Текст книги "Столыпин"

Автор книги: Аркадий Савеличев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Вопрос был откровенный, без подвоха. По служебной линии Столыпин не подчинялся министру финансов… хотя его, конечно, прочили в председатели Совета министров. Столыпин мог держать отчет перед Плеве – с Витте были только совещательные отношения. Ответил с той же прямотой:

– В Ковно и в Гродно у меня были развязаны руки. Вдобавок там сильно влияние прусского, хуторского хозяйства. Как вы думаете, что давит на меня на Саратовщине?

– Тени Стеньки Разина, Пугачева?

– Нет, Сергей Юльевич, это не главное. Екатерининские вельможи!

– Но и вы из старинного рода!?

– И вы, Сергей Юльевич. Ваш дед по матери, Фадеев, тоже был губернатором Саратовской губернии. Может, и с него спрос?

– Может, и так…

– Революцию поджигают с двух концов… дураки и чиновники. А гасить-то нам с вами, Петр Аркадьевич.

– В таком разе будем гасить.

– Никогда не думал, что я доживу до роли пожарника.

– Не думал и я. Но другого-то выхода нет?..

Вот так наедине поговорили, ничего по сути не договорив.

Да и когда русские люди до конца договаривались между собой?..

Он торопился «домой», в Саратов, который сейчас, в 1904 году, пылал ярче других губерний. Сказывались старые предания – о Стеньке Разине, о Булавине, о Емельке Пугачеве. Все, что гнал и громил в столицах неукротимый Плеве, стекалось в Саратов – некую мекку российских террористов. Недреманное око слал телеграмму за телеграммой. Что делать, что делать, господин губернатор?!

Он уже заказал два купе – для себя и сопроводителей, – чтобы отправиться на вокзал, когда лично нагрянул барон Фредерикс. Лихой в недавнем прошлом кавалергард, а сейчас комендант, министр двора его императорского величества. Столыпин, как камергер, был маленько знаком с людьми такого чина, но именно маленько. Лихой кавалерист звякнул звучным, приказным серебром:

– Господин губернатор, вам завтра дается высочайшая аудиенция. Извольте распаковать вещи, – покосился он на слуг, тащивших в переднюю баулы и саквояжи.

Столыпину оставалось только ответствовать:

– Я счастлив услышать о чести приглашения на такую аудиенцию. Благодарю вас, барон.

Предстояла первая, личная встреча с государем.

Разумеется, он был в придворном, камергерском мундире, со всеми золотыми позументами и золотыми же ключами на фалдах – знаками открытых царских дверей. Давно, еще при Елизаветах и Екатеринах, была установлена камергерская форма; она и власть давала – входить без доклада, разве что в сопровождении такого лихого кавалериста, как барон Фредерикс.

Императоры давно уже не жили в Зимнем дворце, задуманном Елизаветой Петровной, но так и не успевшей пожить в нем; теперь Царское Село – главная российская столица. Всяк сановник это понимал. А потому и представал там в приличествующем его званию мундире.

Столыпину было неловко за золотой блеск своего мундира, ибо встречал его на полдороге кабинета скромный полковник российской армии, – но этикет есть этикет. Он отвесил согласно вековой традиции глубокий поклон:

– Ваше императорское величество!..

– Рад лично познакомиться с вами, Петр Аркадьевич, – не дослушав, протянул руку государь.

Даже протянутую руку так запросто не пожимают – к ней «припадают», повергая тем самым себя к стопам императора. Если Николай II и хотел бы изменить церемониал, он не смел этого сделать, ибо и его поступки освящали века.

Но заговорил он вполне обычным голосом:

– Мне докладывали, уважаемый Петр Аркадьевич, что вы без особой охоты приняли должность губернатора Саратовской губернии?

– Истинно так, ваше величество.

– Почему, смею спросить?

– Слишком велика ответственность, ваше величество… по моим-то малым силам…

– Ну-ну, не скромничайте. Я изучал генеалогию главных дворянских родов. Столыпиных я узрел еще в шестнадцатом веке. А сейчас какой?..

– Двадцатый, если я не ошибаюсь, ваше величество.

– Не ошибаетесь, Петр Аркадьевич, не ошибаетесь. Трудный век наступает…

Столыпин промолчал.

– Или вы иначе считаете?

Он встряхнул закружившейся от всяких мыслей головой:

– Я схитрил бы, ваше величество, утверждая обратное.

– Не надо хитрить… Хитросплетений вокруг меня и без вас хватает.

Мысли кружились в голове Столыпина, но он и на этот раз смолчал. Государь не стал настаивать на дальнейшей откровенности, а заговорил о том, ради чего и пригласил саратовского губернатора:

– Познакомиться мне с вами, Петр Аркадьевич, давно хотелось, но не придворное любопытство движет мною. Сейчас даже не крестьянские дела, которым вы так привержены. Война! Саратов – это последний поклон России, дальше Азия. Дальше путь к восточным берегам. Просьба моя простая, господин губернатор: проводите там, на Волге, наших доблестных воинов со всем надлежащим почетом.

Николай II сам замолчал, наверно, раздумывая, стоит ли продолжать. Умный и из этих слов все поймет.

– Ваше величество! Я еще до приезда сюда думал об этом и уже отдал кое-какие распоряжения. Срочно отбывая в Саратов, не премину воспользоваться вашими советами, а потому всеподданнейше…

Он поднял голову и встретил внимательный, выжидательный взгляд.

– …и по-человечески свято обещаю – проводить наше доблестное воинство со всеми подобающими почестями!

Аудиенция еще некоторое время продолжалась. Разговоры были о том о сем, даже и о делах семейных, но в голову уезжавшего Столыпина вколотилось именно это, главное. Проводы! Нагнавший на выезде из Царского Села барон Фредерикс остановил на пару минут свою карету и известил:

– Государь восхищен вами! Честь имею и я присоединить свое уважение!

Право, даже сидя в карете, он прищелкнул кавалерийскими шпорами.

У Столыпина шпор не было. Он просто снял перед главным царедворцем фуражку и тоже повторил:

– Честь имею, барон!Барон Фредерикс повернул обратно, к шлагбауму Царского Села, а Столыпин поспешил на вокзал.

VII

Поезд хотя и назывался курьерским, но шел вдвое медленнее пассажирского. Сплошным потоком тянулись на Саратов воинские эшелоны. Еще было только начало марта, холодно. Теплушки застилало дымом железных печек. Топотали от холода и ржали не привыкшие к тесноте и долгим переездам кавалерийские кони. На открытых платформах торчали зачехленные пушки и горы снарядных ящиков. Казалось, вся Россия сдвинулась с места и прет куда-то…

Едва попав на первую саратовскую станцию, Столыпин продиктовал телеграммы с пометкой: «Всем, всем губернским властям: «Каждый воинский эшелон встречать на станции со всеми подобающими почестями, с духовой музыкой, с флагами и хлебом-солью, а также с радостными лицами и криками «ура!»

Сам же он уже охрип от холодных степных ветров и речей, с которыми обращался к русскому воинству на многочисленных остановках.

Воинские и железнодорожные начальники хотели было пропустить вперед поезд, в котором ехал губернатор, но он категорически воспротивился.

Так что дорога от Москвы до Саратова заняла двое суток.

Бессонных, надо сказать…

В просторном спецкупе постоянно толкались командиры отправлявшихся на восток частей, а разве можно было им, идущим на смерть, отказать в последнем гостеприимстве?..

Лето 1904 года выдалось скверное. Губернатор обещал государю восторженные марши встречь уезжавшим на восток войскам. Это их еще на подъезде к Саратову встречали зарева горевших помещичьих усадеб и толпы женщин и детей, кричавших:

– Верните нашего тя-ятьку!..

– Нам е-ести нечего!..

– Воюйте са-ами!..

– Поле пахать некому!..

В теплушках, теперь уже по-летнему распахнутых, ехали мужики, которых позабирали и увезли из здешних деревень. Однако ж кто-то еще оставался, раз в округе светили в ночи помещичьи усадьбы?

Подполковник Приходькин с ног сбился, разыскивая зачинщиков. Но по деревням копошились только старики да белобилетники – кто без глаза, кто без ноги, а кто и вовсе без царя в голове. Приходькин, уж на что крепкая душа, в приливе отчаяния признался:

– Я толку воду в ступе! Какое может быть следствие, когда все поголовно против войны… и против наших вельмож?.. Нам воевать придется здесь, на Волге. А войска уходят на восток, нам их не дадут. Выход?.. Вызывать сюда казаков!

Губернатор, слывший либералом, вынужден был согласиться со своим верным служакой. Незримой стихийной силе следовало противопоставить силу организованную, воинскую. Полиция и местная жандармерия ничего не могли поделать. В поисках скучающих без дела казаков он и отправился на низа, в Царицын, который входил все в ту же громадную Саратовскую губернию. Там, вдали от фронтовых дорог, было потише, да и на самом низу, в Астрахани, оставалось скучающее казачество: на восток пока не гнали. А казак есть казак, ему сподручнее в седле, чем у казачки под юбкой. Столыпину удалось договориться с атаманами, которые обещали прислать на даровые хлеба своих молодцов.

С этой же целью он предпринял и другую поездку – в Казань, которую тоже пока не захлестывала антивоенная волна: все-таки в стороне от главных дорог. Основной крестьянский пожар полыхал на Саратовщине да в соседней Самарской губернии. Столыпин собирал карательную армию и для соседа-губернатора, в конец растерявшегося.

Под собственный крик души: «Ты делаешь то же самое, что и ненавидимый всеми Плеве!.. Очнись, несчастный!»

Но очнуться, не потеряв губернии, он не мог. Да и не в угоду Плеве предпринимал свои вояжи. Почти без охраны, подполковник Приходькин возражал, страшал, умолял, но он оставался неумолимым:

– Ну, что могут сделать десять, даже двадцать полицейских, которые будут скакать за моей каретой?.. Используй лучше их по своему назначению.

Приезжая в тот или иной уезд, он собирал окрестных помещиков во главе с предводителем дворянства и задавал один и тот же вопрос:

– Почему не жгут мои усадьбы? Я, между прочим, здесь такой же помещик.

Ответы были везде почти одинаковые:

– Так вы, ваше превосходительство, либерал. Вас мужики любят. А кто полюбит нас?..

– Полюбят и вас, господа, – пробовал утешать он растерявшуюся помещичью братию. – Если, конечно, вы под озимые сдадите часть своих земель в аренду. Да не жадничайте. Польготнее условия. Может, кто и за наличные негодный кусок землицы выкупит, свой хутор заведет. Если так, сроки уплаты растяните. Семенами под озимые помогите. Вот и выйдет любовь!

– Да, но от нас требуют всей земли! Какого-то черного передела! – кричали перепуганные, отнюдь уже не екатерининские вельможи. – Все отобрать и поделить! Как это можно?!

Уже не губернатор, а саратовский помещик отвечал:

– Если встанет вопрос, чтобы я отдал, безвозмездно, половину своих поместий, во имя спокойствия оставшейся половины, я не колеблясь сделаю это.

Сопровождавший его в одной из поездок земский чиновник прежних времен, не уволенный из жалости, после возвращения рассказывал своим коллегам:

– Батюшки-светы! Даже не верится, что я-то, грешный, жив остался… Приезжаем, это, в село Ключи, там как раз моя землишка, – что следоват быть? Шапки долой, лишь робкий шепот: «Ваше превосходительство!.. Барин наш родимый, выслушайте несчастных!..» Как в таком разе не выслушать? Так нет же! Наш молодой либерал-губернатор стоит в кругу орущих холопов и лишь кивает головой: да, да, я поговорю с хозяином, чтобы он сдал землю в аренду на более лучших условиях… А хозяин-то – вот он я! Слава богу, там управляющий всем заправляет, меня в лицо не знают, а то бы разорвали на части… Да что говорить – срамота одна!

Старый ретроград находил сочувствующих даже из числа земского чиновничества. И продолжал витийствовать:

– Еще хуже вышло в селе Большая Капель. Сами знаете, земли там принадлежат княгине Гагариной. И что же? Требования еще больше: раздать всю землю, потому-де что все равно управляющие разворовывают. Поделить – и вся недолга! Дерзость предерзостная.

Уже в адрес самого губернатора:

«Баяли, он за крестьян? Хутора на помещичьих землях замышляет?..»

«Приструнить бы…»

«Какое там! Сам такой же мироед!..»

«Можа, в колья карету взять?..»

Откуда что и нашлось – колья-то и в самом деле в руках замелькали. Плетни вокруг, долго ли кол дернуть? А у нашего либерала и охраны, почитай, нет, двое полицейских. Да я в карете дрожу, как лист старый, осиновый… И что же делает губернатор? От кареты опять идет в этот круг, образованный кольями… и… Слушайте, слушайте, господа! В доподлинности даже я стесняюсь его речь воспроизвести … примерно так:

«Ах вы… мать вашу, мерзавцы! Я намедни договорился с княгиней Гагариной, чтоб она на добрых условиях сдала вам землю, а вы разбоем хотите взять?.. Так не х… не получите! Выблядки вы, бездельники, а не крестьяне. Тогда и мне по х… до вас! Казаков пришлю!»

Ближний кол вырвал – да как саданет в толпу… просто страсти господни! И дальше материт:

«Мать вашу так!.. Слушайте! Если есть среди вас подлинные труженики, пришлите ко мне своих ходатаев. С ними буду говорить. При княгине Гагариной. Не с бездельниками же б…ми!..»

Как земский начальник ни пропускал в своем пересказе отдельные буквы и целые слова, смысл оставался понятным. И странное дело: чем больше он, после этой поездки все-таки уволенный, возмущался «либеральными замашками губернатора-молокососа», доверие к тому крепло. А уж ругань, остановившая разъяренные колья, и вовсе восхищение вызывала. Даже подполковник Приходькин польстил:

– Ну, Петр Аркадьевич! Быть вам шефом жандармов.

– Вот-вот, Олег Вадимович. Далеко мы уйдем, если и губернаторы жандармами станут…

– Но вы не можете каждый раз так рисковать!

– Не могу, но придется! Ничего не поделаешь.

С этой оговоркой он в новую поездку собрался. На этот раз в Балаховский уезд. Волнения там начинались нешуточные. Нечто вроде воинства Стеньки Разина собралось. Присланные с низовий Волги казаки уже пылили в Балахово. Губернатор Столыпин, опять почти без охраны, бросился наперерез.

Бунтовала целая крестьянская община. Где-то на заднем плане мелькали дамские шляпки, явно городского типа. В крестьянской толпе, потрясавшей ружьями, были и молодые люди в студенческих тужурках. Приближение казаков вооруженная толпа, кроме вил, кос и дреколья имевшая немалое число ружей, ожидала со спокойной отчаянностью.

Казацкая сотня, спешившись, взяла винтовки на руку и медленно двинулась в сторону плотно стоявших бунтарей. Там тоже вилы и косы взяли на изготовку. Среди бунтарей явно были кроме студентов и военные или тоже какие-нибудь казаки, ибо они именно держали оборону, стволы для верности стрельбы клали на плечи впереди стоящим. Так круг мог долго держаться, не допуская нападавших на прямой выстрел. Конечно, если не подпирали пушки.

Слава богу, пушек не было. Но все равно, кровь казалась неминуемой. Казаки чужие, с низов, им не с руки валандаться с мужиками. Сотник уже выхватил саблю и с пистолетом в одной руке, с саблей в другой встал перед ощетинившимся строем. Еще минута – и последует неизбежная команда. Все-таки винтовка Мосина бьет дальше ружья, пусть и картечью заряженного.

Выпрыгнувший из коляски губернатор продрался сквозь плотный казацкий строй.

– Погодите! – крикнул сотнику. – Я сам улажу.

Не только казаки – и сам сотник плохо представлял, кто это прискакал в коляске и теперь широким шагом идет навстречу крестьянской толпе. В белой летней полушинели, напоминавшей больше модное петербургское пальто. Правда, с погонами на плечах, но какими-то странными, не армейскими.

Сотнику не очень-то хотелось бросать своих казаков на крестьянские вилы.

– Ну-ну, валяй… кто ты таков?..

Но валять тоже было не просто: навстречу Столыпину выскочила одна из черных дамских «шляпопо» и с ходу вскинула браунинг, крича:

– Смерть карателям!

Столыпин почувствовал, как пуля обожгла ему щеку, но лишь на секунду остановившись, продолжал вышагивать к ощетинившейся вилами толпе.

Что-то было знакомое под этой вызывающей, широкополой, черной шляпой. Явно с мужской головы. Собственная голова, опаленная пулей, еще не могла связать воедино черную шляпу, черный, снова вскинувшийся браунинг – и знакомое, даже очень хорошо знакомое лицо, с распущенными из-под шляпы льняными волосами. Он чувствовал, что сейчас прогремит еще один выстрел.

– Ну что же вы? Стреляйте!

В этот миг он уже понял, чьи это пули его встречают, но отказывался верить:

«Неужели она?! Какими судьбами?..»

Додумать не успел. Ходуном ходивший в дамской руке браунинг дважды выстрелил, почти в упор… но пронесло… Мимо, мимо!

Из толпы послышался приглушенный ужасом шепот:– Дьявол истинный!..

– И пули-то не берут!..

Стрелявшая девушка, в отчаянье смахнув с головы шляпу, что-то пыталась сделать с непокорным браунингом… но ее сшибли выскочившие из-за плеча Столыпина двое растяпистых охранников.

– Связать – и в карету!

Ее уволокли под руки, а Столыпин остался один на один с толпой. Он видел, что крестьянские руки, не привыкшие держать вилы наподобие штыков, опускались как надо, зубцами в черноземную, благодатную землю, а стволы ружей исчезали где-то за спинами. Следовало что-то сказать этим людям, но его опередил выскочивший с пылавшим кадилом, старый, но очень шустрый попик. Он-то и подал самую главную команду, задымив переполненным кадилом, затряся бородой пред толпой:

– На колени, нехристи! Да помолимся о грехе несовершившемся!

И толпа, расстроив по-военному сомкнутые ряды, под возглас попика опустилась на колени, принялась истово креститься. А несколько студенческих тужурок, оказавшихся сразу на голом виду, дали такого дёру, что их не могли догнать и пустившиеся следом казаки.

Из-под взмаха яро вспыхивающего кадила неслось:

– Весь мир страждет грех ради человеческих, во зло его повергающих. В Тебе, Мати рода христианскаго, начало общаго избавления, исполнение всякия добродетели. Яви же нам, Богомудрая Дево, в Евангелии Сына Твоего Свет Божественный, да отвергни горечь греха, сладость благочестия обрящем, взывающе Ти сицевая: радуйся благодати!.. Сквозь слезы, сквозь слезы запоздалые…

В крестьянской с виду толпе были, видимо, и знающие люди, потому что Столыпин расслышал:

– Так то ж губернатор?..

– Осподи! Какой грех на душу чуть не взяли!..

– Что-то с нами теперя буде?..

Столыпин вытер платком взмокший лоб и подсказал:

– Изложите на бумаге свои требования, выберите нескольких грамотных ходоков и пришлите их в губернское правление. Я слово даю: с ними ничего не случится.

Понимая, что говорить больше сейчас не о чем, он повернулся и пошел.

Его перехватил казацкий сотник:

– А нам что делать, ваше превосходительство?

– Вам?.. – задумался губернатор. – Седлать коней и править в Саратов. Обедать, сотник! Думаю, бунтовать здесь больше не будут. Я прикажу, чтоб ваших казаков хорошо покормили.

В коляске он сел на переднее сиденье и сказал своим недотепистым охранникам, все еще железной хваткой державшим связанную террористку:

– Хватит тискать ее! Небось, не сбежит.

Муторно было на душе. Будто сам в чем-то провинился. Поэтому не сразу поднял глаза:

– Ну что, Алеся, будем заниматься «белорусской мовой»… или опять стреляться?..

Из-под черной, смятой, кое-как нахлобученной шляпы сверкнули злые, непокорные глаза:

– Стреляться! Если раньше меня не повесите!..

Столыпин, еще год назад слушавший совсем иные песни, опустив голову, с горечью подумал: «Что делает наша жизнь с людьми?..»

Видно, сотник послал нарочного в город, потому что еще на подъезде губернатора перехватил подполковник Приходькин. С десятком до зубов вооруженных полицейских. Все верхами. Как быстро, без всякого телеграфа разносится новость!

Недреманное око пристально воззрился на губернатора. Потом покаянное признание:

– Моя вина…

– Наша общая вина, – поправил губернатор.

– А с ней что делать?

Губернатора передернуло. Но сказал то, что и следовало сказать:

– А что закон велит… и военно-полевой суд опять же…

Да, по велению Министерства внутренних дел в Саратовской, Самарской и некоторых других губерниях, лежавших на пути фронтовых войск, были учреждены не знавшие милосердия суды. В исходе их решения сомневаться не приходилось…

Конечно, у губернатора хватило бы власти остановить суд. Но он ничего не сделал в защиту несчастной террористки. Просто не мог.

Губерния буквально пылала, затрудняя и без того трудное продвижение войск. Пришлось к тому же помогать и соседней, Самарской губернии, где власти вовсе растерялись.

Нет, либералом ему в Саратове не остаться…

Через два дня подполковник Приходькин доложил:

– Казаки поймали еще двоих закоперщиков-студентов. Я мог бы обжаловать столь скорый приговор, но…

– Я тоже мог бы, подполковник! Но как видите, не стал. Помянем наше тихое Гродно…

Секретарь принес поминальные чарки.

– Странно, за виселицы пьем…

В самом Саратове да и в нескольких уездах виселицы уже не разбирались. К чему лишние хлопоты?

Правда, ставились они немного в стороне от главных площадей. Столыпин возражал против навязанных из Петербурга театральных казней…Прости, министр Плеве! И так по локоть в крови! Театральных представлений не будет!

VIII

К тому имелись свои причины. Ожидался приезд государя, который лично желал напутствовать уходящие на восток войска.

Полного графика движения царского поезда Столыпин не знал. Война. Строжайшие тайны. Поговаривали о японских шпионах, засланных на пути движения войск. А Саратов был главной узловой станцией. Здесь сходились Европа и Азия. Здесь встречались воинские эшелоны, провожаемые с музыкой, и окровавленные санитарные поезда. Какой уж там график! Министр двора барон Фредерикс лишь сообщил:

«Будьте готовы к встрече!»

Когда? Где размещать, если вместе с государем нагрянет весь его многолюдный двор?

Столыпин отправил к брату Алексею Дмитриевичу свой, тоже весьма немалый, «дворик», а новый губернаторский дом подверг очередной чистке и пристальной ревизии – от парадных ступеней до подземных погребов. Ко всему прочему следовало и о кухне позаботиться. Это ж не казачишек иль мужиков-ходоков накормить.

Но Николай II, слава богу, перенял обычай своего отца, ездившего на Балканскую войну в личном поезде. Дворец на колесах! Сейчас и дороги стали лучше; изменились паровозы и вагоны. Все гораздо надежнее. Николай II прибыл в Саратов без эксцессов и крушений. И хотя губернатор Столыпин узнал о приезде всего за несколько перегонов – тайны, все те же тайны! – встреча, хотя и наспех, получилась достойная. Пожарный оркестр славно играл встречный марш. Ученики гимназии, купно с православным детским хором, очень тепло исполнили кантату, а слова «Боже, царя храни!» прямо вышибали слезы из глаз. Девушки в старинных боярских одеждах несли на рушниках хлеб-соль. Над головами реяли державные флаги. Губернатор во главе начищенного до блеска губернского чиновничества стоял в казенном парадном строю на перроне. Не будучи военным, он довольно лихо вскинул руку к белой летней фуражке и отдал рапорт:

– Ваше императорское величество! Вверенная мне Саратовская губерния верноподданнически приносит!..

Ну что уж она там «несла», после и сам губернатор не мог вспомнить.

Николай II встречей остался доволен… а губернатор довольствовался тем, что государь следовал традициям своего отца. То есть не намеревался квартировать по губернаторским дворцам. Наоборот, после окончания торжественной встречи пригласил губернатора в свой салон-кабинет на обед и послеобеденную приватную беседу. Оказывается, Николай II неплохо знал положение дел в губернии. Ничего удивительного: в его свите был и министр Плеве, которому Столыпин отправлял еженедельные, а зачастую и ежедневные отчеты.

Николай II делал вид, что ничего плохого в войне с Японией не происходит. После тоста губернатора: «За победу русского оружия, ваше императорское величество!» – полковник среди генералов вполне благодушно кивнул аккуратной романовской головой:

– Да, да. Когда видишь народ и державную мощь, то чувствуешь силу и величие России.

Ради такого случая или по чистой дорожной случайности, бок о бок с царским поездом, опережая его, прошел на парах воинский эшелон. Раскрытые настежь двери теплушек гремели песнями и плясками. Николай II еще увереннее повторил:

– Да, да. Вот она, Россия. Пусть знают макаки!..

Это презрительное генеральское словцо дошло и до Петербурга, а в устах государя было просто уничижительным.

Столыпин был очарован скромным полковником, который самолично осматривал военные дороги. Правда, на перроны не выходил.

Пожалуй, то же очарование испытывал и Николай II. На прощание он даже уверил губернатора в своей доброй памяти:

– Вы помните, когда я вас отправлял в Саратовскую губернию, то сказал, что даю вам эту губернию «поправить»? А теперь говорю: продолжайте действовать так же твердо, разумно и спокойно.

В продолжение всего разговора министр Плеве на каждое слово кивал старческой головой, как бы подтверждая.

Губернатор Столыпин в знак полнейшей покорности напоследок верноподданнически склонил свою голову, тоже начавшую лысеть…

Настроение у него было приподнятое.

Единственно неприятное впечатление осталось от усталого лица министра. Переговорить наедине не удалось, ибо царский поезд сразу же двинулся своим, одному Богу известным путем.

Опять загремели марши. Собранные на перроне молодые дамы из высшего губернского «света» взмахнули платками; чиновники и немногие военные взяли под козырек; губернатор у самых ступеней вагона вытянулся во весь свой немалый рост; в тамбур, как бы проверяя что-то, вышел бледный от бессонницы министр… и все быстро кончилось.

Но тяжелое впечатление от вида министра не проходило. Не будучи слишком сентиментальным да уже и растерявший прежнюю эйфорию, Столыпин подумал:

«Этот человек долго не проживет».

Он знал, что на Плеве уже было несколько покушений…

IX

Через месяц министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве был убит боевой группой эсера Бориса Савинкова.

После убийства министра начальник департамента полиции Алексей Лопухин подал в отставку. «Ну их всех на ху-ху!..» – сказал он при личной встрече своему гимназическому другу Петру Столыпину. – Тоже уходи! Следующая очередь за тобой». Отставку пока не желали принимать, и Лопухин успел продать будущему преемнику-министру весьма любопытную характеристику:

«Б.В. Савинков представляет собой опасный тип противника монаршей власти, ибо он открыто и с полным оправданием в арсенал своей борьбы включает убийство. Слежка за ним и тем более предотвращение возможных с его стороны эксцессов крайне затруднительны тем, что он является хитрым конспиратором, способным разгадать самый тонкий план сыска. Близкие ему и хорошо знающие его люди обращают наше внимание на сочетание в нем конспиративного уменья и выдержки с неврастеническими вспышками, когда в гневе и раздражительности он способен на рискованные и необдуманные поступки…»

Надо отдать должное «лопоухому» Алешке: он в полной мере оценил поднимавшегося из дворянских глубин генерала террора… и заслал к нему крупнейшего полицейского провокатора – бесфамильного Евно Фишелевича, известного под кличкой Азеф. Тот получал пятнадцать тысяч годовых – не менее самого Лопухина! Будучи членом ЦК партии эсеров, Азеф ловко и незаметно выдавал лучших боевиков, но в случае с Савинковым его номер не проходил. Уж Лопухин-то знал, составляя характеристику для министра Плеве. «Необдуманные поступки» – это уже запоздалый гнев полицейского. Никогда и ничего необдуманного Борис Савинков не делал. Он, «потомственный дворянин Петербургской губернии», как значилось в полицейских анналах, шел со своей группой смертников по следам Плеве весь 1904 год. Пять покушений!

18 марта несколько бомбометателей во главе с самим Савинковым поджидали Плеве на дороге между набережной Фонтанки и Невой. Но Плеве в сопровождении конной охраны промчался как вихрь, так что метальщики не успели вытащить из схронов свои громоздкие бомбы.

25 марта бомбометатели с отчаянностью обреченных пошли со своими бомбами прямо к департаменту полиции, где пребывал в это время Плеве, но подобраться к карете не смогли.

1 апреля покушение сорвалось потому, что ближайший друг Савинкова Алексей Покотилов, готовя бомбы, сам погиб от взрыва. У бомб был недостаток – их требовалось каждый раз снаряжать заново. Они имели химический запал: оснащались двумя крестообразными стеклянными трубками. Зажигатели, детонаторы. Серная кислота в стеклянных баллонах. С надетыми свинцовыми грузилами; они при падении снаряда в любом положении ломали стеклянные трубки, серная кислота воспламеняла смесь бертолетовой соли с сахаром, взрывалась гремучая ртуть, а потом и динамит…

8 июля метальщики опять не смогли перехватить министра, потому что он каждый раз, отправляясь с докладом к Николаю II, выбирал разные дороги.

Наконец, 15 июля…

Расставив всех метальщиков, Савинков вышел на Измайловский проспект. Уже по внешнему виду улицы он догадался, что Плеве сейчас проедет, приставы и городовые застыли в напряженном ожидании. Маячили на углах филеры. Вот один городовой, во фронт – второй…

В тот же момент через Обводной канал пошел Егор Сазонов в щегольской железнодорожной форме – центральный метальщик, но были и боковые и запасные. За честь быть главным метальщиком спорили до хрипоты. Накануне выиграл Сазонов. Сейчас он шел, высоко подняв голову и держа на согнутой руке, у плеча, изготовленный снаряд. Уже слышалась крупная рысь… вороные… лакеи… конная стража!.. Секунды тянулись неимоверно долго.

Вдруг в цокот копыт, в грохот колес ворвался тяжелый и грузный звук, будто чугунным молотом ударили по чугунной плите. Задребезжали в окрестных домах вылетевшие стекла. От земли узкой воронкой взвился столб серо-желтого, по краям черного дыма. Расширяясь, столб этот на высоте пятого этажа затопил всю улицу. В дыму промелькнули какие-то обломки…

Когда Савинков подбежал, дым уже начал рассеиваться. Нестерпимо пахло гарью. Шагах в четырех от тротуара, прямо на обожженной мостовой, рядом с изуродованным трупом Плеве лежал Сазонов. По лбу и щекам текли струйки крови. У живота расползалось темное кровавое пятно. Глаза были мутны и полузакрыты.

Но он почувствовал склонившегося над ним товарища:

– Уходи, генерал… Спасай остальных…

Да, надо было спасать, уводить, разгонять по городам остальных подельников. Без команды они не тронутся с места.

ЦК эсеров издал прокламацию:

«Плеве убит… С 15 июля вся Россия не устает повторять эти слова, два коротеньких слова… Кто разорил страну и залил ее потоками крови? Кто вернул нас к Средним векам с еврейским гетто, с кишиневской бойней, с разложившимся трупом святого Серафима?.. Кто душил финнов за то, что они финны, евреев за то, что они евреи, армян за Армению, поляков за Польшу? Кто стрелял в нас, голодных и безоружных, насиловал наших женщин, отнимал последнее достояние? Кто, наконец, в уплату по счетам дряхлеющего самодержавия послал умирать десятки тысяч сынов народа и опозорил страну ненужной войной с Японией? Кто? Все тот же неограниченный хозяин России, старик в расшитом золотом мундире, благословленный царем и проклятый народом…»