Текст книги "О чем молчат мужчины… когда ты рядом"
Автор книги: Армандо Прието Перес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Насчет приударить не знаю. Я хочу трахнуть ее.
– Да ты последний из романтиков. Боюсь, что тебя здесь ждет большое разочарование.
– Почему ты так думаешь?
– Ева очень убедительно отрицала возможность чего-либо подобного. Она сказала, что ты пришел в ее магазин повыпендриваться перед приятелями, но все сложилось не так, как ты задумал… И еще, она не понимает, что нашла в тебе Мануэла. На что та сказала такое, что я не смогу тебе передать, а то ты раздуешься, как индюк…
– Я и без тебя могу себе представить, что она сказала.
– А потом она добавила, что было бы здорово, если бы Ева погуляла с тобой, – заключает Адела, откровенно забавляясь. – Хочу заметить, ты окружил себя не слишком застенчивыми барышнями, которые передают тебя с рук на руки, как sex toy[16]16
Сексуальная игрушка (англ.).
[Закрыть].
– И что ответила Ева? – спрашиваю я заинтересованно.
– Что у нее для этого есть жених. И должна заметить, ей этот разговор был явно не по вкусу, и она сменила тему. Тогда я чуть подергала ручку двери, чтобы предупредить о том, что в ванной кто-то есть, и вышла.
– Они наверняка поняли, что ты все слышала, – упрекнул ее я.
– Ну и пусть. А что я, по-твоему, должна была сделать? Не сидеть же мне в ванной до ночи. Короче, братишка, по-моему, ты в заднице. С этой крошкой ты еще оберешься хлопот.
– Поживем – увидим! – смеюсь я.
Первый сеанс, вытекающий из нашего договора, меньше чем через три недели, в среду, в семь часов вечера. Там и посмотрим, кто из нас sex toy.
Глава 12
Бумага, и много, разной по плотности, зернистости, массе, формату. От тонкого картона для акварелей до белой, тоже тонкой, как пакеты из-под хлеба. Два или три куска картона на подложку, а поверх кусок мольтона, чтобы бумага не соскальзывала. Губка и обыкновенная тряпка. Темные чернила, тонкие волосяные кисти.
– Они из волоса куницы, не переживай, – уточняю я, обращаясь к хорьку.
Зверек обиженно глядит на меня, не понимая, почему я снаружи клетки, а он внутри.
Явившись три часа назад в мастерскую, я нашел его чуть ли не наполовину выбравшимся из большой металлической клетки.
– В этом металле нет цинка, – первое, что сказал мне Лео, поднимаясь навстречу. – Хорьки его не переносят.
Лео просидел целую неделю в Интернете, и теперь он большой специалист по уходу за хорьками. И по тому, как делать покупки в Сети. Кроме этого металлического катафалка, он приобрел мясо, пару яблок, мешок странного вещества, похожего на опилки (это гранулированная смесь специально для хорьков, объяснил он, для сбалансированного питания), и еще нечто, напоминающее дохлую мохнатую мышь на веревочке.
– Мне стало скучно, – оправдывается он, – поэтому я пошел и купил понемножку всего, что может пригодиться.
– Раз уж у тебя так много свободного времени, почему бы тебе не навести здесь порядок? – спрашиваю я, кивая на разбросанные повсюду остатки его вчерашнего ужина.
Я понимаю, что похож сейчас на ехидную домохозяйку, но как обойтись без нотаций: Лео сводит меня с ума. Выпивает стакан вина – и оставляет стакан на столе. Прочтет газету – бросает ее на пол и забывает о ее существовании. Сидит в окружении стаканов, пепельниц, полных окурков и, вместо того чтобы убраться, лезет в Интернет изучать хорьковедение.
– Это можешь сделать и ты, – закрывает он тему нетерпеливым жестом. – Ты лучше скажи, хорек привит?
– Мне-то откуда знать? Об этом нужно спрашивать у его хозяйки.
– А разве не ты его хозяйка?
– Нет. Ева.
– Хочешь сказать, что, как только ты прекратишь трахать ее, она заберет его отсюда? – Лео морщится, словно от зубной боли.
Неужели он уже успел так привязаться к хорьку?
Упоминание о Еве задевает меня. Не знаю почему. И я отвечаю довольно резко:
– Понятия не имею, Лео. Меня больше волнует, как мне работать с этой клеткой посреди мастерской.
– Но сейчас почти пять часов, слишком прохладно, чтобы держать зверька на улице. Хорьки чувствуют себя комфортно при двадцати градусах. Ты плохо поступил, оставив его здесь вчера вечером. Сегодня утром я нашел его свернувшимся в клубок в уголке дивана. Мастерская тоже не самое теплое место, – говорит он и кивает на горящую печь.
– Ты затопил печь специально для хорька?
– А ты хочешь, чтобы он заболел? – взрывается мой друг. – И прекрати называть его хорьком! У него что, имени нет?
– Есть. Его зовут Да Винчи.
– Какое дурацкое имя.
– Это, если тебе не известно, имя одного гения.
– Ты правда чокнутый.
Между прочим, когда чуть позже я попрошу Лео отнести хорька к себе в квартиру, чтобы я мог спокойно побыть с Евой, он откажется, объяснив это тем, что от хорька воняет. Сам Лео, как я уже говорил, редкостный грязнуля и неряха, но терпеть не может дурных запахов, – комбинация, неподвластная моему разумению. Я не особо и настаивал, потому что, увидев зверька, Ева могла бы убедиться в том, что он чувствует себя отлично и что я соблюдаю свою часть договора. Намного раньше, чем пришла ее очередь соблюдать свою.
Я вижу, как она цепенеет под моим внимательным взглядом и с вызовом вскидывает голову.
– У меня блестящая идея, Да Винчи… а может, и не очень. – Я подхожу и наклоняюсь над клеткой.
Хорек, с надеждой глянув на меня, начинает бегать по ней из стороны в сторону, просовывая мордочку между прутьями. Он меня убедил? Я собираюсь выпустить его из клетки? Он явно недоволен тем, что его заперли в ней, это легко читается в его глазенках. Он думает, что, если я выпущу его, мы сможем вместе устроить много чего: поиграть в прятки или догонялки, покусать друг друга…
– Нет, Да Винчи, мы не можем сейчас поиграть, скоро явится гостья, – напоминаю я ему. Но он не видит в этом проблемы. Мы можем сделать это все втроем: бегать, прятаться и кусаться – он, я и гостья.
– Я не могу рисовать, когда ты прыгаешь на людей и кусаешь их. Мне предстоит очень серьезная работа, – объясняю я ему.
Да Винчи мне явно не верит. И его вины в этом нет.
Так или иначе, я должен решить, что с ним делать, не могу же я держать его все время в клетке. Не выношу вида зверья за решеткой.
Мною овладевает какая-то многовековая тоска.
Я встаю и стряхиваю пыль со своих брюк из синего льна. В мастерской и впрямь не очень чисто, но для того, чтобы рисовать, я должен чувствовать себя удобно. Легкие брюки и майка – моя обычная рабочая одежда. И босые ноги. Элегантные брюки на мне вовсе не потому, что должна прийти Ева или что-то в таком духе. Это просто брюки для работы. Не самые плохие из тех, что у меня есть, согласен, но все же рабочие.
Я хочу уловить ту ускользающую грацию, какую уже неоднократно угадывал в чистых линиях и движениях Евы.
Я поднимаю глаза и вижу Еву. Держась за ручку двери, она смотрит на меня сквозь стекло. Должно быть, входная дверь нашего жилища, ведущая в оба внутренних дворика, была открыта, и она пришла прямо в мастерскую, а не поднялась по лестнице в квартиру Лео. Неужели спросила дорогу у Мануэлы? Надеюсь, нет. Эта мысль изумляет меня: в обычных условиях то, что одна инструктирует другую, воспринималось бы довольно забавно. А впрочем, чем эта ситуация необычна? Тем, что тебе нужно сконцентрироваться на работе, напоминаю я сам себе. Я хочу уловить ту ускользающую грацию, какую уже неоднократно угадывал в чистых линиях и движениях Евы.
Она стоит на фоне низких строений из красного кирпича, и ее кудрявые волосы отливают рыжим, как на картинах Тициана. Она опускает глаза и видит за моей спиной хорька. Ее лицо как бы освещается изнутри, и она решительно открывает дверь, бросается к клетке и, даже не поздоровавшись со мной, опускается перед ней на колени.
– Лаки, как поживаешь? – Она просовывает палец сквозь прутья и дотрагивается до носа зверька.
– Его зовут Да Винчи, – напоминаю я ей.
– Мне кажется, ему здесь хорошо, – обращается она ко мне. – Спасибо. Ой, ты накупил ему кучу вещей!
Она обводит взглядом тяжелую керамическую чашку с едой, капельную поилку, шерстяную мышь, набитый сеном ящик-спальню и ящик-туалет и, наконец, маленький гамак, который Лео привязал к одной из стенок клетки. Я спросил тогда, нет ли у него температуры, но теперь, думаю, надо не забыть поблагодарить его за то, что не дал мне ударить в грязь лицом.
– Какой симпатичный гамачок, – говорит Ева, и ее взгляд, устремленный на меня, теплеет. Затем она опять поворачивается к хорьку. – Смотри, как он забавно распластался по полу! – умиляется она.
Я знаком со зверьком недавно, но уже раскусил этот один из многих его хитрых трюков. Эта поза, сопровождаемая невинным выражением мордочки, означает одно: я нежнейшее создание, как ты можешь удержаться, чтобы не взять меня на руки?
– Я могу взять его на руки? – спрашивает Ева.
Ну конечно. Разве в состоянии это подобие мягкосердечной школьной училки устоять перед распластавшейся зверушкой. Признаться, меня радует ее реакция. Может быть, не такая уж она и зануда, какой хочет казаться.
– Можешь. Как только мы закончим, – отвечаю я строго.
Ее лицо мрачнеет. Она бросает извиняющийся взгляд на Да Винчи, поднимается с колен, отряхивает джинсы и, брезгливо морщась, оглядывает комнату:
– У тебя не слишком чисто… Ладно, тогда начнем. Куда я должна встать?
Я неспешно изучаю ее с головы до ног. На ней потертые джинсы и великоватая ей темно-синяя футболка, легкая, но с длинными рукавами. Хотя я не удивился бы, явись она сюда закованная в латы. Я вижу, как она цепенеет под моим внимательным взглядом и с вызовом вскидывает голову.
– Сначала я скажу, что ты должна снять, – отвечаю я наконец.
– Не поняла! – Ее глаза мечут молнии.
– Не собираешься же ты позировать в таком виде. Или ты думаешь, я намереваюсь рисовать твой плохо сидящий наряд, а не твое тело?
– И что ты хочешь, чтобы я одела? – Она оглядывается в поисках шкафа со сценическими костюмами.
– Ничего. Я хочу только, чтобы ты разделась.
От изумления она широко распахивает глаза. Неужели она правда не ожидала такого?
– Ты с ума сошел? – почти кричит она. – Чтобы я разделась при незнакомом человеке! Даже не думай!
– Дорогая моя, – напоминаю я безжалостно, – ты подписала договор.
– Но там не было написано, что я должна позировать нагишом!
– Там было написано, что я выбираю день и график сеансов, в каком виде и в каких позах ты должна позировать, – цитирую я по памяти. – Я специально перечитал договор сегодня утром, словно предчувствовал, что ты начнешь капризничать.
Не находя аргументов, Ева судорожно ловит воздух ртом. Она явно не желает уступать.
– Или я должен понимать это как то, что ты хочешь разорвать наш договор? – Я смотрю на нее отстраненно и спокойно, будто общаюсь с напуганным зверьком. – Хочешь разорвать его, Ева? – спрашиваю я чуть слышно. – Ты вольна сделать это.
Она бросает на меня испепеляющий взор, и я вижу, что она вот-вот сбежит. Воздух между нами дрожит, на кону два возможных решения и два возможных исхода этой встречи. Я почти физически ощущаю смятение, которое окутывает ее словно облако пара. Нет, она не перебирает варианты. Она мечется между верностью слову, что исповедовала всю жизнь, и сильным манком чего-то неведомого ею до сей поры. Она не может согласиться, но хочет согласиться.
Поэтому убеждает себя, что должна согласиться.
– Но если я разорву договор, ты выбросишь на улицу Лаки, – говорит она.
– Нет, я не выброшу Да Винчи на улицу. Я верну его тебе. Я также подарю тебе эту клетку. И гамак тоже, – отвечаю я шутливым тоном и вижу, как она едва заметно расслабляется.
– И куда я дену эту клетку? – спрашивает она с коротким смешком. – Она займет всю мою гостиную…
Повисает тишина. Она снова смущенно глядит на меня.
В комнате ни звука, и на мгновение мне кажется, что она ушла.
Или прекратила дышать.
Но тут слышится слабый звук расстегиваемой «молнии».
Я улыбаюсь ей.
– Ну, давай, это же не конец света. Позировать обнаженной – нормальное дело. Уже много веков даже самые респектабельные дамы не чурались этого занятия, – успокаиваю ее я, стараясь не думать о тысячах моделей в истории живописи, которых даже с натяжкой трудно было назвать респектабельными дамами. Дух монпарнасской Кики, да прости меня за мое вранье. Оно исключительно для пользы дела.
– А я не могла бы позировать… ну, не знаю… в нижнем белье? – пытается поторговаться она.
Но я не из тех, с кем можно торговаться в этом вопросе.
– Хочешь, я предоставлю тебе альтернативу?
Вижу надежду на ее лице. Напрасную.
– Вместо набросков с обнаженного тела мы сделаем просто эротический рисунок. Ты приспускаешь джинсы и трусики и задираешь майку, а я рисую только то, что открыто.
– Только?! – взрывается она возмущением. – Но это намного хуже, чем быть голой!
Она права.
Я молча наблюдаю, как она судорожно мечется между предложенными вариантами, а затем, решительно ставя точку ее колебаниям, командую:
– Все, хватит терять время. Раздевайся смелее. И иди туда.
Я показываю ей на диван у стены и, отворачиваясь от нее, отхожу к столу. Спиной ощущаю ее растерянность, но не оборачиваюсь. Спокойно беру картонную подложку, лист бумаги, прикрепляю его под зажим, выбираю мягкий уголь.
В комнате ни звука, и на мгновение мне кажется, что она ушла. Или прекратила дышать. Но тут слышится слабый звук расстегиваемой «молнии».
Шорох. Сухой звук падающих на пол джинсов.
Глава 13
– Ложись на диван, – произношу я, стараясь говорить ровным тоном.
У меня много недостатков, но я профессионал. Когда я рисую – я рисую и не прикасаюсь к женщине, которая позирует мне, даже пальцем. Идеальная дистанция – два метра, ее-то я и соблюдаю сейчас, стоя перед столом, в то время как она в смущении смотрит на диван.
Видно, что решиться на все это ей было невыносимо тяжело.
Когда она, минуя меня, идет к дивану, я слышу ее запах. Легкий и сладкий, как от розового бутона, и свежий, как от скошенной травы. Это запрещенный удар.
Запах у Евы правильный, в самую точку. В ней все в гармонии. Я смотрю на ее пропорциональную фигурку с точеными лодыжками, на крепкие ягодицы, отмечаю контраст между немного широковатыми бедрами и тонкой талией, на красивый изгиб спины, узкие круглые плечи, длинную шею, на которую ниспадают локоны, в угасающем свете весеннего вечера они снова каштановые, но с ярким медовым отливом.
Она красива чем-то, чего я еще не в состоянии определить. Это я-то, перерисовавший стольких женщин. В чем своеобразие этого тела, в чем его тонкая гармония?
Солнце садится за нашим неухоженным садиком и за стройкой. Надо торопиться, еще немного, и придется зажечь свет. Она все еще стоит, глядя на диван.
– Ну что ты? Ложись.
– Здесь не очень грязно? – В ее обращенном на меня взоре неуверенность.
– Нет, – отвечаю я. – Не грязно.
Ну, если только совсем немного.
– Давай ложись или ты хочешь остаться тут на всю ночь?
Это ее убеждает. Она садится на диван и смотрит на меня.
– Ложиться как?
– Как хочешь.
Она ложится на спину, вытягивая руки вдоль тела. Поза трупа. Это вызывает у меня улыбку. Она и выглядит окоченелой, будто ее только что вынули из ящика морга.
– Повернись на бок и смотри на книжный шкаф, а не на стену, – командую я.
Я хотел бы подойти к ней ближе и сам уложить ее в нужную позу. И сделал бы это без сомнения в другой ситуации. Но, как я сказал, не в моих привычках притрагиваться к модели, когда она позирует. В данном случае, думаю, это было бы еще… непродуктивно.
– А теперь упри локоть в подлокотник, а голову положи на руку.
Она подчиняется. Не то чтобы эта поза была чем-то интересна для меня, но она привычная и, следовательно, внушит ей доверие. Она ведь никогда не позировала, и я должен дать ей время прийти в себя.
Пока же у нее негнущиеся, сжатые как две палки ноги, стиснутые колени, правая рука подпирает голову, левая прижата к бедру, шея напряжена. В таком состоянии можно делать только рисунки сухожилий.
Когда она, минуя меня, идет к дивану, я слышу ее запах. Легкий и сладкий, как от розового бутона, и свежий, как от скошенной травы. Это запрещенный удар.
Я молча начинаю работать. Сдергиваю лист, вставляю вместо него другой. Отхожу. Меняю уголь на карандаш. Сосредотачиваюсь на ее линиях, пытаюсь уловить их особенности даже в такой нелепой и неудобной позе. Главное придет потом. Пока же займемся формой.
Беру следующий лист. Работаю над деталями. Изящные ступни с длинными пальцами, изгиб кисти, лежащей на бедре, нежная дуга подмышки в пространстве между подлокотником и подушкой, вмятина от локтя, упирающегося в бок.
Она красива чем-то, чего я еще не в состоянии определить. Это я-то, перерисовавший стольких женщин. В чем своеобразие этого тела, в чем его тонкая гармония? Мне никак не удается уловить это. Возможно, еще слишком рано. Я могу схватить лишь детали, фрагменты изящества, упархивающие, словно бабочки. Почти все, что я рисую, бесполезно, но я не позволяю себе думать об этом. Глядя на нее, я полностью концентрируюсь на работе, мои руки летают по бумаге, то и дело меняют инструменты, перебирают возможные вариации.
На часах восемь вечера, теперь она освещена лишь бликами огня в печи, которую Лео разжег до моего прихода. Мне оставалось лишь подкармливать пламя, перед тем как начать работу, чтобы Еве не было холодно. Сейчас и оно угасает. Не прекращая рисовать, я зажигаю лампу в углу. Мой отрывистый пристальный взгляд отмечает, как постепенно ее напряжение спадает. Первыми реагируют на чуть заметные изменения в ее взоре, на малейшее расслабление ее скованных мышц мои пальцы. Наброски фиксируют, как распускается ее тело, как исчезает с рук гусиная кожа, как опускаются и расправляются плечи, как раздвигаются, отлипая друг от друга, колени и, чуть скользнув, принимают более естественное положение.
Со мной такое иногда случается: какая-то идея настолько захватывает меня, что я напрочь забываю о том, где я и что меня окружает.
Теперь она уже не как натянутая струна. Лежа вполоборота ко мне, она будто ожидает чего-то. Таз расслаблен и прижат к спинке дивана, каштановый лобок приоткрыт, ноги ожили, одна слегка откинута, другая слегка согнута. Рука, поддерживавшая голову, сдвинулась назад, на затылок, и локоны рассыпались по кисти и предплечью. Я рисую овальный изгиб локтя и сразу – ее спокойный профиль и глаз, который немного искоса посматривает на меня из-под кудрявых волос.
Теперь, когда она нашла удобную позу и свыклась с собственной обнаженностью, я чувствую на себе ее любопытный взгляд.
Я изучаю ее, но и она изучает меня. Порой она поглядывает на листы бумаги, которые я отбрасываю на стол, перемещаясь вокруг.
Последнее догоревшее полено с треском осыпается в печи, разбрасывая фонтаны искр. Она вздрагивает. До меня доходит, что я мокрый от пота и выжатый как лимон. Я слишком долго стоял слишком близко к огню и слишком быстро двигался по мастерской.
– Сделаем перерыв, – говорю я.
Она опять вздрагивает, словно внезапно вырванная из транса. Кажется, ей неприятно, что ее вывели из этого состояния.
– Перерыв?
– Да. Я выпью рома. Не хочешь?
– Нет, спасибо.
Я иду к шкафу, в котором стоит выпивка, на ходу снимая майку. Мне жарко, а после рома станет еще жарче, но я действительно должен что-то выпить. Мне тоже кажется, что я пробудился от какого-то морока, потребовавшего от меня абсолютной концентрации. Со мной такое иногда случается: какая-то идея настолько захватывает меня, что я напрочь забываю о том, где я и что меня окружает. Я беру один из керамических горшочков, которые теперь уже окончательно заняли у нас место стаканов, и наливаю щедрую дозу рома. Выпиваю все до последней капли и наливаю снова.
– Ты уверена, что не хочешь?
– Нет, не хочу, спасибо. А ты… ты пьешь во время работы?
– Я же не хирург, – отвечаю я.
На самом деле более точным ответом было бы: еще как! Если я рисую обнаженную женщину, крепкий алкоголь – всегда добро пожаловать. Он раскрепощает мое сознание, что позволяет улавливать что-то скрытое прежде. Так что модель, поза, инструмент и алкоголь связаны между собой самым естественным образом. Например, я никогда не пью водку, если работаю углем, только граппу или ром. Водку я пью, лишь когда работаю тонким карандашом или чернильным пером для нанесения мельчайших штрихов, которые, между прочим, совсем и не подходят для прорисовки большинства женских тел. Коньяк помогает в работе с рисунками, требующими вдумчивости и тщательности, но не с отчетливыми, как в случае с виски, а более мягкими, типа набросков Рафаэля. Граппа делает стиль рисунков легкомысленным, придавая им бесстыдства, а позам – фривольности, дерзости и соблазнительности, что, кстати, очень трудно передать с высокой степенью достоверности. А есть еще бренди, итальянский или французский, румынская палинка, бразильская каканья, кубинская агуардьенте… Все это – превосходные сообщники, если хочешь оживить рисунок или соблазнить женщину.
Стоя с полным горшочком рома в руке, я поворачиваюсь к Еве, и меня охватывает озноб. Мне вдруг жутко хочется медленно вылить ром на ее невинное тело и также медленно слизать его.
Стоя с полным горшочком рома в руке, я поворачиваюсь к Еве, и меня охватывает озноб. Мне вдруг жутко хочется медленно вылить ром на ее невинное тело и также медленно слизать его. Она лежит в идеальной для этого позе. Она не встала с дивана, а улеглась еще удобнее, животом вверх, голова на подлокотнике, правая рука откинута назад, полностью открывая взгляду подмышку. Одна нога вытянута, вторая согнута в колене, колено опирается о спинку дивана. Ладонь левой руки прикрывает лобок, два пальца вытянуты почти в эротическом жесте. Явно неосознанном. Непорочность сквозит в каждом сантиметре ее тела. Глаза с несколько мечтательным выражением уставлены в потолок.
– Стоп! – говорю я резко. – Замри так и не двигайся, не шевели ни одной мышцей.
Я придаю голосу властности, чтобы не позволить ей нарушить позу. Она не столь уж оригинальна, но лучшая из того, чего я надеялся добиться сегодня. Она цепенеет и подчиняется. Лишь поворачивает голову, чтобы видеть меня.
Ладно, пусть, не страшно. В таком ракурсе шея немного напряженнее, но и так сойдет.
Я изучаю ее, но и она изучает меня. Порой она поглядывает на листы бумаги, которые я отбрасываю на стол, перемещаясь вокруг.
Я хватаю новый лист и начинаю делать наброски всей фигуры в целом, теперь уже без всякой спешки. Я дольше впитываю взглядом ее телесность, как если бы трогал ее руками. И чувствую, как что-то изменилось в атмосфере мастерской, в которой неожиданно вибрирует особенный свет. И причина явно не в выпитом мною.
И вдруг я понимаю что.
Ее дыхание. Равномерное по принуждению сначала, оно успокоилось. А сейчас внезапно участилось. В абсолютной тишине, нарушаемой только шорохом угля по бумаге, мне удается расслышать его тяжесть. Я вижу, как вздымается ее грудь, как она сглатывает слюну в горле. Ее соски затвердели, она знает это, но не может ослушаться меня и прикрыть их рукой. Чем больше она об этом думает, тем ей труднее скрывать реакцию своего тела. Белейшая кожа пошла пятнами, сначала покраснели щеки, потом грудь. Кисть руки, лежащая на лобке, не шелохнулась, но я уверен, что от нее веет жаром.
Я глубоко вздыхаю и пытаюсь сосредоточиться на линиях ее тела. Но линии в эту секунду уже кричат: иди и возьми меня!
Я жду, что она отведет взгляд к потолку, пытаясь овладеть собой, но она удивляет меня тем, что не делает этого. Ее глаза не только следят за движениями моей порхающей над листом руки, но и скользят по моему лицу и телу. Мы вновь захвачены этим танцем взглядов, и она, как своенравная танцовщица танго, выписывает фигуры и, не отрицая моей доминирующей роли в танце, ломает его схему, в которой я пытаюсь удержать ее. Мне становится трудно концентрироваться на работе, трудно удерживать себя от того, чтобы не нарушить пресловутую двухметровую дистанцию. Я глубоко вздыхаю и пытаюсь сосредоточиться на линиях ее тела. Но линии в эту секунду уже кричат: иди и возьми меня!
И вновь я чувствую эротическое напряжение, подобное тому, что возникло между нами той ночью на мосту и вчера в ее магазине. Это пытка для обоих, я это ясно осознаю. Если я сейчас преодолею эти два шага до дивана и наклонюсь к ней, я смогу получить все, что хочу. Взять эту мягкую плоть, преподносимую моим рукам, как она преподносится моим глазам.
Ее глаза затуманены желанием, приоткрытые губы умоляют меня прервать ее муку и поцеловать их. Если бы я положил свои пальцы туда, где сейчас находятся ее, я нашел бы ее влажной и готовой принять меня. Мысль об этом губительна для меня. Я чувствую, как нарастает напряжение, как возбуждение переполняет пах и от притока крови идет кругом голова.
Я отшвыриваю бумагу и сжимаю голову руками.
– Хватит, – хриплю я, и это слово звучит в моих устах как ругательство. – На сегодня хватит.
Я выдыхаю и спешу налить еще рома. Сейчас мне это необходимо, как никогда. И еще мне хочется, чтобы она прекратила смотреть на меня и немедленно оделась.
Я слышу, как она садится на диване.
– Хватит? Ты закончил? – спрашивает она с легким налетом разочарования.
– На сегодня да. Продолжим в следующую среду. В это же время.
Едва я произношу эту фразу, как сознаю, что совершил ошибку. Следующая среда кажется мне бесконечно далекой.
– В среду?
По тому, как она произносит это слово, я понимаю, что и ей тоже этот день кажется очень далеким. Она сказала среда, как говорят космос. Такие же абстрактные понятия. Всего пару минут назад ее единственной мыслью было здесь и сейчас.
Она встает и идет к своей одежде. Пока она одевается, я стою и смотрю во двор сквозь стеклянную дверь. Над городом темное звездное небо.
И тут я хватаю ее за руку, притягиваю к себе и целую. Это не тот легкий поцелуй, подобный вчерашнему, не поцелуй в шутку. Я овладеваю ее губами с силой, почти с яростью.
Сейчас всего лишь половина десятого, она уйдет, и я должен буду придумать, чем занять себя. Может, пойти в кино? Я обвожу взглядом разбросанные по столу листы бумаги и понимаю, что ни в какое кино я не пойду. Я останусь здесь изучать это тело, запечатленное в моих набросках, и искать в них то неуловимое движение, какое, не уверен, существует ли вообще. К счастью, бутылка с ромом почти полна.
Ева закончила одеваться, и я настигаю ее у самой двери.
Внимательно смотрю на нее и ловлю себя на мысли, что мне не хочется, чтобы она уходила. А с другой стороны, понимаю, что мне надо побыть одному.
– Ты доволен? Надеюсь, была тебе полезна, – говорит она, чтобы прервать молчание.
– Да-да, конечно.
Нелепое слово полезна звучит абсолютно ни к месту.
– Рисование – процесс долгий, невозможно добиться результата за один сеанс… Ты не хотела бы перед уходом немного побаловать Да Винчи?
– Ах да… Да Винчи!
С виноватым видом Ева смотрит на клетку. Она совсем о нем забыла, констатирую я с удовлетворением, и наклоняюсь, чтобы выпустить моего бедного дружка на волю. Зверек вылетает из клетки, смотрит на меня, на нее, потом делает правильный выбор. Вскарабкавшись вверх по моей ноге, он сворачивается у меня на руках, не обращая внимания на Еву.
– Он предпочитает меня, – замечаю я. – У этого хорька прекрасный вкус.
– Неблагодарный ублюдок! – восклицает она, обращаясь к Да Винчи, по крайней мере, я так думаю, что это относится к нему. – И это после всего, что мне пришлось вынести ради тебя!
Но я прекрасно знаю, ей понравилось то, что пришлось вынести. Я не реагирую на ее слова, я чувствую себя пауком у ткацкого станка, плетущим свою паутину. Лети сюда, прекрасная бабочка. Ближе, еще ближе.
– Ну, раз ты не хочешь, чтобы Ева тебя приласкала, придется ждать следующего раза, – говорю я зверьку.
– Да-да, в следующий раз, – кивает она, ловя мой взгляд.
– В среду, в семь, Ева, – напоминаю я ей властным тоном.
– В среду, в семь, – повторяет она, как обещание. – Тогда… чао, – добавляет она, не зная толком, как попрощаться со мной.
Не зная даже толком, какие чувства ее переполняют. Возбуждение? Разочарование? Чувство вины, изумления или всего этого вместе понемногу?
И тут я хватаю ее за руку, притягиваю к себе и целую. Это не тот легкий поцелуй, подобный вчерашнему, не поцелуй в шутку. Я овладеваю ее губами с силой, почти с яростью. Я взламываю их языком, проникаю в них, кусаю их. Я отпускаю ее руку и, обнимая за талию, притискиваю ее к себе.
Я хочу ее, как никогда никого не хотел в своей жизни.
Но если я возьму ее сейчас, она больше не придет.
Сквозь тонкую ткань майки чувствую бюстгальтер, протягиваю руки ей за спину и пытаюсь расстегнуть его, но мне не удается справиться с этими проклятыми крючками. Грубо задираю майку вместе с бюстгальтером, слышу, как она всхлипывает, едва я больно сжимаю ее соски, но не протестует.
Ее пальцы возбуждающе скользят по моей голой спине, легко лаская кожу. Я беру ее груди в руки, мну их, терзаю затвердевшие соски с чувством победы и облегчения, наконец. Потом ее язык проникает в мой рот, удивляя меня, ее руки опускаются на мои бедра, и я думаю, что еще секунда, и я не дам ей уйти отсюда.
Я резко отрываюсь от нее и отхожу. У нее растрепанные волосы, распухшие губы, веки полуприкрыты, я вижу ее полуопущенные глаза, в которых читается поражение и торжество одновременно. Я хочу ее, как никогда никого не хотел в своей жизни. Но если я возьму ее сейчас, она больше не придет. Я закрываю глаза.
– В следующую среду, в семь, – говорю я.
И речь в эту секунду не только о сеансе рисования.
