Как когда-то религия, идеология соответствует национальной политике, однако, когда она вступает в конфликт с ней, она уступает место стратегическим императивам, германо-советский пакт 1939 г. – яркий тому пример».

Помимо этих представлений о российской преемственности, преодолевающей случайности внутренних политических и социальных перемен, Кастекс применяет к России теорию «возмутителя», которую поясняет в своей «Стратегической смеси»: «В каждом столетии (или в чуть меньший период времени) мы видим присутствие “возмутителя”: существуют развитые, процветающие державы, истекающие соком амбиций, желающие править всеми остальными… Этот “возмутитель”, опираясь на свои преимущества – всевозможные ресурсы, политику, силу оружия, – открыто заявляет о своей цели поглотить или сокрушить соседей, ввязываясь в ожесточенную борьбу с другими странами. Этот “возмутитель” может регулярно действовать подобным образом, если это вписывается в традиционную политику экспансии; примером служит Франция Людовика XIV». Также существуют и «нерегулярные» возмутители – те, кто пережил внутреннюю революцию и обратился к внешним авантюрам; в качестве примера Кастекс называет революционную Францию в период ее борьбы с объединившимися против нее европейскими монархиями, гитлеровскую Германию, фашистскую Италию и Советскую Россию. Борьба против режима-«возмутителя» идет непрерывно, поскольку победа над одним из очередных подобных режимов может привести к тому, что его место занимает его бывший противник. Поражение Наполеона порождает стремление к единству Германии, вскоре обрамленное прусским милитаризмом; точно так же победа Красной армии над фашистским рейхом превращает Советскую Россию в новую опасность для Европы. Другая принципиальная мысль Кастекса связана с тем, что России отведена роль аванпоста, стоящего на пути «усиливающейся» Азии; это усиление началось в результате победы Японии в 1905 г., и, без сомнения, ему способствует взаимное истощение европейских держав, втянувшихся в Первую мировую войну.

В то же самое время он считает, что «правильная» власть могла бы привести Россию к победе в войне, однако не забывает об опасности, которую в этом случае могла бы представлять Российская империя, если бы в 1915 или 1916 г. ее неисчерпаемые средства способствовали победе Антанты. Он радуется тому, что произошло бы в противном случае: «Наоборот, Россия, в течение трех лет игравшая чрезвычайно важную роль, сковывая и изматывая германские войска, смогла бы вовремя исчезнуть – безболезненно для нас, и ее место заняли бы Соединенные Штаты. Последние, в свою очередь, сумели бы существенно помочь нам, не имея времени стать чересчур влиятельным государством. Оба колосса оказались бы использованными, а затем свергнутыми в нужный момент – когда они стали бы мешать нам и сделались опасными для нас. Мы, западноевропейцы, избежали берлинского ига, однако – что еще важнее – вместе с тем ига Москвы и Вашингтона. Возблагодарим Провидение, задумаемся над тем, о чем оно предупреждает нас, и насладимся появившейся у нас передышкой». Несмотря на большевистскую революцию, Кастекс продолжает отводить России роль щита против усиливающейся Азии во главе с Японией, которая, как он опасается, может наложить руку на Китай. Потенциальный «возмутитель», новая Россия, может превратиться в один из элементов сопротивления: «Она должна обороняться и взять на себя, учитывая ее силу, роль защитницы европейской цивилизации, став европейским аванпостом на пути Азии, как в доброе старое царское время… имея тесные связи и даже заключив союз с державами, заинтересованными, как и она, в том, чтобы управлять “желтыми”». Он развивает эти взгляды в приложении к книге, озаглавленном «От Чингисхана до Сталина», которым он дополняет II том «Стратегических теорий» («Стратегический маневр»). В 1950-е гг. он возвращается к этой теме и в статье, опубликованной в феврале 1955 г. в «Журнале национальной обороны» и названной «Москва – оплот Запада?», роль азиатского врага отводит уже не Японии, а маоистскому Китаю, который, однако, еще не отделился от СССР. В своем видении России на протяжении XX в. он считает переломным моментом ее истории не Октябрьскую революцию 1917 г., а проигрыш в сражении с японцами возле острова Цусима весной 1905 г. Все еще надеясь в 1960 г. на неизбежное и благополучное примирение «белых людей», то есть русских и западноевропейцев, Кастекс тем не менее воспринимает СССР в качестве «возмутителя» и упрекает американцев за их отказ признать коммунистический Китай, считая, что подобное признание могло бы превратить Китай в «союзника океанских наций». Размышления Кастекса о России не лишены предубеждений и противоречий, поскольку, с одной стороны, он призывает к созданию союза «белых людей» против Азии и мощных резервов, которыми тот смог бы располагать, а с другой стороны, констатирует, опираясь на стратегический подход, что та же Россия становится после Второй мировой войны главным «возмутителем». Концепция, которую он развивает на протяжении всей своей карьеры аналитика и наблюдателя за мировыми процессами, глубоко оригинальна, несмотря на то что в то время она не получила должного внимания.

Окончание холодной войны, приходящееся на 1989–1991 гг., естественным образом привело к новым взглядам на мировое устройство. Фрэнсис Фукуяма в книге «Конец истории» грешит чрезмерным оптимизмом и полагает, что США, победившие в длительной конфронтации с СССР, не могут забыть о потенциальных соперниках, способных противопоставить себя «Империи добра», которая, казалось бы, в состоянии обеспечить человечеству – путем распространения демократической модели и раздачи гарантий устойчивого развития, основанных на глобализации экономики, – спокойное будущее и процветание. Опубликованная летом 1993 г. в журнале Foreign Affairs[105]105
  Международные отношения (англ.).


[Закрыть] статья Сэмюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций» становится первой ответной реакцией. Основной тезис ее автора следующий: цивилизационные конфликты отныне приобретают вид национальных войн и идеологических столкновений, неизбежно следующих за ними. Из нее же мы узнаём, что цивилизационные пространства, определенные Хантингтоном, довольно точно соответствует тем, что находятся в сфере стратегических интересов США; это объясняет пристальное внимание США к Японии, отличающейся от китайской конфуцианской цивилизации и, без сомнения, играющей роль американского авианосца у берегов Восточной Азии; кроме того, особое значение уделяется присоединению Европы к «западной» цивилизации, расширение которой обеспечивается с помощью НАТО. В то время как европейский «полуостров» находится в той же зоне, что и Северная Америка, «славянская православная» цивилизация пребывает в изоляции и соприкасается с востоком континента. Подобный взгляд на новый мир, возникший в 1990-е гг., будет способствовать узакониванию политики полного roll back[106]106
  Вытеснения (англ.).


[Закрыть] России. Но сначала Хантингтон предлагает обратить внимание на другого противника США в борьбе за мировое господство – «исламско-конфуцианский» блок. Легко критиковать эту статью за чрезмерные упрощения и незнание разногласий, определяющих особенности развития «мусульманской цивилизации», о которой автор пишет в тот момент, когда Вашингтон – в Афганистане, на Балканах, на Кавказе и в Персидском заливе – вступает в тесное сотрудничество с исламистами, надеясь, что те в меньшей степени будут демонстрировать свой антиамериканизм.

Через несколько лет после Хантингтона советник Джимми Картера Збигнев Бжезинский в книге «Великая шахматная доска. Господство Америки и ее стратегические императивы» склоняется к тому, что именно американская политика, позволившая ей сохранить гегемонию в мире, оставаясь «имперской республикой», способствовала победе США в холодной войне. «Великая шахматная доска» – это Евразия, где проживает ¾ населения земного шара и где сосредоточена бóльшая часть мировых природных ресурсов. Как и Спайкмен за полвека до него, он напоминает об опасности для стремящихся сохранить свое превосходство Соединенных Штатов появления государства или группы государств, которые смогли бы так или иначе установить на Евразийском континенте свое влияние. Западная Европа, где основными странами являются Франция и Германия, явно не намерена оспаривать главенство Соединенных Штатов, тогда как Россия, будучи одной из ведущих ядерных держав, обладательницей самой большой территории в мире и огромных ресурсов, особенно энергетических, сохранила потенциал, который однажды может позволить ей выйти на первый план, пройдя через 1990-е гг. – «самый мрачный период своей истории». Следовательно, надо ослабить Россию, лишив ее связей с постсоветскими государствами – ближним зарубежьем. Для достижения этой цели американские усилия должны быть сосредоточены на Украине, Азербайджане и мусульманской Средней Азии: следует наладить с ними связь, чтобы направлять их углеводороды на мировой рынок в обход России. Это приводит к формированию в то время достаточно понятной модели – оси Ташкент – Баку – Тбилиси – Киев; данный процесс сопряжен с различными рисками, но великолепно соответствует американской стратегии, направленной теперь не на сдерживание, а на вытеснение Российского государства в глубину континента. Бжезинский полагает, что в реализации этой программы американцы могут рассчитывать на своего верного союзника – Турцию, правда, сегодня это уже не столь очевидно. В равной степени он надеется на благоприятные изменения, которым может подвергнуться теократический иранский режим, – и вновь ожидания не оправдываются.

Американские стратеги оказались слишком оптимистичны, заявив, что Китаю потребуется по крайней мере двадцать пять лет, чтобы занять свое место среди ведущих мировых сил; доказательство тому – быстрое развитие Поднебесной империи, ставшей в 2010 г. вторым в мире государством по уровню экономики и, кроме того, сблизившейся с Россией в рамках Шанхайской организации сотрудничества[107]107
  Федор Лукьянов. ШОС. Десять лет стремления к равновесию. РИА Новости, 16.06.11: «Лидеры стран – членов Шанхайской организации сотрудничества празднуют десятилетие ШОС. За это время группа государств, однажды собравшихся для урегулирования пограничных споров между Китаем и бывшими советскими республиками, превратилась в движущую силу региональной, а затем и мировой политики». «Если однажды Индия и Пакистан присоединятся к Организации, то практически все государства (за исключением США и Ирана, имеющего статус наблюдателя), способные влиять на события в Афганистане, соберутся в рамках ШОС».


[Закрыть]. В любом случае, именно с «Балканской Евразией» – обширной зоной, простирающейся от Турции до Афганистана через Кавказ, Иран и бывшую советскую Среднюю Азию, – придется в первую очередь считаться Соединенным Штатам, которые должны будут постепенно вытеснить оттуда своего давнего соперника – Россию. В предисловии к французскому изданию «Великой шахматной доски»[108]108
  Бжезинский З. Великая шахматная доска. – Париж: Fayard, 1997.


[Закрыть] Жерар Шалиан полагает, что США заняли на евразийской сцене позицию арбитра на неопределенное время. Наименьшее из того, что мы можем констатировать, – быстрая смена ситуации: прошло только четырнадцать лет, и Вашингтону пришлось столкнуться с гибельными последствиями «борьбы с терроризмом», начатой вскоре после атак 11 сентября 2001 г. Эта борьба привела к хаосу в Ираке и Афганистане, в то же самое время Россия в 2000 г. начала удивительное возвращение на мировую авансцену. Тем не менее можно полагать, что последние события, случившиеся в «кризисной дуге» от Марокко до Пакистана, – иначе говоря, революции «арабской весны», аналогичные «цветным» революциям, всколыхнувшим ранее окраины России (революции, последствия которых сложно предсказать), – отвечают стратегии США, использующих силы сторонников «демократических» революций или приветствующих военное вмешательство своих европейских союзников, как это было в Ливии. Относительная неудача на «Евразийских Балканах» может быть компенсирована успехами на гораздо большем пространстве; не исключено, что это позволит Вашингтону снова стать лидером в Большой игре, цель которой – контроль над ресурсами Евразии.

Мы видим, что Россия, благодаря своим размерам, занимаемому ею континентальному «евразийскому» положению и особенностям своей истории, остается объектом пристального внимания аналитиков. Однако некоторые ученые предположили, что наступление глобализации сведет на нет такое внимание к ее территориям, границам, политической и военной мощи. Будущее мира «кочевников» рассматривается некоторыми в перспективе «геоэкономики», воспринимаемой как результат игры транснациональных корпораций, распределения финансовых потоков, миграции населения, направляемой – с помощью экономических рычагов – в различные регионы планеты. В этом новом мире, где приоритеты отдаются сетям и развитию передовых технологий, Россия могла показаться чем-то архаичным, а крах советской системы выглядел лишь прелюдией к последующей маргинализации государства, оказавшегося в руках власти, опирающейся в своих выводах на остатки былого могущества и давно устаревшие парадигмы, власти – пережитка прошлого. События последнего десятилетия, однако, некоторым образом нивелируют подобные суждения, как это отмечает Паскаль Гошон в предисловии к «Учебнику геополитики и геоэкономики»[109]109
  Гошон П. Учебник геополитики и геоэкономики. – Париж: Presse Universitaire de France, 2008.


[Закрыть]. «Появление сетей заставило поверить, будто прежние основы могущества (размер территорий, наземные и подземные природные ресурсы, численность мужского населения и армии) больше не имеют никакого значения. Не уступили ли количественные показатели место качественным (подготовка рабочей силы, технологии…)? Материальное – нематериальному, то есть виртуальному? Самое важное для стран, компаний и идеологий – создание имиджа, остающегося основным средством влияния на общественное мнение, без которого уже невозможно демонстрировать свою силу. Империям предсказывали судьбу СССР, города-государства Азии восхваляли за их вклад в мировую экономику и невероятную активность, которая дает дополнительные источники влияния, восхищались тем, что ВВП Гонконга равнялся 20 % ВВП всего Китая, хотя население Гонконга составляет лишь 0,5 % населения Китайской Народной Республики. Однако Пекин настаивал на присоединении Гонконга и постепенно ужесточает контроль над новой территорией. В течение 2000-х гг. рост цен на сырье заставляет сделать новый вывод: большой размер территорий, наличие ресурсов, политическое влияние по-прежнему остаются неизбежными реалиями, как и способность к размножению, а вовсе не умение создавать нечто ex nihilo[110]110
  Из ничего (лат.).


[Закрыть]». Как видим, выбор в пользу парадигмы благополучной экономической глобализации сегодня уже не выглядит столь безупречным, а анализ мировой геоэкономики и различных режимов, ее составляющих, не позволяет отрицать основные элементы, формирующие структуру геополитического поля. Что касается России, то наблюдения показывают: ее традиционные преимущества, вероятно, проявятся в среднесрочной и долгосрочной перспективе.

5. От распада Советского Союза к российскому ренессансу (1991–2012)

Революции 1917 г. способствовали быстрому превращению бывшей царской империи в новую империю в рамках «советского проекта». По завершении короткого периода, открывшегося Февральской революцией, а затем продолжившегося Октябрьским переворотом (предпринятым Советом народных комиссаров, который объявил о самоопределении народов, оказавшихся внутри почившей Российской империи), большевистская власть очень скоро стала во имя борьбы против контрреволюции и белой угрозы стремиться к воссозданию прежних границ империи: Красной армии была поставлена задача восстановить единство территорий от Средней Азии до Украины и от Закавказья до Дальнего Востока; повторного завоевания избежали лишь Финляндия, Польша, прибалтийские республики и румынская Бессарабия. Коммунистическое мессианство приходит на смену мифу о Третьем Риме, и «гениальный машинист локомотива Истории» Сталин примеряет на себя образ «маленького отца народов», как называют его подданные. Управляемая железной рукой Советская Россия становится лабораторией социальной инженерии, где во имя «светлого завтра» перемалываются люди; «высшая справедливость», выбранная девизом во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., затем используется для утверждения законности призрачных «завоеваний социализма» хрущевской эпохи. Однако реальность в конце концов берет реванш над идеологией, и в 1960-е гг. Андрей Амальрик может – с риском оказаться в центре скандала или не быть воспринятым всерьез – задаться вопросом, доживет ли СССР до 1984 г.[111]111
  Амальрик А. Доживет ли Советский Союз до 1984 года? – Париж: Fayard, 1970.


[Закрыть], в тот момент, когда успехи по освоению космоса и выполнение военно-промышленных планов уже не в силах скрыть полный провал государственной экономики, не способной привести страну в эру массового потребления. Слабость Запада, проявившаяся в 1970-е гг., в сочетании с иллюзиями «разрядки» и кажущейся непобедимой властью все более и более агрессивного «бронекоммунизма» станут поддерживать веру в устойчивость СССР, делаясь, без сомнения, гарантией ядерного равновесия. Тем не менее империя рухнула очень быстро, причем ее падение не было связано с разрушительной войной и сопровождалось специфическими особенностями, подобных которым история еще не знала. После кризиса III в. н. э. Западная Римская империя простояла еще два столетия, поскольку народы, входившие в pax romana[112]112
  Римский мир (лат.).


[Закрыть], оставались верными имперской идее, получившей, как мы знаем, свое продолжение еще на тысячелетие – в Византии. Строившаяся на протяжении многих веков и включавшая в свое пространство различные народы, управляемая монархами империя Габсбургов в Европе XIX в., где преобладают либеральные идеи и постоянно обнаруживаются проявления национального чувства, становится анахронизмом. В качестве ее основной заслуги можно назвать подготовку политических кадров, способных организовывать пространство всей центральной и придунайской Европы, где империи пришлось столкнуться со славянами и германцами. Правда, ей не удалось пережить поражение 1918 г., и принципы, которые легли в основу новой Европы вскоре по завершении Первой мировой войны, стали для нее неизбежным приговором.

Столь же многонациональная и мультиконфессиональная Османская империя сделалась заложником прошлого и обнаружила неспособность к проведению необходимых реформ, направленных на ее вступление в современный мир. Она выглядит еще большим анахронизмом, чем ее австро-венгерский союзник, и испытывает шок в результате Первой мировой войны, в равной степени оказавшейся судьбоносной и для империи Романовых, на руинах которой в неожиданной форме начнется возрождение Российской империи, образовывавшейся в течение нескольких столетий вокруг Москвы. Относительно короткий период европейской колонизации – в Африке и Азии в XIX – начале ХХ в. – между прочим, объясняет причину быстрого освоения заморских территорий Европой, утвердившейся там начиная с XVI в. и завоевавшей весь мир, будучи уверенной, что границ больше не будет. Отдаленность территорий, пробуждение у коренных народов национального чувства и фатальное ослабление европейских метрополий вследствие великого суицида 1914–1945 гг. естественным образом привели к упадку великих держав прошлого столетия – в тот момент, когда расходование средств на поддержание целостности империй казалось более важным, чем забота о стоимости ресурсов, которыми располагали колонии.

Положение Советской России, официально преобразованной в СССР, в начале 1980-х гг. оказалось крайне непростым. Протяженность территорий, достигнутая за счет освоения огромного континентального пространства, имела свои нюансы, отличные от тех, которые были присущи европейским метрополиям и их заморским афро-азиатским колониям. Прежнее сосуществование этнических и религиозных групп, длительное время входивших в состав одного организма, в котором – по крайней мере в теории – декларировалось равенство, обеспечиваемое отсылкой к «homo soveticus» («человек советский»), априори позволяло избежать «колониального» подхода, и казалось, ситуация закреплена различными уступками, сделанными властью национальным меньшинствам. В начале 1980-х гг. СССР становится одной из двух сверхдержав, и его колоссальный военный потенциал, особенно в области ядерных вооружений, кажется, защищает его от любой серьезной угрозы. Экономические и социальные показатели коммунистической системы нельзя назвать блестящими, учитывая условия повседневной жизни населения. Однако в это время еще существует особый «советский патриотизм», основанный на гордости, вдохновляющей страну на различные международные шаги, а ее достижения, особенно в области освоения космического пространства, добавляют ей престижа. Этот патриотизм неявно связан с представлениями и чувствами, порождаемыми старым имперским мифом. «Окончательное падение», предсказанное в 1970-е гг. Эммануэлем Тоддом, случилось на десять лет позже, даже если не принимать во внимание сам факт непосредственного «распада империи», мысль о котором была популяризирована Элен Каррер д’Анкосс примерно в то же время. Какие причины и какие механизмы способствовали развалу «родины рабочих» (термин, который на протяжении семи десятилетий «продавала» коммунистическая пропаганда)?

Мы знаем о политическом процессе, запущенном в 1985 г. Михаилом Горбачевым, и о том, как неожиданно спустя шесть лет полностью исчезло государство с богатейшими природными ресурсами, первое в мире по площади и третье – по численности населения, а также, наряду с США, находившееся впереди всех по уровню военной, особенно ядерной, мощи. Но надо сделать небольшой шаг назад, чтобы понять причины и губительные тенденции, которые привели к подобному развитию событий. Гонка вооружений между двумя главными державами, без сомнения, стала первым очком в пользу США. Соглашения по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) не имели реального эффекта и не повлияли на баланс сил; все обстояло иначе с проектом создания космического щита, предложенным в 1983 г. Рональдом Рейганом. У Советского Союза не было ни достаточных научно-технических средств, ни финансовых возможностей вступить в это соревнование – в этот момент не менее 15 % его ВВП выделялось на военные нужды, притом что экономические показатели производительности на Западе и на Востоке все время изменялись: от 1 к 3 перед нефтяными кризисами 1973 и 1979 гг. до 1 к 6. Начавшееся в конце 1979 г. советское вторжение в Афганистан в равной степени ослабило империю, вынужденную противостоять моджахедам и потерпевшую частичное поражение в горах Гиндукуша – оказавшись в той же ситуации, что и американцы во вьетнамском аду в предыдущее десятилетие. Этот конфликт подрывает престиж советской власти, которым она обладала до сих пор; в то же самое время он приводит к заражению общественного мнения скрытым недовольством, расшатывающим систему. Полная неадекватность социально-экономической системы (когда на Западе развиваются новые направления науки, связанные с информатикой и коммуникациями, и происходит интеграция в мировой рынок, ставшая гарантией роста) «приговорила» страну к глубоким реформам, что являлось труднодостижимой целью, учитывая конкуренцию различных кланов и сторонников правящей номенклатуры. Культура таинственности, которую Горбачев пытался уничтожить посредством введения принципа гласности, была связана с официальной практикой искажения статистических показателей и допущением безответственности на всех уровнях управления, о чем свидетельствует Чернобыльская ядерная катастрофа 1986 г. Возрождение в СССР национализма, считавшегося окончательно подавленным, – на Украине, на Кавказе и в странах Балтии, а также «усталость» российского общественного мнения, полагающего, что сложившаяся ситуация – результат слишком высокой цены, которую приходится платить за союз с окраинными республиками, – таковы основные составляющие взрывоопасного коктейля 1989–1991 гг. Существовали опасения, что эти изменения могут стать источниками конфликтов. Так полагали в Европе, превратившейся в уникальный единый конгломерат и на протяжении более чем сорока лет готовившейся к возможному противостоянию между двумя блоками. В этот момент Михаил Горбачев понимает, что реформированный благодаря его усилиям СССР ни малейшим образом не заинтересован в продолжении конфронтации с США и сохранении своих позиций, приобретенных в Восточной Европе благодаря успехам во Второй мировой войне. Освобождение «народных демократий» произошло мирным путем, хотя еще десять лет назад подобный сценарий представлялся почти фантастическим. Это назревшее отступление, однако, не могло помешать быстрому расколу самого СССР из-за неспособности Горбачева – в отличие от китайских руководителей, управлявших страной после Мао, – удерживать переходный процесс под контролем. Результат мог быть только один – распад системы изнутри, потеря могущества и уход с мировой арены, равно как и катастрофа, связанная с выбором новых лидеров, решившихся применить к экономике рецепты, совершенно не подходящие ей в сложившейся ситуации; кроме того, страна оказалась беззащитной перед национальными и иностранными хищниками. Поэтому Россия пережила десятилетие хаоса, закончившееся с приходом к власти Владимира Путина, направившего усилия на возрождение и начавшего необходимые преобразования.

Провал попытки путча, предпринятой 19 августа 1991 г. и ставшей причиной исчезновения СССР в декабре того же года, открывает, кажется, новую череду событий, выводящих Россию – по крайней мере именно так эти события интерпретируют на Западе – на путь естественной «нормализации», связанной с переходом к рыночной экономике и демократической парламентской системе. Этот сценарий, впрочем, оказался под угрозой из-за быстро распространившегося экономического хаоса. Цены растут, целые социальные слои оказываются на грани нищеты, уровень жизни падает, социальные выплаты, прежде гарантированные советской системой, исчезают – так же как пенсии и зарплаты госслужащих, уничтоженные инфляцией… Дикая приватизация важнейших предприятий советской промышленности, замена прежней номенклатуры на «олигархов» и «шоковая терапия», примененная по отношению к стране ультралиберальными советниками Бориса Ельцина, очень быстро приводят к краху призрачного консенсуса, который можно было рассматривать как начало движения в сторону демократии. В марте 1992 г. Татарстан и Чечня отказываются подписать договор, определяющий взаимоотношения между Москвой и регионами (республиками), входящими в состав новой Российской Федерации. С татарами удалось достичь компромисса, однако чеченский кризис, разразившийся в это самое время, приведет к двум войнам и станет причиной образования опасной «опухоли» на южной окраине страны. Замена в декабре 1992 г. главного вдохновителя либеральных реформ Егора Гайдара на Виктора Черномырдина ничего не меняет в общей направленности движения новой власти, однако в апреле 1993 г. 58 % избирателей – при 47 % воздержавшихся – выражают свою поддержку Борису Ельцину, озабоченному популярностью инициированных им реформ среди населения. Ситуация ухудшается осенью: 21 сентября президент распускает парламент и объявляет досрочные выборы. Депутаты реагируют отказом и выбирают своим главой Александра Руцкого. 3 октября объявлено чрезвычайное положение, и на следующий день верные президенту войска штурмуют парламент.