Текст книги "Китайские миллионы"

Автор книги: Аркадий Львов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Счастливый Бониве не отходил от monsieur Duboy, он был в него влюблен, он был полубогом для француза, которому отныне не зачем было продолжать свою деятельность коммивояжера. О, нет! Благодаря Дюбуа, он откроет сам фабрику, он купит замок, он немедленно женится, он на первых же выборах будет баллотироваться и, конечно, будет избран депутатом… А там… кто знает, – министром, президентом… Это так хорошо звучит: «President de la Republique Francais Raoul de Bonnivet…» Частицу de, конечно, можно прибавить, имея состояние в полмиллиона. И всем этим он обязан monsieur Duboy… О, если бы он знал, чем он может отслужить ему… Ничем, – он знает. Но он надеется, что monsieur Duboy не откажется принять от него хлеб-соль в Марсели…

Напрасно Будимирский отказывался своим решением высадиться в Бриндизи, отсутствием подходящего костюма, которого он решил не делать раньше Лондона, где его ждут дела, Бониве не только вырвал у него согласие, но снял мерку с него и протелеграфировал ее из Суэца лучшему портному в Марсели, уверяя, что к приходу «Indo-Chine», к утру, все будет готово, monsieur Duboy с его «очаровательной супругой» проведут день в кругу семьи и друзей Бониве, а вечером с экспрессом отправятся через Париж и Лондон. Бониве телеграммой же сообщил родным и невесте о том, что неожиданно возвращается богатым человеком, сообщил и причину внезапного обогащения и приказал устроить в такой-то день великолепный банкет в «Café de la Paix» на Каннебьере, приготовить роскошный букет для madame Duboy и т. д.

В Суэце, перед входом в Средиземное море, Будимирскому еще раз пришлось переодеться по сезону: стоял чудный ноябрь, и плавание вплоть до Бриндизи не было нарушено ни бурей, ни даже свежим ветром.

Только когда «Indo-Chine» обогнул Сардинию и переменил курс прямо на Марсель, задул испанский муссон, и стимер сильно потрепало.

В Марсели на пристани друзья и родные Бониве устроили ему и Будимирскому царскую встречу с букетами, шампанским и речами и уличные badauds недоумевали, какой такой министр или знатный иностранец touche lе sol de France с такой помпой.

Триумфатор Будимирский был счастлив и доволен собою выше меры, но Иза расставалась с «Indo-Chine» грустная, задумчивая, – здесь больше трех недель она не знала горя, Будимирский не пил до безобразия, ничья кровь не была пролита, она была окружена славными, симпатичными людьми… Что ждет ее впереди? Еще «восемь лун» осталось ей быть спутницей в жизни этого злодея, к которому приковала ее судьба…

В лучшей марсельской гостинице они отдохнули, переоделись (фрак и все прочее действительно были готовы для Будимирского), а в 2 часа он в качестве виновника торжества входил в «Café de la Paix», где речи и вино лились рекой до вечера, – Бониве все сумел сделать en grand, а невеста его, скромная девушка, миловидная Жанет Кузен, очень полюбилась Изе.

В 9 часов вечера они уже мчались в экспрессе. Ночью мелькнул Лион, Макон, Дижон, утром они пили кофе в Париже, пересели в Nord-expresse, перед вечером переправились через покойный Ла-Манш и около 10 часов вечера лихой хендсом-кэб вез их по окутанному туманом Лондону на Нортумберланд-Стрит, в роскошный и монументальный «Continental-Hotel»…

XV. Начало реализации всех грез – Трильби

Швейцар монументального отеля даже не поднялся открыть дверь при виде одинокого хендсома с двумя седоками, двумя чемоданами и саками.

По телеграфу ни для кого номера не были заняты, – Будимирский упустил из виду эту необходимость, и знатных путешественников нельзя было предполагать в этой скромно явившейся на хендсоме чете. Два boy’я подхватили легонькие чемоданы и свертки Изы и Будимирского и внесли за ними в вестибюль, где другие boy’и, помощники швейцара, лакеи и клерки из бюро с любопытством осматривали иностранцев, очевидно, ошибшихся адресом, – им нужно было куда-нибудь в Boarding House ехать, туда, в дешевые кварталы, за Оксфорд-Стрит. Будимирский их всех поразил.

– Manager, please! – громко потребовал он управляющего.

– Он в бюро, – ответил один из boy’ов.

– Так что ж вы думаете, что я за ним пойду? Крикните его сюда, да поскорее, – приказал Будимирский, а сам, предложив руку Изе, прошел в Reading Room, громадную залитую электрическим светом читальную залу, где за простынями-газетами дремало два-три янки, запоздавшие в театр, не знавшие, как убить время, и не имевшие своего клуба.

Импонирующий тон Будимирского подействовал, и через минуту перед ним стоял «манаджер», солидный джентльмен, который прекрасно сошел бы за директора департамента. Развалясь на диване, Будимирский, говоря с ним, заставил его стоять перед собой все время… Управляющий покраснел до корней волос, но… приказания, которые он услышал, были такого рода, что он постарался скрыть свою краску усиленными поклонами… Приехавшему из колоний джентльмену нужен был апартамент, floor, в бельэтаже, в четыре-пять комнат, особая прислуга мужская и женская от отеля, независимо от которой джентльмен просить manager’а, как человека опытного, подыскать ему хорошего выездного для него и грума для барыни, которые поедут с ними на континент через несколько дней. Две кареты, приличные вполне, должны быть с утра готовы. Если можно, – поставить в спальную несгораемый денежный шкап. Ужин, который он закажет, подать наверх. Вместе с этим прислать адреса всех лучших поставщиков…

– Ведите, – закончил Будимирский, подымаясь.

В вестибюле армия прислуги на сей раз встретила глубокими поклонами Будимирского, перед которым вприпрыжку бежал управляющий. Предложенный авантюристу аппартамент был настоящим уголком королевского дворца, и Будимирский только головой кивнул, услышав, что посуточно он ходит по 15 фунтов… Наутро обещана была и касса.

Через полчаса Будимирский, хорошо поужинав и выпив, занялся выпиской адресов мужского и дамского портного, каретника, ювелиров, поставщика белья и т. д. и т. д., а Иза, уставшая и с недоумением приглядывавшаяся к незнакомой ей английской отельной обстановке, с наслаждением улеглась в согретую специальной грелкой руками опытной maid кровать, в спальне, освещенной ярким пламенем камина. На новом месте, осаждаемый тучами мыслей, Будимирский не скоро заснул, – ему нужно было многое обдумать, приступая к реализации тех грез, ради которых он не остановился пред целым рядом преступлений…

Поздно заснувший Будимирский, однако, рано проснулся, бодрый и свежий, и горячо поцеловал тоже не спавшую Изу.

– Ну, здравствуй, царица моя! У пристани мы, а?

– Не знаю…

– У пристани, у пристани, моя красавица… не бойся… То, что тебя мучило до сих пор, не повторится, довольно. Теперь у тебя одна забота – придумать и сделать подходящую оправу для моего брильянта. Я тебе в этом сейчас помогу… – Он еще раз поцеловал ее, оделся, позвонил, приказал подавать breakfast и позвать, или manager’а, или клерка «поумнее».

Пришел сам управляющий, и мистер Дюбуа приказал ему немедленно предложить закройщице Редферна явиться сюда за заказом, за образцами и рисунками.

– Кстати и мне портной нужен, – но портные high life’а не публикуются, знаю, им клиентов искать не приходится, а я в Лондоне давно не бывал, – вы знаете кого-нибудь?

– Пуль с Гровенор Сквера, портной принца Уэльского, должен удовлетворить вас, сэр!

– Прикажите явиться немедленно, а вот этому, – Будимирский указал на West End’ский магазин готового платья… – прикажите привезти мне выбрать несколько пар платья, пока тот не сошьет.

Будимирский плотно позавтракал, и Иза, выпившая чашку молока и съевшая кусочек ветчины с гренками, с удивлением смотрела, как он проглотил целую гаддок9, пяток яиц, около фунта ветчины и несметное количество поджаренного с маслом хлеба.

Часов в 9 он успел уже выбрать приличный редингот, утренний сьют, гавелок и макинтош и минут на 10 предоставил себя в руки известного мистера Доунинга, закройщика от Пуля, тогда как в соседней гостиной велась серьезная беседа между Изой и непомерных размеров француженкой с нормандским носом, madame Louise, правой рукой Редферна в Лондоне. Вокруг них разбросаны были горы материй, кружев, перьев и повсюду валялись модные картинки, к которым, впрочем, m-me Louise относилась с презрением… Она сама создавала моды. Двумя-тремя ловкими движениями она драпировала торс Изы волнами материи, перетягивала бюст, там и сям прикалывала кружева, накидывала буфы из газа и воланы, подметывала стеклярус и в какие-нибудь пять минут, действительно, создавала если не костюм, то прелестный эскиз его… Она скомбинировала уже ей очаровательное matinee, два выездных костюма, два вечерних, один официальный, два домашних и один бальный, когда Будимирский вошел и приказал добавить еще один вечерний и один выездной костюм и три пардессю. Одобрив сделанный Изою выбор нескольких шляп и потребовав, чтобы один из выездных костюмов ее, именно черный суконный, был готовь coute que coute завтра рано утром, Будимирский оделся и отправился в город. На Пикадилли он остановил карету и – из магазина в магазин, побывал во многих, покупая цилиндр, шляпы, перчатки, белье, духи и т. п., пока не добрался до придворного ювелира Беннета. Здесь он выбрал чудное ожерелье из жемчуга, другое из брильянтов с рубинами, чудные кабошоны для серег, три баснословно дорогих браслета, полный изумрудный прибор и редкую по красоте диадему из рубинов, с несколькими крупными брильянтами… По мере того как он выбирал, клерк, начавший продавать ему, позвал старшего клерка, этот послал за управляющим, а последний вызвал по телефону самого хозяина, к счастью находившегося в двух шагах, в городском отделении «London and County Bank».

– Сосчитайте, пожалуйста, – попросил Будимирский. Оказалось свыше 5000 фунтов… Таких денег в билетах с ним не было, – из взятых в Гон-Конге 5000 ф. у него едва оставалось четыре, как он убедился, сосчитав билеты тут же. Но рядом в бумажнике оставалось до десятка чеков, взятых в Гон-Конге на предъявителя, и он, выдав один из них в 10.000, получил сдачи банковыми билетами.

– Не каждый день бывают покупатели, обладающие возможностью платить… такими чеками, – радостно улыбаясь и кланяясь, заметил Беннет.

– Не каждый магазин может дать 4000 фунтов сдачи, – ответил ему любезностью же Будимирский.

Почтение Беннета к авантюристу выросло еще на 100 %, когда Будимирский приказал все это прислать к нему по адресу, как покупку в 2–3 фунта…

«Это Крез, – подумал Беннет, – раз он целое состояние доверяет посыльному нашему». Это Крез, – решили все в отеле, когда главный клерк Беннета привез покупки Будимирского и рассказал о цене их manager’у, а тот остальным. Это Крез, – решил и мистер Сикспенс, репортер «Evening News», являвшийся в отель ежедневно собирать сведения об останавливающихся здесь деловых людях из Америки, решил и приказал доложить о себе мистеру Дюбуа, который с супругой своей сидел уже за lunch’ом. Будимирский принял репортера, и в вышедшем вечером номере газеты была не только биография, но целый роман из жизни мистера Шарля Дюбуа, француза – уроженца Гваделупы, нажившего миллионное состояние в Китае, Японии и на Филиппинских островах.

Между lunch’ом и обедом monsieur Duboy вместе с Изою побывали в нескольких магазинах ради покупки необходимых для Изы вещей, затем обедали у себя еще в апартаменте (у Изы не было костюма), вечером же Будимирский отправился в Гаррик-театр смотреть боевую его пьесу «Беспечальный лорд Квекс» Пинеро и кончить вечер в Empire, модном кафе-шантане, а Иза… Иза проплакала весь вечер над купленными ей драгоценностями… Жемчуг ей казался выплаканным ею в эти два месяца слезами, а рубины… они отливали кровью жертвы Будимирского и казались еще ярче, еще страшнее от контраста рядом с идеально-чистыми брильянтами… Ей, страстно любившей живую красоту, никогда не нравились драгоценные камни, но она знала цену их и улыбалась сквозь слезы, оценивая их… Разве тысячами фунтов стерлингов можно вознаградить за пережитые ею страдания? Тоска сжимала ее сердце… Ни одной близкой души около, некому выплакать горе свое, не с кем поделиться страданиями и надеждами на скорый конец их. Старцы? Но если она перенесется туда, она опять найдет запертою дверь, – время не настало еще… еще 8 лун осталось, – целая вечность для ее разбитого сердца… «О, если бы я не была одинокою, – все остальное горе было бы легче перенести» думала она, и вдруг сердце ее сжалось и кровь отлила… она испытывала знакомое чувство и опустилась в кресло, закрыв глаза, готовая к посещению высшей силы… Во мраке выступило красное пятно, побледнело, сжалось и образовало знакомую ей, дорогую сердцу фигуру Дари-Нурра… Не открывая глаз, она почувствовала его теплую руку на голове у себя.

«Эта просьба твоя исполнима… – шептал старец, лаская Изу. – Я дам тебе подругу, так же страдающую, как ты, также избранную, но не посвященную еще и мало испытанную… Ты приведешь ее с собою к нам, когда твой срок придет. Она сейчас здесь будет… Выстрадайте эти дни вместе…

Для всех она будет твоим врагом, для тебя – искренним другом… Всю жизнь ее ты прочтешь в глазах ее… Теперь прости!» Он еще раз ласково провел по ее волосам, и образ его потух…

Почти одновременно раздался стук в двери.

– Come in! – отозвалась Иза.

– Миледи, какая-то мисс просит разрешения войти к вам… Она не говорит своего имени, что очень странно, не знает вашего, миледи, но говорит, что вы ее ждете…

– Да, я жду ее, – пустите! – ответила Иза.

Через минуту на пороге стояла в черном бархатном платье девушка лет двадцати, блондинка чудной красоты, настоящий английский кипсек, оживленный молодой кровью, антично сложенная, грациозная, высокого роста. Головка ее точно гнулась под бременем массы роскошных волос, цвета спелого колоса, а слегка побледневшие щеки оттенялись густыми опущенными ресницами.

Когда она подняла эти ресницы, в ее прелестных глазах светились и недоумение, и страх, и восторг перед красотой Изы… Она молчала долго и наконец чуть слышно вымолвила:

– Я вам нужна… Я не знаю вас, но… вы меня звали, что-то толкало меня сюда… Простите, если я ошиблась, я значит больна… простите…

Иза молча наблюдала ее и в свою очередь любовалась ее красотой. «Да, – думала она, – для всех она будет врагом твоим, – для тебя – искренним другом, сказал старец. Это понятно: мой злой гений влюбится в нее, она будет… любовницей его и… мы вместе будем страдать…»

– Вы молчите, миледи, – я ошиблась. Простите… я ухожу, – пробормотала красавица, поворачиваясь к двери, и вдруг, как подкошенная, опустилась на ближайший стул, воскликнув: – Нет! Я не могу уйти!

Иза подошла к ней, взяла ее за руку, подвела к кушетке у камина, усадила ее и ласково стала расспрашивать, кто она…

– Мое имя Эвелина Кингс, – начала она, – я пальмистка, хиромантичка… читаю настоящее и будущее моих клиентов high life’а… Я обладаю даром провидения… «Borderland». Мистрис Безант посвятила мне большую хвалебную статью, покойная Блаватская благословила меня на эту деятельность… первое теософическое общество демонстрировало… меня…

Красавица замялась, а Иза, улыбаясь, смотрела ей в глаза.

– Нет, нет… все это ложь, – вы знаете, – это заученный урок, вы читаете в моих глазах, вы видите в них правду… Я чувствую это и… и ничего не понимаю… зачем я здесь… – покраснев как пион, прерывисто говорила красавица.

– Да, я читаю в ваших глазах ваши страдания и вижу, что вы говорите не то, что вам нужно сказать… Вы, может быть, и пальмистка, но… не по доброй воле. Вы должны были прийти ко мне, я знала, что вы придете… Меня предупредил о вашем визите тот, кто вас ко мне прислал. Ваша судьба входит теперь в мою судьбу, и я должна знать всю правду… Я могу узнать ее, но хочу слышать от вас…

Иза взяла ее за руку, пристально взглянула на красавицу и твердо приказала:

– Говорите!

Красавица начала свою исповедь и долго рассказывала горькую историю своей жизни, то воодушевляясь, то рыдая на плече у Изы…

Теперь ее зовут Эвелиной Кингс, раньше, в детстве, ее просто звали Евой… у нее нет другого имени… Она дочь покойного лорда Гэя Крокса и герцогини Бломсэкс… дитя любви. Лорд-отец не мог ей дать воспитания. Кутила, после внезапной трагической смерти герцогини, которую как уверяла молва, отравил муж за ее неверность, лорд Крокс попал под опеку, которая окончательно его разорила, и он погиб где-то на континенте на дуэли… Жизнь его она узнала потом от бывшего камердинера лорда, старика, который один лишь немного заботился о ней, определил в школу, одевал, сделал модисткой, когда ей минуло 17 лет, и умер вскоре после этого.

Ей не трудно было бы карьеру себе составить, – ей то и дело говорили об ее красоте, но… у нее были другие идеалы… Она полюбила и счастлива была взаимной любовью своего Гарри, молодого талантливого художника-иллюстратора, когда… на лестнице одного дома, куда она принесла заказ она встретила Луиджи… Повторилась история Трильби… Что с ней сделал этот итальянец, занимавшийся и раньше темными делами, – она не знает, но она подчинилась ему как раба, стала служить ему слепо, потеряла волю, потеряла совесть… Гарри отвернулся от нее, и она не в силах была остановить его, броситься под его покровительство, расстаться с итальянцем. Луиджи научил ее кое-чему из элементарных правил хиромантии, научил ее обманывать доверчивых людей, выведывать у них их прошлое, предсказывая им их будущее, и это прошлое Ева сообщала Луиджи, а он… шантажировал несчастных, доверившихся красивой, симпатичной, таинственной девушке… Они обманывали и грабили главным образом дам большого света в Вене, Мадриде, Париже, Риме… В прошлом году они попались в Париже и их выслали, и вот они опять в Лондоне, где модистку Еву забыли, но где дамы high life’а хорошо знают пальмистку Эвелину Кингс… Она входит в моду, она зарабатывает громадные деньги, но Луиджи играет, ему все мало и вчера он решил и здесь попробовать шантаж и завтра его первой жертвой будет леди Бьютифуль, чудная, но несчастная женщина… Сегодня вечером она убедилась из слов Луиджи, что бедная женщина или будет выдана с головой мужу, или… должна будет у него же украсть потребованные Луиджи 1000 фунтов…

Совесть проснулась в Еве… Она вдруг решила спасти леди, и, не зная куда, зачем, одевшись, вышла из дому и… пришла сюда…

– От Луиджи я спасу вас и приведу вас к источнику душевного покоя и мира, но… до тех пор вам вместе со мною придется пережить немало горя, хотя другого рода, в другой обстановке… Я так же несчастна, как вы, но моим несчастиям скоро конец, – конец будет и вашим, потому что… мне разрешено, приказано даже, взять вас с собою в приют мира и любви… Пока я больше ничего не могу сказать вам, но я знаю, что вы мне верите…

Иза наклонилась и полными любви глазами взглянула Эвелине в очи… Они горели верой и любовью. Иза взглянула на часы. Время ушло далеко за полночь.

– Теперь уходите, а завтра рано утром будьте здесь… Мне кажется, что спасти вашу леди и освободиться от Луиджи не будет трудно… До завтра.

Они горячо обнялись. Иза с ее чудной, полной огня южной красотой и Эвелина, нежная, томная красавица севера – представляли прелестную картину своей гармонией красоты и контрастом ее характеров. Чтобы оценить эту картину, не нужно было быть художником, и ее оценил Будимирский, незаметно войдя, наблюдавший сцену прощания с порога…

– Иза, кто эта красавица? – не выдержал Будимирский. Иза вскрикнула, а Эвелина, быстро обернувшись, встретила горящий взгляд Будимирского и замерла.

XVI. Рай Магометов

Какая прелесть! Иза, кто это? – воскликнул Будимирский, едва оторвав взгляд от красавицы Эвелины.

Вспомнив, что в данную минуту она все-таки хозяйка дома, Иза, улыбаясь, представила Еве «своего мужа» и назвала ее.

– На каком-нибудь другом языке говорит? – спросил Будимирский по-русски…

– Только по-английски!

– Где ты откопала такой перл? Ты никого не знаешь здесь и вдруг ночью… в гостинице?

– Ты узнаешь все завтра… Не волнуйся бесполезно, – она от тебя не уйдет…

– То есть как это? – вспыхнул авантюрист. – Что за глупости ты говоришь!..

– Нет, милый… не глупости. Ее привело сюда то же, что и меня два месяца назад на «Тагасаго Мару» и… ее ждет та же участь. Я бороться не могу, да и не нужно… Ты знаешь, как я покорна судьбе… Взгляни, какими глазами она смотрит на тебя! Ты уже околдовал ее… Но не приписывай себе этой победы, не будь хуже того, что ты есть… Это судьба, испытание ей… Она твоя…

При последних словах Изу передернуло всю. Несмотря на всю покорность воле таинственного старца, Провидения, женщина все же сказывалась в ней моментами.

– Опять? Твои старцы послали? Да? Что за милые старички, однако! Ха! ха! ха! Да ведь они мне эдак скоро целый гаремчик составят! Ха ха! ха! Очень рад быть «орудием испытания»… Постараюсь оправдать доверие… Ха! ха! ха! Черт побери, – буду и я покорен судьбе… Изочка, слышишь? Я тоже из повиновения не выйду, но ты все-таки не волнуйся. Она красавица, правда, – но кто из вас лучше, это – вопрос… Ха! ха! ха! Я надеюсь путем опыта долго его разрешать и колебаться то в ту, то в другую сторону. Sapristi, вот масленица будет!..

Он уже сидел на низеньком пуфе перед Эвелиной, держал ее руки в своих и хохотал и пожирал ее глазами и трепетал от этого таинственного тепла, что лилось из ее томных бархатных очей, подернутых влагою… Он уже освоился со своим положением и зная, что Иза не солжет, принимал его как должное. Удивление прошло, уступив место желанию, которое росло в нем сильнее и сильнее…

– Иза, я входя слышал, что ты назавтра обещала мисс Еве защитить ее и какую-то леди от злодея какого-то? В чем дело?

– Поздно, милый, уже… завтра утром… – слабо возразила Иза.

– А, нет! Ты знаешь, как я буду занят завтра, нужно, чтобы я теперь же знал, в чем дело, – ведь мне же придется, вероятно, дело устраивать.

Иза взглянула на Эвелину и поняла, что та не в состоянии повторить свою исповедь… Она бледнела, краснела и таяла под горячими взглядами Будимирского… Она чувствовала на губах своих его жаркие поцелуи, чувствовала близость его тела, чувствовала себя в полной власти этого наглого красавца… Да, в душе он ей только наглецом казался, но волна сладострастия с такой силой охватывала тело ее, что думать и бороться она не могла. Между ними сразу установилась та связь, тот ток животного магнетизма, который не может не разрешиться взрывом, – ток, иногда доводящий людей до преступления, часто отвратительный, почти всегда преступный, но чаще сладостный, непреодолимый, отуманивающий, делающий женщину игрушкой в руках более сильного…

Иза в кратких словах, торопясь, рассказала Будимирскому все, что узнала от Эвелины.

– Вот как… Да… ну, что же, – завтра мы успокоим вашу леди и… покончим с Луиджи. В другое время я бы его, подлеца, в 24 часа… но мне теперь не рука возиться с полицией… здесь в особенности… но вы говорите, что он негодяй во всех видах? Да? Тем лучше… я ему денег дам. Но… как же вы теперь? Куда же вы ночью пойдете? Иза в вас такое участие принимает… Гм!.. само собою и я… Вы будете подругой ее, разделите ее жизнь… так вот – что же откладывать, – оставайтесь…

Ему все-таки трудно было все это сказать. Он перевел глаза с Эвелины на Изу. Обе молчали. Красавица-блондинка вряд ли даже слышала, что он говорил, увлеченная волною чувства, охватившего и уносившего ее, а Иза… она окаменела как будто. Будимирский позвонил, и в эту минуту Иза взглянула на него. Он прочел в ее взгляде лишь мольбу соблюсти приличия и, когда в дверях показалась заспанная горничная, он, как любящий муж, горячо поцеловал руку Изы…

– Мисс Эвелина останется у нас ночевать… Приготовьте все в гостиной… – приказал он и, обернувшись, заговорил с Изой по-французски. Эвелина молчала, следя глазами за ним, и минутами томные глаза ее вспыхивали другим огоньком и недружелюбно глядели на Изу…

Будимирский зажег спирт под чайным серебряным котлом, а Иза, ласково взяв за руку Эвелину, увлекла ее к себе в спальню…

– Куда это вы? Секреты? – остановил их Будимирский.

– Но, милый мой, у нее нет ведь ничего с собою… ей нужно дать кое-что… из туалета… – возразила Иза.

Собственно говоря, Будимирского совсем не интересовало, о чем две красавицы шептались в соседней комнате добрую четверть часа, пока он пил чай с ромом, а в соседней гостиной горничная и два лакея ставили кровать и устраивали спальню для Эвелины. Когда они вернулись в столовую, его не удивили и слезы на глазах Изы и горевшее лицо Эвелины, – и Иза сама отдала ему красавицу-блондинку и ни в чем ему не помешает… Все ему казалось естественным даже.

Иза горячо поцеловала Эвелину и грустно улыбнулась Будимирскому: «спокойной ночи»… Она ушла…

Пауза была и непродолжительна и нетягостна… Будимирский быстро обернулся к Эвелине и властно протянул руки, а она… с глубоким вздохом облегчения склонилась к нему на грудь, шепча: «наконец-то».

На рассвете Будимирский вернулся в спальню и занял место рядом со спокойно спавшей Изой, – так ему казалось, по крайней мере… В слабом свете электрической ночной лампочки Иза, быть может, была еще красивее, чем залитая ярким светом, и Будимирский, только что оставивший горячие объятия Эвелины, чувствуя еще теплоту ее тела, залюбовался Изою, ее чудным роскошным телом, тенью пушистых ресниц на смуглых щеках, прелестными очертаниями ярких губ, ароматом ее тела, другим, совсем другим… Он приподнялся на локте и обнимал взглядом спящую красавицу, ласкал ее глазами, и волна нового желания охватывала его…

– Иза… – едва слышно прошептал он и… глаза ее раскрылись, и взгляд ее сказал ему, что она не спала… В этом взгляде таилось и страдание, и мука, и вопрос, и страсть… в нем было и отвращение к нему и к себе… и то же страстное желание, что мучило Будимирского.

– Иза… ты лучше… ты моя…

Иза не дала ему окончить… Она пила в устах его забвение всему тому, что мучило ее в эту ночь… Будимирский поздно проснулся, но встал бодрым, как всегда, и внутренне хохотал, умываясь и одеваясь.

«Вот так положение, черт подери! И какие чудные создания эта милая судьба мне послала… Две жены сразу, и ревности между ними не будет… Рай земной! Надо только из Лондона поскорей… В Париж они все вместе приедут… Две жены… Нет, надо, чтобы одна из них «сестрой» моей была… Та англичанка… сестрой никто не признает. Пусть Иза сестрой будет, а здесь, пока… Эвелина будет компаньонкой… Ха! ха! ха!»

Он расцеловал ручки дам, сидевших уже за столом, и с любопытством оглядывал их… Иза была спокойна, но Эвелина вспыхивала каждую минуту и с мольбой взглядывала на Изу, которая одними глазами и улыбкой успокаивала ее…

«Привыкнет, уходится» думал по-кавалерийски Будимирский, глядя на вспыхивавшее румянцем стыда прелестное лицо Эвелины и отправляя в рот ломти жирной ветчины.

Сейчас же после breakfast’а он взял с собою Эвелину и отправился прежде всего в Сити, где в банке получил по одному из чеков на предъявителя 20.000 фунтов кредитивами на Париж и 10.000 банкнотами, а затем приказал везти себя по адресу, данному Эвелиной, к леди Бьютифуль.

– Подымитесь к ней и успокойте ее… Скажите, что Луиджи не будет беспокоить ее, а затем едем к нему, – там я буду говорить с ним, – сказал Будимирский, высаживая Эвелину у подъезда барского дома на Park Place у Ридженс Парка. Когда она вернулась в карету, Будимирский не поинтересовался узнать даже, какая драматическая сцена произошла между двумя женщинами…

– Успокоилась? Да? Ну и прекрасно, надо к вашему мерзавцу торопиться, – у меня много еще дела, – бросил он красавице и приказал ехать в Сен-Джонс-Вуд, в квартал лондонских артистов и кокоток.

На окраине квартала, в темной грязной улице карета остановилась у подозрительного, давно не ремонтированного двухэтажного дома, произведя сенсацию среди уличных гаменов, которые немедля столпились вокруг, заглядывали в окна и делились впечатлениями о том, в какой карете и с каким важным «форейнером» приехала «Ева-пальмистка»… Ишь, какого нагадала себе…

Будимирский поднялся по грязной лестнице и постучался у двери, на которой красовалась карточка с надписью:

«Джузеппе Луиджи, профессор высших наук, гипнотизер и хиромантик».

Ему отворил дверь бритый старик с седой гривой волос и черными, как угли, проницательными глазами, одетый в длинный редингот, видавший лучшие дни.

«Совсем Свенгали!» подумал авантюрист, глядя на старика.

Старик провел Будимирского в комнату, очевидно, служившую для приема посетителей. Мебель была плохонькой, но позолоченного дерева, на полу красовался истертый ковер, а стены были украшены портретами Блаватской, полковника Ольча, мистрис Анни Безант и других «великих людей» теософии и оккультизма…

– Чем могу служить? Очень жалею, что открыть вам ваше будущее придется мне, слабому старику, а не моей молодой жене, которая в хиромантии сильнее меня… Она отлучилась по делу…

– И не вернется, – перебил его Будимирский. Старик удивленно взглянул на него, но ничего успокоительного не прочел в насмешливой улыбке авантюриста.

– Да, синьор, в хиромантии и я не силен, но… весьма точно могу предсказать вам ваше будущее… Я за этим и приехал… Эвелину вы больше не увидите, – ей у меня веселее будет… Но вы от этого потеряете возможность проводить вечера в игорных притонах Soho-Square’а, а я не желаю вам неприятности делать… Вы мне скажете, во что вы цените Эвелину, и если ваше prix будет raisonnable, я вам заплачу… я вам дам и ту сумму, которую вы ждете от леди Бьютифуль, но вы дадите мне взамен подписку, две подписки даже, – одну в том, что вы никаких претензий не имеете к Эвелине Кингс, а другую – в том, что вы признаете ложно все выдуманное вами о леди Б….. и отдаете себя в руки властей как шантажист, если вернетесь в Лондон. Сумму, в которой мы с вами сторгуемся, вы будете получать в Риме или где-нибудь в другом городе, вне Англии и Франции, частями и периодически, дабы вас подольше не влекли сюда искушения…

В начале этого монолога Будимирского Луиджи с негодованием пытался перебить его, но скоро сообразил, что карты его открыты, и не зная, кто перед ним, решил как можно дороже продать свою «свободу», как он выразился.

Будимирский торопился и потому в недолго продолжавшемся торге был более чем щедр.

– Поезжайте сейчас же в Credit Lyonnais, – я там буду через полчаса, – закончил Будимирский, но прежде, чем уйти, потребовал, чтобы старик провел его в комнату Эвелины, где, по его просьбе, он взял портрет его отца и благодетеля камердинера и небольшую шкатулку с дорогими ей по воспоминаниям безделушками.

Ничего из туалета ее Будимирский решил не брать. Через час на Lombard Street, в главном отделении Лионского Кредита Луиджи взамен двух своих подписок получил от Будимирского 500 фунтов и удостоверение от банка, что каждое первое января, в течение пяти лет, отделение банка в Константинополе будет выплачивать ему по стольку же. Луиджи выбрал Константинополь, потому что не хотел встречаться ни с венской, ни с римской полицией, Берлина же он сам не любил…