Текст книги "Китайские миллионы"

Автор книги: Аркадий Львов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

«Деньги в кармане, теперь можно и попытаться вернуть к себе главное сокровище. Оно поможет мне вытянуть из этого господина не два с половиной, а десятки тысяч фунтов» подумал Луиджи и трогательно стал просить Будимирского в передней банка разрешить ему свидание с Эвелиной, проститься с ней.

– Мы с ней несколько лет делили и радости и горе, и я не обижал ее… Будьте милостивы, – молил старик.

Будимирский пожал плечами. «Черт с ним, – пусть поцелует ручку, – не убудет».

– Хорошо! Она здесь, в карете… Подойдите! – ответил он.

Когда карета подъехала к подъезду, Будимирский из вежливости отошел шага на три-четыре в сторону, не спуская, однако, глаз с дверцы кареты, из которой раздался подавленный крик, как только Луиджи подошел к опущенному окну.

– И ты думаешь, Эвелина, что навсегда бросила меня? – спросил девушку старик, впиваясь в нее глазами.

Эвелина вся задрожала и, как кролик под очаровывающим взглядом гремучей змеи, заметалась и застонала…

Луиджи, не спуская глаз, отступил на один и другой шаг от кареты, и Эвелина, открыв дверцы, вышла на тротуар и готова была уже положить свою руку на руку Луиджи, когда Будимирский, поняв, наконец, в чем дело, быстрым движением отбросил в сторону старика и дунул в лицо Эвелине, встряхнув ее за локти.

Эвелина вскрикнула, точно проснувшись и, как птичка, прижалась к локтю Будимирского, узнав перед собою Луиджи.

– Повторите ваш эксперимент теперь, – предложил ему Будимирский… – Ваша попытка не удалась, и я рекомендую вам не повторять ее… Помните, что банк будет выдавать вам деньги каждый раз лишь с моего согласия… Прощайте.

Эвелина уже сидела в карете, Будимирский вскочил в нее, и лошади помчались.

Иза, все утро провозившаяся с поставщиками и модистками (ей нужно было позаботиться и о туалетах Эвелины), ждала их с lunch’ом, после которого, оставив Эвелину в отеле, Будимирский с Изой, в новом черном суконном платье, дорогом, но простом, в прекрасной мантилье с дорогим мехом, поехал в Сити, в отделение Гон-Конгского банка. Здесь Иза предъявила чек на 500.000 фунтов стерлингов… Будимирский с улыбкой наблюдал за сенсацией, которую вызвало это требование… Клерк, принявший чек, вытаращил глаза на Изу, красота и изящество которой поразили его не меньше суммы чека…

– Простите… Я не знаю… я сейчас!..

Он вернул ей чек и бросился за перегородку матового стекла в кабинет директора, куда вскоре пригласили Изу и Будимирского.

Почтенный джентльмен, стараясь сохранить спокойствие, но, видимо, волнуясь, предложил им сесть.

Почтенная леди и почтенный сэр понимают, конечно, что… такая сумма… требует некоторых предосторожностей… Чек именной и банку необходимо иметь удостоверение личности…

Иза предъявила документ вдовы отставного поручика, Изы Бушуевой, урожденной ди-Торро, визированный во Владивостоке, Иокагаме и Макао британским консулом, на чем в свое время настоял Будимирский.

Все было исправно, и директору ничего не оставалось делать, как приказать уплатить, тем более, что на вопрос, получил ли он из Гон-Конга дубликат чека, директор должен был ответить утвердительно, но… в какой бы форме леди ни пожелала получить капитал, – это затруднительно сделать немедленно…

Будимирский, «брат леди», конечно, согласился с этим и потребовал список бумаг, имеющихся в банке, и тех, приобрести которые не трудно будет банку сегодня и завтра. Сделан был выбор, и на другой день к двум часам дня банк обязался представить леди на 300 тысяч фунтов акций де Бирс и других золотопромышленных компаний и акционерных обществ и приготовить на 200 тысяч 10 чеков на предъявителя с уплатой в Париже.

Будимирский и Иза простились с директором, побывали еще в двух банках, где разменяли два мелких чека, заезжали к ювелиру на Пикадилли и вернулись в «Continental», где нашли Эвелину, потерявшуюся среди волн шелка, бархата, кружев и газа…

Так долго жившая как в чаду и попавшая в мир грез, девушка, не отдававшая еще отчета себе, где она, что с ней и что ее ожидает, никогда не видевшая роскоши, потеряла теперь голову… Все это предлагалось ей, – все это ей предназначалось, от нее зависел выбор. Она окончательно смутилась, когда Будимирский поднес ей великолепный парюр из жемчуга, такой же роскошный и дорогой, как вчера им купленный для Изы…

Время до обеда Будимирский провел с Изой. Надо было «выяснить», как он выразился, новые отношения famille en trois… Надо было дать ей некоторые инструкции делового характера, определить их планы (его планы) относительно Парижа и т. д.

Вечер они втроем, «инкогнито», по выражению Будимирского, ибо у Эвелины не было еще туалетов, провели в «Criterium’е», а ночь… повторилась предшествовавшая ночь.

– Рай Магометов! – ухмылялся Будимирский, переходя из объятий Эвелины в объятия Изы.

XVII. Окончательное преображение и начало конца

На другой день все «дела» были покончены. Будимирский из банка перевез в «Continental» целый чемодан бумаг и банкнотов, к удивлению и негодованию дельца-банкира, не понимавшего как можно лично делать какие-нибудь биржевые операции, таскать с собою в чемодане миллионы. На все его намеки Будимирский отмалчивался, думая: «Милый мой, я без тебя знаю эти неудобства, но держать деньги здесь, – слуга покорный…»

Готовы были и все костюмы его самого и его дам, отправлены были и экипажи, и мебель «moderna stile» от Marle and C°, и экипажи, и все то, что миллиардеры покупают в Лондоне, а не в других центрах, и авантюрист с жертвами своими, по-княжески расплатившись в «Continental» выехал в Париж. Здесь в Hotel Bristole, где останавливаются коронованные особы, Будимирский записался уже не Дюбуа, французом с Гваделупы, а… отставным гвардии корнетом Буй-Ловчинским, безукоризненно правильный паспорт которого лежал у него в портфеле и который умер минувшим летом на руках у Будимирского в Красном море, на пути в Китай, куда он ехал братом милосердия.

Из слов самого покойного авантюрист знал, что у него не осталось ни души родных и нет товарищей, так как в полку он пробыл лишь несколько месяцев, 17 лет уже как вышел в отставку и жил одиноко где-то в глуши Литвы, пока не прожил имения и с последними грошами уехал в Китай.

Отмеченный в «Figaro» «князем Казимиром Леонтьевичем Буй-Ловчинским», авантюрист получил в отделении Английского банка в первый же день приезда по последнему крупному чеку и остальным мелким, а на другой день в «Credit Lyonnais» положил в портфель несколько квитанций, свидетельствовавших, что в банке на имя Буй-Ловчинского лежат на хранении разными бумагами 22 миллиона франков, а на текущем счету 1.700.000… Концы были спрятаны, и теперь ни Гон-Конгский банк ни «Colonial Office» в Лондоне никаких и ни к кому претензий заявить не могут.

– Теперь – мы у пристани, – говорил авантюрист Изе, обедая с нею и Эвелиной в «Café Riche» на другой день, довольный тем, что в это утро светская хроника всех бульварных листков говорила о приезде князя Буй-Ловчинского с родственницами, о том, какой красотой они сияли вечером в l’Opera и как закончили вечер chez Maxime… «Веселящийся Париж гордится таким ценным приобретением» говорил «Gaulois».

Через две недели уже Будимирский в его последнем «дополненном и исправленном» издании, отныне Буй-Ловчинский, был членом «Жокей клуба» и «Автомобиль клуба», habitue первых спектаклей и Maxime’а, и то и дело его фамилия попадалась «parmi les assistants» и «au hasard» в отчетах о различных общественных праздниках и торжествах, – даже на five o’clock в «Figaro» побывал он рядом с каким-то немецким принцем из маленьких, Вандербильдом, модной дивой и экс-королевой Мадагаскара… Его выезды в Булонском лесу обращали на себя столько же внимания, сколько красота Изы и Эвелины в театрах. Один из «парнасцев» посвятил контрасту их красоты нелепейшую оду, а в кабачках Монмартра, куда Буй-Ловчинский их нередко возил, – они назывались не иначе как «богинями», потому что «поэты» этих заведений побывали уже на вечерах у Буй-Ловчинского в «Hotel de Bristole», где он занимал целый этаж во флигеле и собирал вокруг своих красавиц веселый кружок молодежи, певцов, поэтов, артистов и журналистов. Весело ли было красавицам? Эвелина, с первых же дней подпавшая под влияние Изы, примирилась, как и она, со своим двусмысленным положением, потому что Иза во многое посвятила ее, чуть-чуть отдернула завесу будущего и обещала ей скорое полное освобождение, жизнь, исполненную духовных радостей, далеко-далеко от этой буйной, развратной, животной жизни, которой наполнено было теперь их существование.

Буй-Ловчинский все еще «устраивался» и вел переговоры о покупке и отделке княжеской виллы на Монбороне, у самой Ниццы, где собирался провести зиму, как это подобает миллионеру и настоящему космополиту-gommeux…

Дни уходили за днями, как один, однообразно разнообразные. Поздний утренний завтрак, катанье в Булонском лесу, второй завтрак, посещение выставок, благотворительных базаров и магазинов, приемы или визиты, обед, театр и ненужный Махime или «Café Egyptien» с ужином и вином…

Ничто извне не нарушало эту беспечальную для авантюриста жизнь, который начинал уже забывать Ситреву и, конечно, не подавал ей признаков даже жизни своей. Связующие их звенья – японцы Моту и Хако – были уничтожены, от Будимирского, мистера Найта и Шарля Дюбуа не оставалось и следов нигде, и Казимир Леонтьевич Буй-Ловчинский спокойно плавал в волнах мирного житейского моря, наслаждаясь изысканным комфортом, двумя красавицами и всем тем, что могут дать в жизни благоприобретенные миллионы.

Перед Рождеством Буй-Ловчинский с «семьей» переехал в свою виллу, которую он назвал «Изой» и которая стоила ему до миллиона франков, и «Красавица-Ницца» встретила его так же радушно, как и Париж. Если не изысканное, то блестящее общество представителей всех стран, общество «Космополиса» Буржэ, окружало Изу и Эвелину, о действительном положении которых в доме «князя Буй-Ловчинского» никто не задумывался, – Ницца редко видела таких красавиц, а в доме у них лилось море вина, давались лукулловские обеды и ужины, устраивались веселые garden parties. В воздухе пахло миллионами, и этого уже довольно было, чтобы на виллу «Иза» слетались как мухи к меду пшюты Парижа, денди Лондона, римские «герцоги» без поместий, гидальго Мадрида и Севильи, les boyards compatriotes de notre cher prince, проматывающие последние рубли и крохи своих «вотчин». Впрочем, «бояр» было гораздо меньше, чем дельцов, parvenus, вчера ставших чем-то, благодаря открытию екатеринославской Америки и сегодня уже плакавшихся на кризис.

Вся эта толпа жадно глотала лангусты и пулярды на ужинах Буй-Ловчинского, запивала их шампанским всевозможных марок и исчезала, нередко вместе с хозяином, кончать ночь в Казино, где Буй-Ловчинского встречали с царскими почестями.

Зачастую эта толпа, с «русским миллиардером» во главе, отправлялась в Монако или на Корнашу в экипажах или занимая целый вагон и оживляя поезд весельем своим… Появление Буй-Ловчинского в игорном зале вызывало всегда сенсацию, ибо в одном декабре он два раза сорвал банк, в общем же проиграл уже около 500.000 франков. Само собою, что за таким осетром ухаживала и вся администрация, от лакеев и крупье до директоров, и все те, жаждущие крох от стола взысканных фортуною, которые в Монте-Карло составляют чуть ли не половину публики…

Буй-Ловчинский всегда шел прямо к последнему справа столу с рулеткой, «трагическому» столу, за которым особенно охотно, как утверждает статистика, пускают себе пулю в рот несчастные проигравшиеся… Он здоровался со старичком-крупье, вот уже тридцать лет выкрикивавшим сакраментальное «Faites vos jeux, messieurs – dames!» и ставил maxim на zero. Иначе, как maxima’ми и en plein – он не играл и или проигрывал тысяч 50–60 в каких-нибудь 25 минут, или срывал банк при громе аплодисментов и увлекал всех знакомых и незнакомых, его поздравлявших, в «Café de Paris», тут же у дверей Корено и поил их всех вином.

Само собою, за ним охотились «эти дамы» с небывалой даже и в Монако страстностью… Расположением его, хотя бы очень коротеньким, модные кокотки гордились, и знакомство их с «richissime russe» служило им блестящей рекомендацией.

Пшюты, не обладающие бешеными деньгами, зачастую о той или другой кокотке говорили:

– Нет, нам тут не обедать, – ты знаешь, – вчера с ней ужинал русский с Монборона!

Да, авантюрист награждал своим вниманием то одну, то другую из жриц любви, а красавица-испанка Тринидад, «говорившая» шансонетки в Casino в Ницце, даже целую неделю пользовалась его расположением… Об этом говорил весь littoral, ей завидовали подруги-соперницы, но… не Иза и Эвелина, – они примирились и с этим, ожидая своего дня…

Пришел и карнавал. На вилле «Иза» к нему готовились добрый месяц и не потеряли времени, – кавалькада «русского князя» взяла высший приз в 10 тысяч франков, тем более заслуженных, что вся Ницца знала, во сколько «князю» обошлись эти русские костюмы XV века на тридцать человек, – в 120 тысяч франков. Маскированный бал у него на вилле, факельное шествие оттуда и бал на открытом воздухе «для бедных», устроенные Буй-Ловчинским, были лучшими в этом сезоне, а на первом bataille des fleurs его его экипаж, в котором сидели Иза и Эвелина, вызвал неслыханный энтузиазм. Буй-Ловчинский стал героем сезона, его красавицы – царицами его, и только небольшой кружок великосветских дам будировал против них, везде занимавших первое место, где право на него давали не титулы и общественное положение, а красота и деньги, не всегда имеющиеся в наличности у high life’а.

В конце карнавала слава «русского князя» укрепилась еще сильнее после трагикомического случая с ним, которому в течение недели посвящали целые столбцы «Petit Niçois» и др. местные газеты.

Буй-Ловчинский получил по почте billet doux, приглашающее его под строжайшим секретом посетить «красивую девушку, без ума в него влюбленную, которая имеет сказать ему нечто весьма для него интересное»… Будимирского заинтриговало это приглашение, и он отправился в условленный час, ночью, после последнего Veglion в Casino в отдаленный квартал, где у «Парка роз» он должен был оставить лошадей, так как надо было пройти через парк, а затем по пешеходным тропинкам в горы, к группе домов, красивым пятном выделяющихся на серо-зеленом фоне оливковой рощи, на склоне так называемой «Артиллерийской горы». Эта часть города не славилась хорошей репутацией, но Будимирский знал, что приглашают его не ради выдачи ему монтионовской премии за добродетель, и не монахи, и смело шел вперед, надеясь, а крайнем случае, на свою физическую силу и на неизменного своего спутника, на шесть зарядов Смит и Вессона…

В письме было сказано, что, поднимаясь в гору, он узнает, в какой дом входить по красному фонарю в одном из окон. Он увидел этот огонь и через 10 минут постучал у двери, которая открылась. Женщина, которую в полумраке он рассмотреть еще не мог, за руку повела его наверх. Там он мог при свете лампы и свечей рассмотреть ее, – это была действительно красивая девушка, но с удивительно наглым лицом, грубыми ухватками и охрипшим голосом… На столе был приготовлен разнообразный и обильный ужин и стояла целая батарея бутылок… Будимирский сразу понял, что его пригласили в засаду, а по количеству бутылок сообразил, что «их» не менее трех человек. Спасти его могло только нахальство…

Поцеловав девушку и сказав ей два-три комплимента, он сел за стол и сказал:

– Ну, зови остальных, вместе веселее будет! Красавица сделала удивленный вид и разразилась было целой речью, но Будимирский, вместо того, чтобы слушать ее, взял свечу и толкнул запертую дверь в соседнюю комнату.

– Bonsoir monsieur! – обратился он к субъекту, который при первом его движении хотел было скрыться за портьерой. – А ваши товарищи где? Бесполезно прятаться и ждать, когда я напьюсь, чтобы обобрать меня, – поужинаем вместе и разделим, что у меня есть в карманах. Я не дурак, чтобы с вами бороться или кричать караул… Попался, ну и заплачу. Не убьете же вы меня? Вы ведь тоже не дураки…

Девушка хотела продолжать комедию, но субъект, типичнейший «макро», нашел это drole и rigolo, хлопнул Будимирского по плечу, назвал его молодцом и вытащил из другой комнаты пару таких же сутенеров… Один из них огрызался и зверски посмотрел было на Будимирского, но тот наговорил ему таких смешных комплиментов по поводу его пудовых кулаков, рассказал такой веселый анекдот о силаче-матросе, что у компании сразу установился товарищеский тон… Компания села ужинать, и Будимирский сразу стал душою общества. Сутенеры пили как губки, «князь» и красавица не отставали. Будимирский, казалось, быстро пьянел, и мазурики совершенно успокоились, когда пьянеющий «князь» передал свой «чемодан» (портфель) красавице, «для раздела между этими braves gens после ужина»…

Оргия продолжалась добрых два часа. Первый «макро», Le Lophe, как его называли друзья, заснул первым же на столе, затем свалился Весde-Rat, вместе с «князем», наконец затихли долго спорившие Gucule d’Empeigne с La Comete, как звали красавицу. Тогда притворившийся Будимирский поднялся, салфеткой крепко зажал рот Lophе’у, связав его простыней, взятой из соседней комнаты, затем повторил эту операцию со всеми прочими персонажами, едва бормотавшими сквозь сон, бегом добежал до коляски, а через полчаса привез из ближайшего депо трех полицейских агентов… Сутенеры и их La Comete так напились, что проснулись утром лишь в депо…

Репортеры интервьюировала «князя», полиция была в восторге, наложив руку на шайку грабителей, не попадавшуюся ей в руки, а пресса писала дифирамбы «русскому князю» и поминала о выгодах и прелестях франко-русского союза.

Утром, в последний день карнавала, состоялась заключительная «bataille des fleurs». На «Promenade des Anglais» с раннего утра стационировали толпы народа, на трибунах некуда было яблоку упасть, по аллее шагом двигались роскошные экипажи, сплошь украшенные цветами. В длинной гондоле из белых роз, гвоздики и камелий ехали Иза и Эвелина, – одна в ярко-красном платье итальянки-поселянки Ломбардии, другая в тирольском костюме, «князь» же в костюме гондольера управлял веслом на корме. Красавиц засыпали цветами, и они энергично отвечали тем же, бросая букетики в трибуны, встречные экипажи и толпу. На повороте у Jetée de Promenade Иза, взглянув в угловую трибуну, вдруг побледнела и рука ее с букетиком, который она собиралась бросить туда, замерла. В первом ряду трибуны, вытянувшись во весь рост, пораженный удивлением смотрел на нее Дик Лантри, молодой американец, четыре месяца назад так увлекавшийся ею на «Indo-Chine». Медленно двигающиеся экипажи, задержанные чем-то впереди, в эту минуту остановились. Лантри быстро перескочил через перегородку, и не успела Иза вскрикнуть, как он был у ее гондолы и уже целовал ее руку, громко здоровался с «мистером Дюбуа» и хохотал, захлебываясь от радости, что он нашел их. Два gardiens de la paix в мгновение ока вытащили американца из толчеи экипажей, где пешие не допускаются, но Иза успела шепнуть ему: «Молчите, – ни слова о нас, – вот адрес, – она бросила ему свою карточку: – мы сейчас будем дома»…

Будимирскому эта встреча была более чем неприятна, но он понимал, что объяснение необходимо и потому не противоречил, когда Иза потребовала от него немедленно вернуться домой. Гондола шагом доехала до выезда из круга и помчалась на Монборон.

«Ерунда, – думал Будимирский, – скажу, что мы путешествовали на Дальнем Востоке инкогнито… ввиду… ну ввиду той политической миссии, что ли, которой я был облечен и которая кончилась, почему я здесь и ношу свое имя…»

Он так и объяснил метаморфозу, действительно поразившую Лантри, когда последний через час поспешил на виллу «Иза», и жизнерадостного янки удовлетворило это объяснение, но… через несколько минут, когда к нему вышла Иза, и «князь» оставил их, – Лантри услышал другое. Иза, которая испугалась лишь в первую минуту, когда увидела Лантри, была теперь бесконечно счастлива, – она не сомневалась ни в бесконечной преданности, ни в чистой любви этого «практичного» во всем, но с возвышенной душой американца, который не шутил со словами.

Это был первый человек, которому Иза могла вполне довериться, и что-то подсказало ей, что это пора сделать.

Ее простая, безыскусственная исповедь, ее жизнь, полная невероятных приключений, даже ее отношения к таинственным старцам Гималаев не вызывали сомнений в Лантри, – он не мог не верить этим чудным глазам, с такою верою и мольбой об участии обращавшимся к нему…

– Вы знаете, что я слуга ваш… что для вашего покоя и счастья я не пожалею ни состояния своего, ни жизни… Приказывайте, что я должен сделать?

– Ничего, ничего пока… Еще два месяца почти я должна быть здесь… да, два месяца, – дорога месяц… как раз будет 8 лун… Ранее я не могу изменить назначенной мне задаче… Но я чувствую, что вы мне будете необходимы… В чем – не знаю еще… Я часто переживаю ужасные минуты, – у меня подруга есть, правда, чистая и чудная душа, но… она много слабее меня… В ней я не могу поддержки найти…

Лантри долго беседовал по душе с Изой и остался обедать на вилле, ни одним словом, ни выражением лица не выдав Будимирскому, что он узнал, кто скрывается под титулом князя Буй-Ловчинского, какую «миссию» он имел на Дальнем Востоке.

За обедом было большое общество, и веселие достигло своего апогея, когда пенистое вино заискрилось в бокалах… Какой-то мадьярский магнат из прихлебателей собирался произнести спич, когда лакей подал Изе телеграмму на серебряном подносе.

Иза прочла ее, побледнела и молча передала ее через стол Будимирскому. Он быстро пробежал ее и остолбенел, зашатался, чуть не упал, но, видя удивленные взгляды окружающих, быстро оправился…

– Что случилось? – обратился к нему сосед.

– Мой друг в России скончался, – ответил он. Телеграмма гласила:

«Неделю назад получила твое письмо Ниццы. Спешу сказать, была здесь важная женщина, индуска с китайскими властями, ищут каких-то убитых японцев, твоего англичанина, тебя. Педро не показывался. Пароходом выехали Европу. Послала Педро с этим же пароходом. Чувствую несчастие. Педро пригодится. Он знает твой адрес…»

Телеграмма была от дуэньи, которой Иза написала письмо, устроившись в Ницце.

Будимирский быстро покончил с обедом и увлек Изу в будуар. Он молчал, но лицо, перекосившееся от ужаса, говорило, что он чувствовал.

– Что ты скажешь? – прохрипел он наконец.

– Что же мне сказать? – Это начало конца, – ответила ему Иза.

– Я убью ее, если она найдет меня! – крикнул он.

– Нет, тебя ждет другой конец, – пророчески подчеркнула Иза.

XVIII. «В остатную!»

Авантюрист, точно новобранец, который вынул несчастный номер и ему остается лишь несколько дней до «забрития», – закутил, закружился так, что если не Иза, то Дик Лантри, теперь не отходивший от нее, в ужас приходил.

«Будь, что будет, – наплевать, – aprés nous le déluge, – повторял Будимирский в те редкие минуты просветления, которые ему оставляли оргии и когда слабый голос совести взывал к нему. Изредка ему казалось и возможной и необходимой даже новая борьба с Ситревой, борьба хотя бы лицом к лицу с ней, но после краткого размышления он ясно видел, что к такой борьбе, более честной, он не способен, уже потому, что он один, а за той – целая могучая и таинственная секта… Бежать? Но куда? Если это было возможно неизвестным и малоизвестным Будимирскому и мистеру Найту и фиктивному Дюбуа, то более, чем трудно Буй-Ловчинскому, миллионы которого связывают его, который окружен громадным космополитическим обществом, которого могут узнать теперь в любой стране, ибо к отшельнической жизни он не способен и везде будет вертеться в том же веселящемся и жуирующем обществе… Что же делать? Ничего, – ждать, что будет, и действовать, смотря по обстоятельствам… «Великие полководцы никогда не составляли планов баталиям своим» говорил себе Будимирский и в ожидании безумствовал так, что те немногие порядочные люди, которых можно было насчитать в его кружке, – отвернулись от него. От этого он, конечно, один не остался.

На вилле «Иза» оргия начиналась с утра.

Три-четыре настоящих «растакуера», из коих один был почти соотечественник, бежавший от добрых дел из России, полячок, допускались присутствовать при вставании амфитриона и его первом завтраке, за которым компания так выпивала, что уже к 12 ч. дня была готова…

Где-то на дороге по Корнишу, между Ниццой и Болье, в маленьком ресторанчике, авантюрист, остановившись, чтобы прохладиться коктейлем, услышал цыганский квинтет. Довольно-таки ободранные богемцы играли превосходно… Авантюрист заслушался их страстных мелодий. Горькие жалобы скрипки, стоны альта и слезы гитары сжимали ему сердце неведомой дотоле тоской, но тоской, казавшейся ему родной, как родным казался и разудалый буйный чардаш, взвинчивавший сразу его ослабевшие нервы…

Он попросил позвать к себе старшего… Старик-богемец в лохмотьях национального костюма на расспросы Будимирского рассказал ему очень грустную эпопею, хотя и старую историю: антрепренер завез их во Францию, разорился на выставке и бросил, а они, без средств, стали опускаться ниже и ниже и не могут уже играть в приличных ресторанах, на эстрадах, за неимением костюмов, – должны, как здесь, из-за перегородки услаждать слух «ничего в нашей музыке не понимающих французов…»

– Я русский, – заметил ему авантюрист.

– Это дело другое, – вам слышится раздолье степей ваших в наших песнях, – у нас тоска одинакового с вашей происхождения…

– Я вас возьму к себе, – сто франков в день… хорошо? – спросил «тоскующий степняк».

Старик рассыпался в благодарностях.

– А это, – Будимирский подал ему тысячефранковый билет и свою карточку, – чтобы вы как можно скорее оделись прилично в свои костюмы и явились ко мне…

Этот цыганский оркестр и играл по утрам в соседней со спальней Будимирского комнате, а Будимирский, слушая его, пил и нередко плакал пьяными слезами, утверждая «растакуерам», что в нем еще сохранилась искра Божья…

– А! Oui! La nostalgie… largueur d’âme, les tristesses des steppes, si bien peintes par Maxim Gorkhi, – изрекал глубокомысленно тоже бывавший на этих утренниках ради изучения «широкой русской натуры» молодой, но с претензиями писателя новой французской школы «натуристов», оскорблявшийся когда их смешивали с натуралистами.

– Дура ты полосатая, – говорил Будимирский «натуристу», ни слова не понимавшему по-русски, – идиот из тебя получится, если ты русскую душу на мне изучать будешь» – и на вопросительный взгляд француза переводил ему сказанное – «рафинированному уму цивилизованного француза трудно постичь глубину полудикой души русского…»

Француз разражался в ответ целой речью, говорил, что он знает уже и эту характерную черту русских – самоунижение, воспевал русскую душу, остававшуюся для него потемками, пил за «благородного представителя удивительной нации будущего» и… делал заметки в хорошенькой записной книге, заметки для будущего романа из русской жизни…

Зачастую, довольный французом, Будимирский увозил его со всей компанией в «London House», шикарный ресторан, chef которого когда-то был поваром князя Демидова-Сан-Донато и за бешеные деньги подавал русским гостям гречневую кашу, кулебяки, солянки и прочие блюда российской кухни.

Француз с компанией пил смирновку, наливки и квас, ел селянку, кулебяку, кашу, записывал «документы», а затем… посылал за доктором, которому и жаловался, как трудно писать роман из русской жизни, добросовестно изучая ее действительность…

Незадолго перед этим на пути из Парижа в Ниццу посеяла остатки своей «русской» труппы кафе-шантанная певица-антрепренерша Ильга Огай… Часть остатков этих отправили на родину консульство и русские благотворители, а певца малороссийских песен, по имени Каганец, подобрал Будимирский в свой штат увеселителей, к которому пристроились уже беглый матрос Иван Гусаков, артистически певший «Не белы снеги» и «Лучинушку», патентованный международный вор Чарльз Бук, променявший карманную профессию на должность лейб-танцора при «дворе» русского князя и действительно мастерски изображавший «джигу» и, наконец, турецкий джентльмен, атлет по профессии и сказочный пьяница, которого Будимирский одел в какой-то фантастический «кавказский» костюм и возил у себя на козлах вместо выездного… Последнее редко удавалось Будимирскому, потому что Рустем был почти всегда пьян, но на ночных оргиях авантюрист требовал его на сцену и силач-турок боролся с отщепенцами, сзываемыми с улицы, в голом виде, и до коликов смешил авантюриста, пьяное воображение которого к ночи становилось особенно развратным…

После завтрака пьяная компания направлялась или в Монако, где в Казино Будимирского со товарищи два раза уже не впустили «en vue de l’etat d’ivresse», или в один из тайных притонов игры, куда клиенты допускались во всяком etat… Здесь авантюрист играл отчаянно и в отчаяние и радость приводил крупье и банкометов, то срывая банки, то проигрывая сотни тысяч. Шайка растакуеров в особенности любила эти поездки к petit Jean’у и другим содержателям «маленькой рулетки», где они проигрывали за счет своего амфитриона, а выигрывали за свой. Впрочем, они охотно ездили за терявшим разум авантюристом всюду, ибо нигде не платили, удовлетворяя все свои прихоти и зачастую подчиняясь оскорбительным требованиям Будимирского. Однажды в «Café de Paris» в Монако он позволил прихлебателям своим пить все вина и ликеры, какие кто хочет, но не иначе как пополам с водкой русской; другой раз в «London House» он, уверяя, что это чисто русский напиток, который пьется стаканами, приготовил смесь из 90 % арака, бенедиктина и огуречного рассола… В пьяную минуту он предложил по телеграфу находившейся тогда в Лионе красавице Отеро приехать на три «гастроли» по 10 тыс. франк. за гастроль и перевел ей телеграфом аванс в 10 тысяч… Красавица, думая, что она имеет дело с антрепренером, прикатила, но не раскаялась, узнав, что не на сцене какого-нибудь кафе-шантана, а на вилле «русского князя» будет показывать свое роскошное тело и пресловутые брильянты. Будимирский в течение трех ночных оргий подавал ее гостям во всех видах, и имитируя другого самодура, в заключение подал ее в колоссальной лохани, в шампанском, которое и заставил пить гостей своих до тех пор, пока красавица оказалась à sec. Они были так пьяны, что не только не брезгали, но пили в энтузиазме неописуемом, – им противно стало лишь на другой день, когда красавица, уезжая в Париж с 30-ю тысячами франков и рубиновой парюрой в 25 тысяч, рассказала «натуристу», что если в лохань было влито 50 бутылок, то выпито было из лохани во всяком случае 51…. «Le vous jure, corps nu, que je n’exagère pas…» – добавила она.