Текст книги "Китайские миллионы"

Автор книги: Аркадий Львов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Берег лежал в каких-нибудь 100 саженях, когда катер легко и круто повернул и пошел вдоль берега, в сторону китайского города Чин-Гана, прозванного португальцами Казабранкой.

Лавируя между подводными и надводными камнями, катер пробирался все дальше от Макао, к той узкой полосе земли, которая, как горло, оканчивается полуостровом-бутылкой, где расположен «город азартных игр».

– Какой, однако, прекрасный лоцман эта красная феска, – заметил Будимирский, любуясь решительными, ловкими поворотами рулевого.

– Это – сын моей кормилицы и няньки… Никто, кроме его, не пройдет морем к перешейку… Видишь этот огонек на берегу? Там, правее купы деревьев? Это мой дом, – вернее ее, няньки моей, Дуглаи… Это наше убежище будет…

Будимирский молча поцеловал ее, заглядевшись в глаза Изы, блиставшие каким-то фосфорическим светом.

Через 10 минут они были на берегу, а затем и в долине Шаллэ, где Будимирского ожидал добрый ужин с страшным количеством перцу и добрая бутылка старого портвейна.

– Бедная ласточка моя! – привлекла к себе на грудь Изу старушка в полукитайском, полуевропейском костюме, пытливо оглядев Будимирского.

«Какая старая ведьма» подумал он, глядя на старуху.

VII. Моту и Хако – Похищение пакета № 1047

Будимирский жестоко ошибся, однако, полагая что оба японца, которых он видел на пристани отправились с «Генерал Шанзи». В последнюю минуту перед отплытием катера один из них скрылся в тени фонаря и, незаметно выбравшись на набережную, исчез в темноте. Так было условлено у консула еще. Член великой секты и горячий поборник идеи «Восток для сынов Востока», этот дипломатический чиновник отдал себя в полное распоряжение своих соотечественников, агентов секты, уполномоченных ее главным советом и жрицей следовать за мистером Найтом, «который, вероятно, не раз будет менять свой вид», сообщать куда следует о каждом его шаге, устранять с его дороги всякого рода препятствия, стараясь, однако, быть неузнанными им, в случае же неудачи в последнем отношении помогать открыто, но немедля сообщать об этом. К препятствиям, которые следовало устранять всеми силами, Ситрева отнесла, и даже особо подчеркнула, могущие оказаться посторонние влияния, в особенности со стороны женщин…

Изложив эти инструкции консулу и присовокупив, что Ситрева во всех прочих отношениях безусловно доверяет Будимирскому, то бишь мистеру Найту, едущему в Европу с великой миссией, Хако потребовал помощи консула для устранения первого препятствия и рассказал, в чем оно состоит.

– Так, так, дорогие братья мои, – но что же я могу сделать? Донесение пойдет почтой на «Генерал Шанзи», – вы не ошибаетесь, и под охраной французского почтового чиновника, – я тут бессилен! – ответил консул.

– Нет, этот чиновник при вашей помощи окажется в наших руках, – возразил Моту. – Возьмите ваш бланк и напишите то, что я вам продиктую…

Через 10 минут консул подписал и приложил печать к следующему «отношению», адресованному французскому генеральному консулу в Гон-Конге:

«Предъявители сего кандидаты прав Хако и Моту отправляются по распоряжению императорского правительства в Европу изучать государственную службу во всех ее многообразных отраслях и между прочим службу почтовую, недостаточно еще совершенную в Японии, для которой в этом отношении лучшим образцом может служить прекрасно организованная почтовая служба Франции, почтенным представителем которой здесь являетесь ваше превосходительство. Ввиду того, что гг. Хако и Моту отправляются сегодня на стимере “Генерал Шанзи” французской компании, я имею честь просить вашего распоряжения почтово-пароходному чиновнику о допущении гг. Хако и Моту к ознакомлению и подробному изучению способов хранения, упаковки, перевозки и регистрации в пути французской почты».

Подписав эту бумагу, консул самодовольно потер руки. Он исполнил свой долг перед сектой, не совершая ни малейшего проступка по долгу государственной службы, так как Хако и Моту действительно принадлежали к той категории молодых людей, которых Япония посылает по окончании ими высшего образования на все четыре стороны земного шара наблюдать и изучать все полезное для перенесения и укрепления на японской почве, – что же совершат Хако и Моту на борте «Шанзи» – консулу не было дела.

– Остальное, конечно, ваше дело! – заметил он. – Вы, вероятно, составили уже свой план, и мне остается лишь вам пожелать успеха. Добрый путь!

– Поеду я один! – перебил его Моту. – Хако останется здесь, – ему нужно другое препятствие устранить…

Консул вопросительно взглянул на последнего.

– Ваша помощь в этом деле может скомпрометировать вас, – я один обойдусь, – ответил Хако. – Помощь мне вообще не нужна, Моту же, которому трудно обойтись одному, надеется найти помощника из мелких наших агентов здесь…

– Найдете, найдете… – улыбнулся консул. – Да позвольте, я недавно визировал паспорт одному дженрикши, подавшему мне условный знак… Я сейчас найду в книге его имя и адрес. – Консул порылся в книгах, – Гата-Ми, – стоянка на углу Peddar и Queen Street, – добавил он.

Хако и Моту простились с консулом и, пройдя два-три квартала, остановились на углу указанных улиц перед «биржей» дженрикши.

– Гата-Ми! – крикнул один из них, и к ним подкатил колясочку малорослый, но широкоплечий японец в обычной ливрее рикши.

Хако сложил известным образом пальцы правой руки и поднял ее, как бы поправляя свой цилиндр. Дженрикши понял знак, быстро ответил таким же и поклонился.

Хако и Моту сели в колясочку, и когда рикши обернулся к ним с вопросом, Хако тихо сказал ему:

– В такой чайный дом, где мы можем с тобой поговорить наедине.

Колясочка помчалась и минут через двадцать остановилась в китайском квартале, перед дверями богато декорированного растениями, цветами и разноцветными вывесками-знаменами чайного дома. «Хозяин наш» успел предупредить дженрикши, высаживая седоков и показывая на китайца-старика, в толстого стекла очках на носу, сидевшего в приемной у двери, на низеньком табурете.

На веранде хозяйской половины, за трельяжем, был уютный уголок, куда едва-едва доносились струнные бренчанья гейш, занимавших посетителей на другом конце дома, где Хако, Моту и Гата-Ми могли свободно поговорить между собою, попивая желтый чай и рисовую водку, которою угощал их почтительно державшийся в стороне хозяин.

Японская компания вскоре разошлась, однако, чтобы собраться вечером у пристани.

Моту и Хако, зайдя сперва зачем-то в аптеку и к дрогисту, направились к французскому консулу и вручили ему отношение японского консула.

«Черт бы их побрал этих желтокожих, – подумал француз, прочитав бумагу. – Всюду они тычут нос и всему мы их учим на нашу шею». Тем не менее он написал и подписал распоряжение почтово-пароходному чиновнику «Генерал Шанзи» допустить японских подданных, кандидатов прав, Хако и Моту «к ознакомлению и изучению способов хранения, упаковки, перевозки и регистрации в пути французской почты». Японцы удалились, пообедали вместе, переоделись и приказали доставить их несложный багаж на пристань, где их ждал уже в приличном дорожном костюме Гата-Ми, который на «Генерал Шанзи» должен был играть роль Хако, остающегося в Гон-Конге. На одном из катеров вместе они отправились к стоящему на рейде пароходу, а Хако, как мы говорили, исчез на набережной, откуда он прекрасно видел, однако, как последним отплыл катер с мистером Найтом и постарался запечатлеть в памяти своей физиономию красавца-метиса, в красной феске, управлявшего катером.

«Занавески у рубки задернуты, – она, конечно, там, а в том, что она увозит его в Макао – не может быть сомнений, – завтра я их найду там» подумал юркий маленький японец и отправился на телеграф, откуда подал на имя тянь-тзинского японского консула длиннейшую шифрованную депешу, заплатив за нее около 10 фунт. стерлингов.

«Передайте кому следует», так начиналась депеша, а затем кратко излагалось все происшедшее с Найтом-Будимирским, Хако и Моту до этого вечера. В заключение Хако спрашивал немедленного ответа, следует ли считать красивую женщину препятствием, которое следует устранить. После этого Хако вернулся к пристани, взял свой багаж, хранившийся каким то дженрикши, и на одном из «Gambling Steamer’ов» (игорных пароходов) переправился через залив в восточно-азиатское Монте-Карло, т. е. Макао, где и заснул сладким сном в отведенном ему номере грязной португальской гостиницы.

Моту и Гата-Ми в это время давно уже были на «Генерал Шанзи» и тоже спали, комфортабельно устроившись в кабине первого класса.

Утром на другой день, когда «Шанзи» был далеко уже в открытом море, Моту и Гата-Ми после первого завтрака с бумагами в руках представились старику командиру парохода, настоящему морскому волку, с традиционными во французском флоте бакенбардами-котлетами.

На сносном французском языке Моту объяснил, что им нужно, прибавив, что его компаньон Хако по-французски не говорит, почему во Франции, между прочим, займется и языком, пока же при изучении почтовой службы он, Моту, будет переводить объяснения чиновника своему компаньону на японский язык.

В море свежело, капитан был очень занят, а потому, приказав позвать почтового чиновника, передал ему с рук на руки японцев.

– Очень рад, Жак Бредуйль, – знакомился молодой чиновник в шелковой светло-сивой паре, с живыми глазами и маленькими, но бойко встрепанными усами.

– Хако! Моту! – рекомендовались японцы.

Молодой француз-южанин, только недавно выдержавший экзамен на звание «служащего 2-го класса» по министерству почт и телеграфов, сразу вошел в свою роль учителя и рассыпался перед своими новыми учениками в любезностях по адресу молодой и беспримерно прогрессирующей нации, «азиатской Франции».

Так же любезны были и японцы, и потому неудивительно, что через четверть часа они сидели в кабине Жака Бредуйля, рядом с почтовым отделением, и пили сперва виски с содовой водой, потом шерри-коблер, затем абсент перед вторым завтраком, шамбертен и кло-де-вужо…

После завтрака в кабине к кофе были ликеры, а японцы настояли на том, чтобы первое знакомство учителя с учениками было вспрыснуто, по французскому обычаю, бутылкой Grand Vin… Время между lunch’ом и обедом прошло «в приятной беседе», точнее – в беспрерывном рассказывании анекдотов скабрезного содержания, репертуар которых у Жака Бредуйля был колоссален. За обедом пили еще, и француз-учитель не помнил наутро, когда именно он простился с японцами-учениками. В почтовое отделение в этот день они и не заглядывали.

Во второй день пути японцы завтракали и обедали в кают-компании, но в промежутках весь день провели с Бредуйлем, который страдал «катцен-ямером», усиленно пил содовую воду и читал японцам «почтовую инструкцию» для почтово-пароходных чиновников. Вечером, однако, после обеда, в кабине Бредуйля было вновь выпито очень много, так что на третий день, когда японцы явились к нему, у него «лопалась голова», по его выражению.

– Жаль, – заметил Моту, – завтра ведь мы высаживаемся в Банкоке, а нам надо со многим еще ознакомиться.

– Это пустяки, – я сейчас буду здоров, – возразил Бредуйль, и явившемуся на звонок бою приказал принести коньяку с содовой водой… Одной рюмки оказалось мало, и вскоре рядом с сифоном стояла бутылка мартеля, к которой Бредуйль и японцы усердно прикладывались.

Бредуйль оживился и бойко, перескакивая с одного предмета на другой, стал показывать японцам книги регистров и контроля. В этом занятии прошло время до lunch’а, который компанией был съеден в кабинете Бредуйля и запит тремя бутылками старого бургундского. – «Вот учеников Бог послал, – думал полупьяный Бредуйль, – и откуда у этих чертей такие деньги».

– Ну, теперь ознакомьте нас с упаковкой, – попросил Моту.

– Прекрасно! Выбирайте любой из этих кожаных мешков, лежащих в углу, они все одинаково запакованы. Да вот берите хоть этот, побольше который, английский.

Моту и Гата-Ми подняли большой мешок и перенесли его из почтового отделения в кабину Бредуйля, «где стол был больше и распаковывать было удобнее» как заметил Моту… Из почтового отделения на палубу выходило маленькое окно, через которое пассажиры всегда могли видеть, что происходит в отделении, – это неудобство по достоинству оценено было Моту.

Бредуйль показал, как снимается печать, как пропускается цепочка через петли, как открывается замок, а затем стал вынимать пакеты, перевязанные шпагатом, под которыми сверху просунуты были препроводительные ведомости… Один пакет направлялся в Цейлон, другой в Суэц, третий в Бирмингам и т. д. Моту остановился на большом пакете, идущем в Лондон.

– Ну, из пакетов рассмотрим хоть этот, – заметил он.

– All right! – ответил Бредуйль, копируя англичанина.

– Видите, – продолжал он, – в этом большом пакете заключаются, судя по препроводительной ведомости, 43 пакета, каждый под номером, который повторяется в ведомости: вот ищите: № 7, например, «Английскому государственному банку»; № 16, что ли, – «Банку Раулинсона и К°»; № 21, – «Министерству иностранных дел»; № 33 – «Министерству колоний» и т. д.

Моту остановился на последнем и заметил: «Да, здесь направо в углу намечено красными чернилами № 33, но внизу налево имеется ряд номеров».

– А это уже дело отправителя, который опять-таки в одном пакете может отправить несколько бумаг. Мы отвечаем только за пакет такой-то, а не за его содержимое, которое проверять мы и не смеем. Чья печать на нем?

– Англо-китайского банка, – прочел Моту и вздрогнул: он был у цели.

– Ну, у этих с министерством колоний и иностранных дел всегда большая переписка.

– Я думаю, – широко улыбнулся Моту, – что оценив по достоинству аккуратность этой английской упаковки, нам следует по английскому обычаю провозгласить тост в честь королевы. А, что вы думаете?

– Конечно, а потом… в честь французской республики? – воскликнул Бредуйль.

– Прекрасно, только за королеву выпьем чего-нибудь английского, а за республику – шампанского, – добавил Моту.

– Чего же английского? Портеру, элю?

– Нет, сегодня холодно что-то. Попробуем виски с горячей водой? – предложил Моту.

– Идет!

Позвонили. Бой принес целый кувшин горячей воды, лимон, сахар и бутылку виски, и Моту стал приготовлять напиток.

– Ой! – вскрикнул вдруг Гата-Ми и стал чесать себе икру. Он быстро проговорил что-то Моту.

– Его что-то больно укусило, – объяснил тот.

– Покажите, покажите! Заверните брюки и сапог снимите! – захлопотал Бредуйль и стал помогать Гата-Ми. В это время Моту за спиной его спокойно вытащил из нагрудного кармана маленькую пробирку, высыпал ее содержимое в один из стаканов с грогом и спрятал назад пустую пробирку, после чего посмотрел на оголенную икру Гата-Ми, где ясно виднелся укол.

– Пустое, – воскликнул он, – блоха укусила, – вот и все. Берите, господа, стаканы, – и передавая стакан с грогом и порошком Бредуйлю, стал напевать «God save the queen…»

Бредуйль и Гата-Ми захохотали и стали тянуть грог.

Весело болтая, Бредуйль стал учить японцев, как заделывать мешок, но не успел он кончить операции, как голова его склонилась на стол, и он брякнулся на стул.

Моту и Гата-Ми взглянули друг на друга и молча простояли минут пять.

Потолкав Бредуйля и убедившись, что он спит как убитый, Моту заговорил:

– Замечательно натурально крикнул ты!

– Еще бы, – я полбулавки запусти л в икру… – ответил тот.

– А теперь за дело!

Пока Моту опять разделывал кожаный мешок, Гата-Ми, заперев двери, достал из кармана спиртовую машинку для щипцов, из другого – маленькую ванночку, кукольную, налил в нее горячей воды, уставил на машинке и зажег спирт. Моту уже достал пакет Англо-китайского банка, адресованный в министерство колоний. Через две-три минуты из ванночки повалил пар, и Моту дрожащими руками стал поводить пакет над паром… Облатка с печатью отстала моментально, а за ней без труда отклеился и борт конверта. В нем лежало пять бумаг разнообразного, но неинтересного для Моту содержания, и конверт с надписью «№ 1047. Конфиденциально. Его превосходительству господину министру». Моту быстро опустил в карман этот конверт и вновь заклеил пакет и прилепил облатку. Затем он достал два флакончика с какими-то жидкостями и быстро вытравил № 1047, стоявший последним из шести номеров, значащихся на пакете под почтовым номером 33.

Проделав всю эту операцию, Моту вновь заделал мешок, облегчено вздохнул и залпом выпил стакан шампанского, плеснул его и в третий стакан, опорожнил бутылку при помощи Гата-Ми и вместе с ним расположился на койке Бредуйля.

Проснувшись перед вечером, Бредуйль ужасно хохотал, увидев спавших на его койке японцев, хохотал, ужиная с ними и опохмеляясь, хохотал и на другой день, когда прощался с ними в Бангкоке.

VIII. Макао – Предчувствие Изы

Черт знает, в какую дыру я попал! – повторял и на другой день Будимирский, выйдя из коттеджа Изы и оглядывая берег узкого перешейка, покрытого скудною растительностью, и залив, дальние берега которого скрывались в тумане. Макао в двух-трех верстах, лишь скрывавшийся за буграми, не подавал признаков жизни, которая там загоралась лишь вечером, чтобы потухнуть с утренней зарей.

«Что я буду делать здесь целую неделю? Не краситься же все время… Иза говорит, что раз в день довольно и только три дня… “Колер”, кажется, действительно прочный, – совсем кавалер из Гаванны, то бишь с Гваделупы, – я ведь испанского языка не знаю…”

Да, Иза уже успела произвести над Будимирским первую операцию, и сразу никто из знавших не признал его, – лицо, шея и руки его отливали тем матовым неопределенным молочно-кофейным цветом, которым отличаются французы-метисы Гваделупы, Микелэна и Антильских островов вообще. Иза уверяла, что краска ее так прочна, так проникнет эпидерму, что после третьей операции Будимирский никогда не отмоется. Он со дня бегства из Тиен-Тзина, конечно, не стригся больше и не брил усов, что, между прочим, сильно шокировало чопорного банкира в Гон-Конге, и надеялся, что недели через две усы у него будут уже приличные, а на голове появятся если и не прежние кудри, то все же кое-что.

«Другой костюм, вдобавок другие манеры, – и от миссионера, мистера Найта ничего не останется, – надеялся Будимирский. – Да, но теперь-то я что буду делать? Красавица с утра что-то грустит, а старая мегера бросает на меня такие взгляды, точно боится, что я ограблю ее. Задобрить ев, что ли?» Он достал портмоне и отсчитал 10 соверенов. Как раз в эту минуту старая дуэнья вышла с совком, наполненным мусором, чтобы выбросить его. Будимирский жестом подозвал старуху, постарался ласково улыбнуться ей, похлопал по плечу и протянул ей руку с золотом. Старуха схватила золото и с налитыми кровью глазами быстро и гневно заговорила что-то, затем гордо выпрямилась и швырнула в море горсть золота вместе с мусором.

– Вот дура, ведьма проклятая! – зашипел Будимирский.

– Оставь ее, – услышал он из окна голос Изы. – Она говорит тебе, что не только за горсть этого проклятого золота, но за все богатства твои не отдаст меня. Она знает, что я по доброй воле иду за тобой, но говорит, что ты опоил меня, а ее не опоишь. Не обращай внимания на нее. Она дерзка потому, что любит меня безумно и чувствует, что я лгу, утверждая, что по доброй воле иду за тобой.

– Как это глупо, – что ж я действительно опоил тебя?

– Опоил… нет, не опоил, милый – судьба толкает меня!

– Ах! Опять этот «спиритизм». Ты лучше скажи, как убить мне время.

Иза вышла к нему на берег, и под тенью широколистной пальмы, на скамье, они беседовали несколько минут. Он настаивал на желании осмотреть город, а вечером – его игорные дома, – она его горячо уговаривала не делать этого, но должна была покориться. Решено было, что она немедленно отправится в город, чтобы купить для Будимирского какой-нибудь костюм, более подходящий к его новому положению плантатора с Гваделупы, поставляющего хлеб и рис союзным войскам.

– Это хорошо для Макао, но как же будет в Париже, где я каждую минуту могу встретить субъектов с Гваделупы?

– Там ты будешь только уроженцем Гваделупы, составившим состояние на Дальнем Востоке.

– Прекрасно, – поспеши же, милая.

– Смотри! – перебила его Иза.

Она указывала ему на легкую шлюпку, медленно пробиравшуюся между надводными камнями саженях в тридцати от берега. Греб какой-то кули-китаец, а на руле сидел… Хако. Очевидно, он знакомился с берегом, искал чего-то, точнее, искал гациенду Изы. Сидя под пальмою и за кустом диких роз, и Будимирский и Иза были скрыты от глаз Хако, но домик Изы он не мог не видеть. Пройдя вперед еще сажен двадцать, шлюпка повернула и быстро теперь пошла в Макао. Хако нашел то, что искал, – он увидел не только уединенную, скрывавшуюся в тени пальм гациенду Изы, но и паровой катер с его рулевым в красной феске, о котором забыли Иза и Будимирский и который покачивался в узкой бухточке, между скалами, внизу, под гациендой.

– Уже нашел, – заметил Будимирский.

– Да… на горе мне.

– Полно, Иза, – он такой же теперь твой слуга, как и мой, – я ведь рассказал тебе, что вчера произошло.

– Не знаю, не знаю, но сердце мое говорит, что меня ждет какое-то несчастие, что я не могу отвратить его, что оно неизбежно.

– Ах, ты об этом… но ведь ты говорила, что от меня будет зависеть спасти тебя?

Иза только вздохнула, потом решительно поднялась и пошла в дом. Через минуту покрытая кружевной черной накидкой она уже спустилась к берегу, крикнула красную феску, – своего молочного брата, и на шлюпке, на веслах, поплыла с ним в Макао, а Будимирский принялся за газеты, купленные им вчера вечером на пристани.

Это был счастливый для него час. Проглядев номер «Times’а», он развернул гон-конгский «China Mail», и первая телеграмма, бросившаяся ему в глаза, – телеграмма из Тиен-Тзина, окончательно успокоила все еще остававшиеся в нем тревогу и сомнения. Она гласила о таинственном исчезновении двух русских офицеров, о следствии, блестяще веденном немецким майором, открывшем все нити зверского преступления, несомненно, политического характера, о суде над Ситревой и ее казни через расстреляние.

«Как камень с плеч, – подумал Будимирский. – Свободен, свободен теперь! Остается лишь избавиться от этих мозгляков-японцев, дать вырасти усам и двинуться в Европу, чтобы царствовать. Да, с десятью миллионами можно и поцарствовать, тем более, имея об руку такую царицу, как Иза».

Долго и сладко мечтал Будимирский и не слыхал, как вернулась Иза с несколькими пакетами, которые нес за нею метис-рулевой.

Полу-европейский костюм, скомбинированный по указаниям Изы, – красная шелковая рубаха, светло-серые фланелевые пиджак и брюки, светлые ботинки с высокими гетрами наружу и большая «сомбреро» из фетра на голове – очень шли к Будимирскому, отныне Шарлю Дюбуа, который торопил теперь Изу обедать и ехать. Она подчинялась беспрекословно, с грустной улыбкой на устах, с легкой, затаенной тревогой в очах.

Часа за два до заката солнца они отчалили теперь на паровом катере и через двадцать минут вышли на набережной Макао, в центре города. Их осадили гиды-факторы, с предложением провести по всем «Gambling Hous’ам», т. е. игорным домам, но Иза наняла парного дженрикши и приказала старшему рикши везти их к ратуше, а потом по ее указаниям. «La Cidade do Santo Nome de Deus en China», т. е. «Город, посвященный святому имени Господню в Китае», несмотря на его обилие церквей и монастырей, прекрасную ратушу, точнее – правительственный дом, где рецидирует Secretario General do Governo e Secretario de Legaçao (португальцы очень любят длинные титулы), чуть ли не все обязанности которого заключаются в собирании налогов на азартные игры, наконец, полупокинутые дворцы, купающиеся в садах и лепящиеся по обрывам скал – не понравились Будимирскому отсутствием жизни и деятельности, но существование таких грандиозных отелей как Hingkee, расположенный на Prage Grande, главной набережной, и таких роскошных ресторанов как Boa-Vista показали ему, что если город мертв днем, то оживает и кипит жизнью вечером и ночью, которые приближались уже.

Действительно, солнце закатывалось уже за высоты Макао, а с восточной стороны, от Гон-Конга, по заливу быстро рассекали волны с полдюжины «Gambling Steamer’ов», и десятки джонок и паровых катеров, везущих игроков Гон-Конга, китайцев, японцев и европейцев, главным образом молодых клерков многочисленных торговых фирм этого восточно-азиатского Гамбурга.

В игорные дома, расположенные в грязной китайской части города, отправляться было рано еще, и Будимирский с Изой заняли место на прекрасной веранде «Boa-Vista», откуда открывался действительно чудный вид на море и пик Виктории, внизу опоясанный белыми зданиями Гон-Конга, а выше – британскими батареями.

Не успел новый Шарль Дюбуа заказать шерри-коблер для себя и «дольгэ» для Изы, как увидел приближающегося к нему с другой стороны веранды Хако.

Японец с час уже сидел здесь, на этом лучшем в Макао наблюдательном пункте, уверенный в том, что увидит мистера Найта и его «даму», если только они покажутся в городе, – ни к пристани, ни в китайский город, ни на лучшие улицы Макао нельзя было пройти незамеченным отсюда. Хако сразу узнал Изу, а по ней, конечно, узнал и «миссионера» в этом плантаторе-метисе с бритыми усами… Маскарад этот отнюдь не удивил его, – той или другой метаморфозы он ждал, а потому спокойно приблизился к Будимирскому и, убедившись, что кроме них на веранде никого не было, почтительно заговорил:

– Моту уехал, сэр, а я остался здесь, на случай, если вам понадобятся мои услуги.

Будимирскому неприятна была эта встреча, неприятно было и то, что Хако сразу узнал его, хотя бы и по компаньонке его, но он сдержался и спокойно буркнул:

– All right!

– Читали вы вчерашний вечерний «China Mаil»? – спросил он вдруг после долгой паузы японца, с его позволения усевшегося рядом за чашкою чаю.

– Читал, – спокойно улыбаясь, ответил японец. Будимирский с недоумением вытаращил на него глаза.

– Что же вы думаете?

Хако опять огляделся по сторонам: – Думаю что европейцы еще раз в дураках остались!

Будимирский постарался улыбнуться, но у него вышла гримаса. Он старался сохранить спокойствие, но сердце его жестоко билось.

– Я вас не понимаю… – пробормотал он, – объяснитесь…

– Объяснить я вам ничего не могу, потому что ничего не знаю, что там действительно произошло, но… я твердо уверен, как в том, что я здесь в Макао сижу пред вами, что Ситрева жива… О! Вы, значит, не знаете ее, если верите в такую выдумку… Чтобы она могла попасть в такую ловушку! Ха, ха, ха! – и он засмеялся мелким, скрипучим, злым хохотом.

Хако мог быть твердо уверенным в том, что Ситрева жива, потому что после полудня успел съездить в Гон-Конг и назад, и в кармане его лежала полученная через консула телеграмма, где шифром было ясно сказано:

«Ситрева приказывает немедля устранить препятствие»…

Препятствием этим была Иза, которая в стороне бледная, с страдающим видом, безучастно смотрела на собеседников, не понимая их разговора.

– Слава Богу, если это так! – опомнился наконец Будимирский, – я первый буду счастлив, если вы не ошибаетесь.

– О, это наверное так!

«Неужели он не ошибается, – думал авантюрист, – неужели план мой не увенчался успехом, и я, только утром воспевавший полную свободу, оказываюсь в полной неволе… Неужели нужно сызнова начинать, опять проливать кровь… Пока она и эти живы, – я пленник их… Нет, – этого не может быть. Зачем, однако, я волнуюсь дурацкой неизвестностью, когда в моих руках полная возможность сноситься с нею, – шифр и… консул японский в Гон-Конге, вспомнил он наконец. – Я завтра же буду все знать, а теперь надо показать этому желтокожему шпиону, что я верю ему и весел».

Будимирский потребовал бутылку клико и предложил Хако выпить за здоровье жрицы. После стакана крепкого хересу, выпитого с сахаром и лимоном через соломинку, после пережитого острого волнения Будимирский от шампанского слегка охмелел, и разыгрываемая им комедия казалась совсем естественной. – Хако верил его прекрасному расположению духа и был очень доволен, – тем легче ему будет привести в исполнение приказ жрицы: «устранить препятствие», – эту грустную красавицу, которую он ненавидел во имя долга.

Уже было темно, когда Будимирский, Иза и приглашенный им японец направились в китайскую часть города, чтобы осмотреть игорные дома. Хако как-то странно и криво улыбнулся, когда Будимирский пригласил его сопутствовать ему. Иза приказала рикши везти их в лучший игорный дом, но Будимирский был прав, заметив, что ему далеко до Казино европейского Макао, Монте-Карло… Там – дворец, здесь – сарай, там – строгий порядок и тишина, здесь – сутолока, грязь и адский шум. Публика прямо из небольшой передней проникала в одну из трех зал, посвященных играм в «Фань-дань», «Пак-кап-пиу» и «Ао-бой»…

Будимирский немало был удивлен, что игра в Макао здесь даже неизвестна, но вскоре убедился, что китайскими картами в эту игру и играть нельзя, ибо фигур на картах нет, хотя число очков доходит от одного до 12 в 32-х-картной колоде и до 13 в 36-ти-картной, употребляемой для «Ао-бой».

В первой зале, однако, «Фань-дань» очень понравился нашему авантюристу своей простотой. Громадный стол, покрытый зеленым сукном и окруженный толпой китайцев, европейцев, американцев и японцев, по диагоналям разделен был красными полосами на 4 части, обозначенные цифрами 1, 2, 3 и 4. На эти цифры игроки и кладут свои ставки. Кое-где красовались белые британские банкноты, но чаще виднелись соверены и американские золотые монеты в пять долларов, еще чаще же – серебряные доллары, ходовая монета по всему берегу Тихого океана. Посреди стола возвышалась куча мелких камешков, из которой два или три игрока, сделав ставку, взяли по горсти камешков, а четыре игрока прибавили к кучке по нескольку камешков. Горсть взял не глядя один крупье-китаец, горсть бросил туда другой крупье, так что определить точно количество камешков никто бы не мог.

Когда ставки были сделаны, крупье выкрикнул по-китайски нечто равносильное монте-карловскому «rien ne va plus» и стал считать кучку камешков, отсчитывая по четыре. В остатке оказалось три, и все ставившие на 3 – выиграли суммы равные ставке. Крупье быстро заработали лопатками, – Будимирский взял соверен, но проиграл два, поставив на 4, когда у крупье оказалось в остатке 1. Если число камешков делится на четыре без остатка – крупье делится общим выигрышем с игроками, ставившими на 4.

Иза безучастно относилась к игре, но ее помощь понадобилась, когда Будимирский прошел в другую залу познакомиться с «Пак-кап-пиу». Когда он подошел к столу, ему дали пачку бумажек, на которых были напечатаны первые восемьдесят букв из заключающихся в школьном учебнике китайской грамоты. В это время банкомет продавал по доллару карты, которыми можно покрыть любые 10 букв из напечатанных. Купил и Будимирский. После «rien ne va plus» банкомет из закрытого блюда достал наугад 20 дощечек, на которых, на каждой по одной, изображены были буквы из числа первых 80. Игроки быстро сосчитывали сколько из покрытых ими букв соответствовало буквам на дощечках. Менее шести букв тожественных – игрок проигрывает, при шести – выигрывает доллар, при семи – два, при восьми – десять, при девяти – сто и при десяти – 500 долларов… Само собою, что последние случаи бывают чрезвычайно редко.