Текст книги "Каменный мешок"

Автор книги: Арнальд Индридасон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Грим тщательно следил за тем, чтобы Миккелина слышала эти его слова, а когда мама совершала жалкие попытки смягчить его речи, насмехался над ней и куражился. Что до Миккелины, ей было все равно, пусть оскорбляет ее, как хочет, угощает какими только пожелает словами, лишь бы не трогал из-за нее маму. Симон читал все это у нее в глазах. Они всегда были лучшие друзья, он и Миккелина, а вот Томас вел себя по-другому, всегда был молчун, одиночка.

Мама тоже прекрасно знала, что никакая Миккелина не умственно отсталая. Она все время с ней занималась – ну, когда Грима не было рядом. Разминала ей ноги. Поднимала и опускала ей правую руку, скрюченную плеть, мазала ей правый бок маслом, которое делала из трав, что собирала на холме. Все время говорила, что настанет день и Миккелина сможет ходить, обнимала ее, брала под руки и водила туда-сюда по дому, говорила, какая у нее сильная дочка, хвалила ее, повторяла, мол, терпение и труд все перетрут.

Она всегда говорила с Миккелиной как со здоровым, полноценным человеком – и наказала Симону с Томасом поступать так же. Брала Миккелину с собой, где бы ни находилась, чем бы семья ни занималась, Миккелина всегда была вместе со всеми – ну, когда Грима не было дома. Они хорошо друг друга понимали, Миккелина и мама. И братья ее хорошо понимали. Любой жест, любое выражение лица – все им было ясно, и не нужно никаких слов. Да Миккелина и так знала все слова, просто не выговаривала их. Мама научила ее читать, и ничто не доставляло ей такой радости, как читать или слушать, как другие читают вслух. Ну разве только если ее выносили на воздух, на яркое солнце – это было еще лучше, чем читать.

И однажды летом, когда началась война и на холме появились британцы, изо рта у сестренки вырвались первые слова. Симон как раз принес Миккелину домой, с солнышка. Он думал положить ее обратно в кровать на кухне, потому что был уже вечер и похолодало. Миккелина весь день веселилась, даже больше, чем обычно, и вдруг как-то по-хитрому сложила губы, раскрыла рот, высунула язык – не иначе, подумал Симон, показывает, как ей было хорошо на солнышке – и издала какой-то звук. Мама от неожиданности выронила из рук тарелку, та упала на пол и разбилась. Обычно, если что-то такое случалось, мама краснела от стыда – вот ведь корова неуклюжая! – но тут ничего подобного. Мама, потрясенная, повернулась к детям лицом и уставилась на Миккелину.

– ЭМАААЭМАААА, – повторила Миккелина.

– Миккелина! – ахнула мама.

– ЭМАААЭМААА, – горланила Миккелина и что есть сил качала из стороны в сторону головой, показывая, как она горда собой и своим успехом.

Мама подошла к дочке, словно не веря своим глазам – и ушам. Симону показалось, мама плачет.

– Эмаааэмааа, – сказала Миккелина, и мама взяла ее из рук Симона и уложила в кроватку с такой осторожностью, словно это самая хрупкая вещь в доме, и долго гладила дочь по голове. Симон еще ни разу не видел, как мама плачет. Грим мог бить ее как угодно – и она кричала от боли так, что едва не лопались барабанные перепонки, звала на помощь, просила перестать, иногда даже молчала – но никогда не плакала. Симон знал, он всегда за ней смотрел. Он понимал, что маме очень плохо, он подходил к ней и обнимал ее, а она говорила, мол, Симон, не думай об этом. Значит, сейчас произошло что-то небывалое, подумал Симон. Наверное, мама плачет из-за того, что знает, как Миккелине трудно, но, наверное, еще из-за того, что радуется – ведь Миккелине впервые удалось произнести звуки. Она совсем этого не ожидала и поэтому очень радуется.

С того дня прошло два года, и Миккелина научилась выговаривать много слов, даже целые предложения. Конечно, ей было тяжело – она вся краснела от напряжения, высовывала язык на всю длину, голова у нее дрожала, словно в припадке, и порой казалось, что вот сейчас отвалится. Грим понятия не имел, что Миккелина научилась говорить. Когда он был рядом, Миккелина наотрез отказывалась раскрывать рот, а мама была только рада хранить новость в тайне – чем меньше внимания Грим обращает на Миккелину, тем лучше. А уж тем более ему не следует знать, что падчерица делает успехи. Все притворялись, будто ничего не произошло. Будто все так же, как раньше. Симон как-то подслушал, как мама говорила с Гримом про сестру – сбивчиво, неуверенно, мол, надо дочкой заняться по-настоящему. Она вполне может научиться ходить, с возрастом окрепнет, может, в школу пойдет. Она ведь и так уже выучила ее читать, а сейчас учит писать здоровой рукой. Может, обратиться куда-нибудь за помощью?

– Она умственно отсталая, – отрезал Грим. – Даже думать забудь. Никогда не говори мне, будто это не так. Она – недоразвитая крыса. И хватит об этом, не хочу больше ничего про уродку слышать.

И больше она не заводила этот разговор, потому что всегда делала так, как говорил Грим. Никакой помощи ни от кого Миккелина не видала, кроме как от мамы и от Симона с Томасом. Братья выносили ее на улицу греться на солнышке и играли с ней.

Симон не очень-то понимал, кто и что Грим, потому что сам всегда старался держаться от отца подальше, но кончилось тем, что Грим заставил его себе помогать. Как Симон подрос, Грим, видимо, решил, что от парня ему будет какой-то прок, и стал брать с собой в Рейкьявик, пусть, мол, таскает из города припасы домой на Пригорок. Дорога в город занимала часа два – нужно было спуститься к Ямной бухте, перейти мост через Ладейную реку, а потом шагать вдоль берега Пролива [32]32
  Имеется в виду Пролив Дровяного острова ( исл.Viðeyjarsund), отделяющий остров от Банного мыса. Ладейная река (Elliðaá) впадает в соединенную с проливом одноименную бухту (Elliðaárvogur).


[Закрыть]на Банный мыс. [33]33
  Банный мыс( исл.Laugarnes) назван по горячему источнику, в котором столичные жители мылись и стирали белье, туда ведет современная Банная дорога (Laugarvegur), одна из главных улиц Рейкьявика.


[Закрыть]Иногда они шли другой дорогой, через Высокие холмы [34]34
  В настоящее время Высокие холмы ( исл.Нáаleiti) – один из районов Рейкьявика, к югу от Большого шоссе (Miklabraut).


[Закрыть]и вниз, в обход Большой трясины. [35]35
  Большая трясина( исл.Sogamýri) располагалась между современными Южным и Большим шоссе. Как и примыкавшее к ней с запада Северное болото (Norðurmýri, место действия романа «Трясина»), осушена, на ее месте жилые районы.


[Закрыть]Симон всегда отставал от Грима шагов на четыре-пять, специально, Грим же не говорил ему ни слова и вообще не обращал на него внимания, будто его и нет вовсе, пока не наступала пора нагрузить мальчишку провизией. А тогда он уже гнал его домой. Обратная дорога занимала часа три-четыре, в зависимости от того, сколько груза взваливалось на плечи Симона. Иногда Грим оставался в городе и не появлялся на Пригорке несколько дней кряду.

В такие дни в доме царило некое подобие счастья.

Походы в Рейкьявик дали Симону возможность узнать о Гриме нечто неожиданное. Он очень долгое время дивился этому и так до конца и не понял, что тут к чему. Дома Грим был молчалив, раздражителен и чуть что поднимал на родных руку. Не терпел, когда к нему обращались первыми. Когда сам раскрывал рот, оттуда изрыгались ругательства и оскорбления, он только и делал, что унижал детей и жену; требовал, чтобы ему прислуживали так и сяк, и горе тому, кто осмелится что-то сделать поперек его воли. В общении же с другими людьми казалось, будто чудовище сбрасывает шкуру и обращается почти что в человека. В первый свой поход с Гримом в город Симон ожидал, что Грим будет вести себя так же, как дома, станет оскорблять любого встречного, а там и до кулаков дело дойдет. Симон очень боялся, что именно так и будет, – но ничего подобного! Все было с точностью до наоборот. Внезапно выяснилось, что Грим мечтает только об одном – как бы сделать другим приятное! С торговцами разговаривает вежливо, кланяется, встает, когда в контору входят люди, обращается ко всем на «вы». Даже улыбается! Жмет всем руку. Если на улице встречались знакомые, Грим говорил с ними и смеялся живым, громким смехом, а не этим ужасным, сухим, шипящим, угрожающим, какой Симон слышал от него, когда тот спускал с мамы семь шкур. Знакомые порой заводили речь о Симоне, и тогда Грим гладил его по голове и говорил, мол, да, этот паренек – мой сын, смотрите, какой большой вырос! Когда это случилось в первый раз, Симон от неожиданности отскочил назад, думая, что тот собирается его бить. Грим тогда обратил все в шутку.

Симону потребовалось немало времени, чтобы сжиться с этой непонятной двуличностью Грима. У Грима, оказывается, есть второе лицо, совершенно Симону незнакомое! Он не мог понять, как это Гриму удается быть одним дома и совсем другим – за порогом. Он не мог понять, как это так выходит, что за порогом Грим стелется перед всеми ковриком, что за порогом он всем и всеми доволен, что он кланяется, обращается к людям на «вы», в то время как на самом деле – Симон это хорошо знал – Грим властвует над всем миром без остатка, повелевает жизнью и смертью и мощь его не ведает пределов. Как так выходит и зачем он это делает? Симон спросил маму, но она только устало покачала головой и наказала ему, в тысячный раз, бояться Грима, как огня. Тщательно следить за тем, как бы его не разозлить. Ибо если его разозлить, всегда происходило одно и то же. И причина – плохое поведение Симона, Томаса или Миккелины или же что-нибудь, что случилось дома, пока Грим отсутствовал – не играла никакой роли. Если Грим вскипал, ошпаривало всегда одного человека – маму.

Между побоями могли проходить недели и месяцы, целый год он мог не поднимать на нее руку – но затишье всегда оканчивалось бурей, и частенько перерывы были куда короче, пара дней, неделя. Бил он ее тоже по-разному. Когда просто даст пощечину ни с того ни с сего, когда от ярости полностью сбросит человеческий облик, швырнет маму на пол и охаживает ногами до умопомрачения.

И дело было не только в физическом насилии. Мара, что топтала семью денно и нощно, вдобавок умела говорить. И слова ее были – что удар по лицу поленом, что хлыстом с оттяжкой по коже. Как он только не называл Миккелину, умственно отсталую, недоразвитую уродку. Каких только гадких насмешек не слышал от него Томас – особенно по тому поводу, что мальчик так и не научился оставлять по ночам постель сухой. Получал свою долю и Симон, тунеядец и сопляк. А уж мама удостаивалась таких слов, что Томас и сестра затыкали уши, если могли.

Гриму было плевать, что дети своими глазами видят, как он обращается с мамой, все равно, что они своими ушами слышат, как он метает в нее не слова даже, а заточенные ножи.

Что же до времен затишья, то Грим вел себя так, словно в доме, кроме него самого, никого и нет. Не замечал их, обходил стороной. Изредка играл с сыновьями в карты, порой даже позволял Томасу выигрывать. Иногда, по воскресеньям, они отправлялись гулять в Рейкьявик, и он покупал мальчикам сласти. Совсем изредка на прогулку брали даже Миккелину, и в такие дни Грим договаривался с водителем угольного грузовика, и тот подвозил их до города – чтобы братьям не тащить сестру с собой через холмы. Во время этих поездок – какие они были редкие! – Симону казалось, что его отец почти похож на человека. Почти похож на отца.

Но даже в те немногие моменты, когда Симон видел в отце человека, а не мучителя и палача, тот все равно казался ему странным, непонятным. Однажды он сидел за столом на кухне, пил кофе и смотрел, как Томас во что-то играет на полу. И вдруг погладил по столу ладонью и велел Симону, который как раз собирался выскользнуть из кухни, налить ему еще кофе. Симон взял в руки кофейник и чашку, и тут Грим произнес:

– Как подумаю об этом, так сил моих нет, как я зол. Как я зол.

Симон замер.

– Так зол, так зол… – сказал он и снова погладил стол.

Симон поставил кофейник обратно на конфорку, протянул отцу чашку и стал тихонько отступать.

– Вот Томас играет себе на полу, – продолжил Грим. – Сил моих нет на это смотреть, так я зол. Ведь едва ли мне было больше лет, чем ему.

Симон никогда не представлял себе отца моложе, чем он был сейчас, никогда даже не задумывался, что отец когда-то был кем-то другим. И вдруг он утверждает, что был таким же ребенком, как Томас и Симон. Симон понял: отец ни с того ни с сего показал ему еще одну личину, какой он прежде не видел.

– Вы же друзья, вы с Томасом, так?

Симон кивнул.

– Нет, скажи, вы друзья? – повторил он.

Симон ответил, да, друзья. Отец все сидел и гладил стол ладонью.

– Мы тоже были друзья.

Грим помолчал.

– Была одна женщина, – продолжил он. – Меня отправили к ней жить. Мне было столько же, сколько Томасу. Много лет назад.

Еще помолчал.

– И еще был ее муж.

Перестал гладить стол и сжал руку в кулак.

– Сволочь. Мерзкая, гадкая тварь. Подонок, каких свет не видывал.

Симон сделал еще пару шагов назад. Потом ему показалось, будто отец снова успокоился.

– Я и сам не понимаю, почему так, – сказал Грим. – И ничего не могу с этим поделать.

Он допил кофе, встал из-за стола и скрылся в спальне, затворив за собой дверь. Но по дороге схватил Томаса за шкирку и унес с собой.

С годами Симон все больше убеждал себя, что несет ответственность за происходящее. Подросший, окрепший, он все сильнее чувствовал: мама – не та, что раньше. Она изменялась не так внезапно, как Грим, когда тот вдруг чудом, как по мановению волшебной палочки, превращался почти что в человека. Совсем наоборот. Мама менялась очень медленно, очень незаметно, это длилось очень долго, много-много лет, но от глаз Симона не укрылись некоторые признаки. Не всякий бы заметил, но у Симона на такие вещи нюх. И Симон знал, что эти изменения опасны для мамы, не менее опасны, чем даже сам Грим, и что ему, Симону, предстоит вмешаться прежде, чем дело зайдет слишком далеко. Каким-то неизъяснимым образом он чувствовал, что обязан будет вмешаться. Миккелина слишком слаба, а Томас слишком маленький. Только он один, Симон, может спасти маму.

Симон не очень понимал, что такое в маме меняется и что все это значит и чем грозит, но чем дальше, тем сильнее он чувствовал, что все меняется. Груз на его плечах делался все тяжелее, особенно начиная с того дня, как Миккелина произнесла первые слова. Мама была так этому рада, и словно чудом мрак, окутывавший ее, развеялся. Мама стала улыбаться, все время прижимала Миккелину к себе, а с ней и обоих мальчиков, и следующие месяцы учила Миккелину говорить и радовалась каждому новому шагу дочки.

Но не прошло слишком много времени, как мрак вернулся и окутал ее еще плотнее, чем раньше. Порой, вычистив весь дом до блеска, не оставив нигде ни пылинки, она усаживалась на кровать в спальне и смотрела прямо перед собой, часами, неподвижно. Сидела прямо, не говоря ни слова, с полузакрытыми глазами и выражением отчаяния на лице, выражением бесконечной печали, бесконечного, неизбывного одиночества в этом мире. Однажды, когда Грим ударил ее по лицу и вышел вон, хлопнув дверью, Симон пришел к маме приласкать ее. Мама стояла, зажав в правой руке тяжелый кухонный нож, а левую руку держала ладонью вверх и аккуратно проводила лезвием ножа по запястью. Заметив сына, она улыбнулась – едва-едва, уголками рта – и убрала нож в ящик.

– Что ты делала с ножом? – спросил Симон.

– Проверяла, хорошо ли он заточен. Ты же знаешь, он не терпит тупых ножей.

– Он совсем другой в городе, – сказал Симон. – Там он не плохой.

– Я знаю.

– Там он всем доволен и смеется.

– Да-да.

– Почему он не такой дома? С нами?

– Я не знаю.

– Почему он такой плохой дома?

– Не знаю. Ему тяжело.

– Я хочу, чтобы он был другой. Я хочу, чтобы он умер.

Мама строго посмотрела на сына:

– Ты чего, дорогой мой?! Не смей говорить так, как он. Не смей даже думать ни о чем подобном! Ты не такой, как он, никогда не будешь таким, как он. Ни ты, ни Томас. Никогда! Понял меня?! Я тебе запрещаю думать об этом! Не смей.

Симон не отрывал от мамы глаз.

– Расскажи мне про папу Миккелины, – сказал он.

Симон иногда слышал, как она разговаривает об этом с Миккелиной, воображал себе, каким бы мог быть ее мир, если бы папа сестренки не умер. Воображал себе, что он – сын этого человека, воображал, как бы он жил с ним, в семье, где отец – не кровожадное чудище из ночных кошмаров, а друг и товарищ, который любит и заботится о своих детях.

– Он умер, – ответила мама, и Симону показалась, что она очень зла на покойного. – И не будем больше об этом.

– Но он был другой, – сказал Симон. – И ты была бы другой.

– Если бы он не утонул? Если бы Миккелина не заболела? Если бы я никогда не встретила твоего отца? Какой прок от всех этих мыслей?

– Ну почему он такой плохой?

Он много раз спрашивал ее об этом, и иногда она объясняла, а иногда молчала, словно сама искала ответ на этот вопрос многие годы и так ничего и не нашла. Она смотрела перед собой, словно Симона и нет рядом, словно она – одна посреди вселенной и говорит лишь с собой, печальная, усталая, словно она в миллионе миль отсюда, словно бы ничто – ни слова, ни дела – не имеют никакого смысла, не могут ничего изменить.

– Я не знаю. Я знаю только, что мы тут ни при чем. Мы ни в чем не виноваты. Это все – его личные дела. Я сначала винила себя. Все искала – может, я правда сделала что-то не так, и оттого-то он и разозлился. Найдя, как мне казалось, ответ, я пыталась измениться. Но я никогда не была уверена, что нашла правильный ответ, а там стало понятно, что ему все равно, как и что я делаю. Я давно бросила винить себя, и я хочу, чтобы и ты, и Томас, и Миккелина выучили назубок – вы тут тоже ни при чем, вы не виноваты в том, как он с нами обращается. Даже когда он ругает вас, орет на вас, издевается – это не ваша вина. Вы ни при чем.

Она заглянула Симону в глаза:

– Он – тряпка. У него во всем мире есть единственная власть – над нами. Он ни за что никому не позволит ее у себя отобрать. Никогда от нее не откажется.

Симон перевел взгляд на ящик, в который мама убрала нож.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Нет.

– Что ты делала с ножом?

– Я тебе уже сказала. Проверяла, хорошо ли он наточен. Он любит, чтобы ножи были острые, что твой дьявол.

Симон простил маму за эту ложь. Он знал, что она, как всегда, старалась защитить его, уберечь от опасности, уберечь, насколько возможно, от самого плохого, что было в их жизни.

Вечером вернулся Грим, как обычно грязный как черт после работы с углем, но в необычно приподнятом настроении, и завел с мамой разговор об одной истории, которую ему рассказали в Рейкьявике. Сел на стул на кухне, потребовал кофе и сказал, что на работе зашла речь о ней. Грим не очень понял, как так получилось, но почему-то его приятели на работе завели речь о ней и договорились вот до чего – они совершенно уверены, она – одна их этих, из светопреставленцев. Которых наделали целую армию в газовом пузыре.

Она повернулась к Гриму спиной, налила кофе и не проронила в ответ ни слова. Симон сидел за столом, Томас и Миккелина гуляли на улице.

– В мерзком вонючем пузыре, чтоб я лопнул! В баллоне с газом!

И Грим расхохотался своим страшным, хриплым, пробирающим до костей смехом. Он порой отхаркивал что-то черное – неудивительно, целые дни напролет проводит в кузове грузовика с углем. Черные круги вокруг глаз, рта и ушей.

– Вот откуда ты взялась! Свальный грех в ночь светопреставления! В сраном газовом пузыре! – взревел он.

– Это неправда, – сказала она сухо.

Симон вздрогнул – никогда еще на его памяти она не осмеливалась перечить Гриму. Симон в ужасе поднял на маму глаза; ему показалось, что по спине течет холодный пот и он весь в мурашках.

– В газовом пузыре всю ночь еблось полгорода, потому что люди решили, что наступает конец света и все можно! И вот так-то ты и появилась на свет, тварь несчастная.

– Это ложь, – сказала она еще решительнее, чем раньше, но не поднимая глаз на Грима – смотрела вниз, в раковину с посудой. Опустила голову еще ниже на грудь и расправила плечи, словно пряча голову между ними.

Грим перестал ржать.

– Ты хочешь сказать, я лгу?

– Нет, – ответила она, – но это неправда. Это недоразумение.

Грим встал во весь рост.

– Это недоразумение, – повторил он за мамой, передразнивая ее.

– Я отлично знаю, когда Пузырь построили. Я родилась задолго до того.

– А мне еще не то рассказали! Мне еще рассказали, что мать твоя была шлюха, а папаша – алкаш и они выкинули тебя на помойку, когда ты появилась на свет.

Симон заметил, что ящик с ножами открыт и мама пристально разглядывает тот самый нож, самый большой. Тут и мама заметила, что Симон на нее смотрит. И посмотрела на Симона. А потом – снова на нож. И Симон понял – она готова. Ей хватит духу пустить его в ход.

12

Вместо старого полицейского тента Скарпхедин установил новый, белый, над всей территорией раскопок. Войдя внутрь, Эрленд сразу понял, что работы движутся со скоростью улитки, если не медленнее. Обработана площадь около десяти квадратных метров. Найденная им рука торчит из земли, как и раньше, рядом с ней копошатся два человека, стоя на коленях. В руках по кисточке и совку, ими они сметают землю вокруг костей и, рассмотрев ее, выкидывают в ящик поблизости.

– Вам не кажется, что это все чересчур тщательно? – спросил Эрленд подошедшего поздороваться Скарпхедина. – Так вы никогда не закончите.

– В лексиконе археологов, мон шер, нет такого слова – «чересчур», – со значением и гордостью за свой персонал, четко выполняющий его указания, пробасил Скарпхедин. – Уж вы-то должны это понимать, ан масс.

– У меня такое подозрение, что вы тут затеяли испытательный полигон.

– Какой еще полигон?

– По-моему, вы решили здесь устроить стажировку для студентов-археологов. Это же ваши студенты, я не прав?

– Эрленд, да послушайте же вы меня. Мы так всегда работаем, вот так вот тщательно, ву компрене? Никаких других подходов у археологов просто нет.

– Впрочем, торопиться особенно некуда, – признался Эрленд.

– Это и так понятно, – сказал Скарпхедин, облизав губы.

У, какие у него клыки!

– Наш патологоанатом в отпуске в Испании. Мы ожидаем его через несколько дней. Так что у нас еще есть время до его приезда.

– Все-таки, кто у нас тут лежит, в смысле пола и возраста? – спросила Элинборг.

– Мы пока не можем ничего сказать, мужчина это или женщина, молодой человек или старый, – ответил Скарпхедин. – Это, конечно, не наш профиль, по-хорошему, но мне кажется, никаких сомнений быть не может – здесь было убийство.

– Как скажете, есть ли вероятность, что закопанный – на самом деле молодая беременная женщина? – спросил Эрленд.

– Мы вскоре сможем дать ответ на этот вопрос, – сказал Скарпхедин.

– Вскоре? – фыркнул Эрленд. – Шутить изволите. С вашей технологией вы тут провозитесь до второго пришествия.

– Терпение, мон шер, терпение. Ву компрене? Наберитесь терпения, Эрленд. От терпения человечеству большая польза.

Эрленд хотел было красочно изложить, куда именно Скарпхедин может запихнуть человечество вместе с пользой, но тут его неожиданно перебила Элинборг:

– Убийство вовсе не обязательно совершили на этом месте.

Она хорошо запомнила вчерашние речи Сигурда Оли. Коллега был вне себя от ярости, что Эрленд послал его в подвал, и высказал все, что думает по поводу первоначальной гипотезы босса. Вот ведь вбил себе в голову, что закопанный жил именно тут, на Пригорке, в одном из летних домиков! Но ведь это же полный абсурд, искать какой-то дом, который когда-то стоял неподалеку, да и людей, которые то ли жили там, то ли нет. Кто сказал, что это так? Сигурд Оли, конечно, подождал, пока Эрленд уедет к дочери в больницу, прежде чем изложить свой взгляд на дело, но Элинборг решила подкинуть Эрленду его мысль и посмотреть, что будет.

– Ведь его могли убить, например, в Западном квартале, [36]36
  Западный квартал( исл.Vesturbær) – район Рейкьявика к западу от Южной улицы (Suðurgata), на противоположном Ямному пригорку конце города.


[Закрыть]а потом привезти сюда и закопать, – продолжила она. – Ниоткуда же не следует, что его убили именно тут, на Пригорке. Мы обсуждали это с Сигурдом Оли вчера.

Эрленд засунул руки поглубже в карманы и вытащил оттуда зажигалку и пачку сигарет. Скарпхедин аж ахнул.

– Не смейте курить в палатке! Что за манеры! – взревел археолог.

– Ну, мы тогда пошли, – сказал Эрленд, – а то еще ненароком лишим девственности ваши раскопки.

Они с Элинборг вышли вон, Эрленд закурил.

– Вы с Сигурдом Оли, конечно, кругом правы, – сказал он. – Совершенно ниоткуда не следует, что убийство, если мы вообще имеем дело с убийством, было совершено в непосредственной близости от захоронения. На мой взгляд, – продолжил он, вдыхая и выдыхая сигаретный дым, – можно сформулировать три равновероятных версии. Первая – в земле лежит невеста Беньямина Кнудсена, беременная и, согласно слухам, покончившая с собой. Он ее по какой-то причине убил, может, как ты говоришь, из ревности, и закопал близ своего летнего домика. Только после этого его замучила совесть, и он не смог больше жить. Вторая – жмурика нашего укокошили в Рейкьявике, или в Плавниковом заливе, [37]37
  Плавниковый залив,Кевлавик ( исл.Keflavik) – залив и одноименный город примерно в 50 км к юго-западу от Рейкьявика.


[Закрыть]или, наоборот, на Пашневом мысу, [38]38
  Пашневый мыс( исл.Akranes) – мыс и одноименный город примерно в 50 км к северу от Рейкьявика, на северном берегу Китового фьорда, у подножия Пашневой горы (Akrafjall).


[Закрыть]в общем, где-то в окрестностях столицы, привезли сюда и закопали, подальше от любопытных глаз. И третья – тут на Пригорке жила какая-то семья, и они совершили убийство и закопали жертву прямо у себя на заднем дворе, потому что других вариантов у них не имелось. Возможно, это был какой-то путешественник, там, гость или кто-нибудь из британцев, которые появились тут во время войны и построили в округе казармы и склады, или из американцев, которые их сменили. А может, и вовсе жертва – член этой самой семьи.

Эрленд бросил окурок на землю и раздавил ногой.

– Лично мне кажется, что последняя версия и есть правильная. Ну вот такое у меня чувство, лучше я тебе и не объясню. Самая простая версия, конечно, что это Беньяминова зазноба – но тут нам потребуется ДНК, иначе мы ничего не докажем. В случае второй версии мы оказываемся в затруднении – слишком уж много дел о пропаже без вести придется перевернуть, считай, весь Мыс Дымов [39]39
  Мыс Дымов( исл.Reykjanes) – крупный мыс, юго-западная оконечность Исландии. На нем располагаются международный аэропорт, курорт Голубая лагуна (Bláa lónið), целый ряд других городков и сама столичная агломерация.


[Закрыть]наш, а это самая густонаселенная часть острова. Да и было это сто лет назад. Если мы и правда имеем дело со второй версией, то мне не нравятся наши перспективы.

– А что, если вместе со жмуриком мы найдем скелет маленького ребенка? По-моему, это будет ответ на вопрос, нет? – спросила Элинборг.

– Как я и говорю, это было бы самое простое. У нас что-нибудь есть железное в связи с этой беременностью?

– В смысле?

– Ну, какие-нибудь свидетельства, документы?

– В смысле, ты думаешь, Беньямин лгал и она вовсе не была беременна?

– Представления не имею. Может, она и была беременна, да только не его усилиями.

– То есть гуляла налево?

– Мы вот так и будем блуждать в трех соснах, пока наши друзья археологи не выкопают нам нашего жмурика.

– Любопытно, что все-таки случилось с ней, с жертвой, я имею в виду? – задумчиво произнесла Элинборг, вспоминая, как выглядит в земле скелет.

– Может, она это заслужила, – брякнул Эрленд.

– А?

– Я имею в виду, жертва. Я бы, признаться, хотел на это надеяться. Будет неплохо, если окажется, что невинной овечкой наш жмурик не был.

Он подумал о Еве Линд. Вот она – заслужила лежать сейчас меж жизнью и смертью в отделении интенсивной терапии? Или это он виноват? Или это кто-то другой виноват? Или все-таки никто не виноват, кроме нее самой? Может, все-таки она сама виновата в том, что и как случилось? Может, все-таки она сама отвечает за свою уродскую жизнь, за бродяжничество и за наркоту, черт ее дери? Или же Эрленд тоже за это отвечает в какой-то мере? Она, кстати, имела на сей счет вполне определенное мнение и неоднократно ему об этом факте сообщала, особенно когда ей казалось, что у папочки у самого рыльце в пушку.

– Как ты посмел нас бросить!!! – орала она как-то раз на него. – Презираешь меня, держишь за низшую расу, а сам-то каков! Ты ничуть не лучше меня. Ты такой же ни на что не годный кусок говна!

– Кто тебе сказал, что я тебя презираю? Что за чушь! – возразил он, но она его не слушала.

– Тоже мне выискался, смотрит на всех, словно окружающие – мразь и дерьмо! – разорялась Ева. – Словно он – лучше других! Важнее! Важнее меня! Словно он умнее меня, словно он лучше меня! Словно он лучше меня, мамы и Синдри! Бросил нас, свинья такая, и считает, что он в белых брюках, мы ему не ровня! Словно он, блин, понимаешь, Всемогущий, блядь, ебаный Господь Бог!

– Я пытался…

– Хера лысого ты пытался!!! Чего ты пытался? Ни хуя ты не пытался! Пытался он, гандон сраный! Свалил, сбежал, как сраный гандон!

– Я никогда не смотрел на тебя сверху вниз, – пытался Эрленд урезонить Еву. – Это чушь. Я не понимаю, почему ты так говоришь.

– Ага, щас! Именно что всегда презирал меня. Поэтому и сбежал, как трус. Потому что мы такие обыкновенные, такие скучные и неинтересные. Настолько невыносимо скучные, что твоя рафинированная душонка не выдержала. Ты у мамы спроси! Она все-все знает. Она всегда говорила, что во всем ты один виноват. Во всем, во всем. Ты один. Например, ты виноват в том, как я живу. Как тебе это, господин Всемогущий ебаный в уши Господь Бог?!!

– Мама тебя обманывает. Все было совсем не так. Она просто зла на меня и обижена…

– Обижена она на него, понимаешь! Нет, вы только его послушайте! Зла она на него, видишь ли! Если бы ты только знал, КАК она на тебя зла! Как она тебя ненавидит! До ебаного мозга костей, вот как! А заодно она ненавидит нас, меня с братцем, потому что она-то не виновата в том, что ты ушел, она-то, понимаешь, чиста, блядь, как ебаная Дева Мария!!! Нет, дружок, ЭТО МЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТЫ!!! Я и Синдри. А ты и не догадывался, чертов дурак! Мудило гороховое, урод, тупица…

– Эрленд?

– А?

– Что-то не так?

– Нет, все хорошо, все в порядке.

– Я собираюсь заглянуть к дочери Роберта.

Элинборг махала у него руками перед лицом, казалось, босс в трансе.

– А ты куда, в британское посольство?

– А? Что?

Эрленд тряхнул головой.

– Да-да, давай так и сделаем, – ответил он, думая о своем. – Да-да, так и поступим. И вот еще, Элинборг…

– Что?

– Вызови-ка сюда врача еще раз, пусть посмотрит на скелет, как только они его побольше откопают. Скарпхедин ни черта не смыслит в костях. Он мне все больше напоминает персонажа из сказок братьев Гримм.