Текст книги "В мире фантастики и приключений. Белый камень Эрдени"

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Сергей Снегов,Вадим Шефнер,Илья Варшавский,Александр Шалимов,Борис Никольский,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 42 страниц)

– А есть у вас там ужа преступле? – поинтересовался Леша-Трезвяк.

– Увы, случаются. Года шестьдесят четыре тому назад вся Аллиолара была потрясена ужасным преступлением. Один муж бросил в свою жену куском туалетного мыла. Правда, не попал. Но ужасен сам факт. Наши газеты много писали об этом.

– Сколько мерзавцу за это дали? – спросила Старушка.

– Он был оправдан. Выяснилось, что у него болел зуб, и жена начала давать ему зубоврачебные советы. Она успела дать около шестнадцати советов.

– А какая система счета у вас? – задал вопрос Новобрачный.

– На Аллиоларе, как и на прочих высокоцивилизованных планетах, принята единая тридцатидвоичная счетная система. Основой ее послужили зубы. Суть в том, что у всех разумных существ на всех планетах всегда по тридцать два зуба. Все мы – братья по разуму и зубам!

5. Счастливые итоги

Вскоре «Надежда», целиком оправдав свое наименование, причалила к гранитному спуску возле Летнего сада, и десант зубных страдальцев без потерь в личном составе высадился на твердую землю. Леша-Трезвяк помог Счастливцу выгрузить вещички и, по просьбе последнего, используя имевшиеся веревки, привязал к его спине все покупки надежными морскими узлами. Для этого Счастливец встал на четвереньки. Дальнейший путь он совершал именно в таком положении.

Леша отчалил, крикнув на пиратском жаргоне последнее приветствие, и мы направились к цели, соблюдая прежний походный ордер. Впереди посреди мостовой, держась за обе щеки, шагал Сверхмученик, за ним – все остальные. Шествие замыкал Счастливец на своих на четверых. Он ступал тяжело, как боевой слон. Набор сковородок, привязанных к голове, громыхал устрашающе. Прохожие, рискуя опоздать на работу, останавливались и долго смотрели вслед нашему подразделению. Верующие крестились.

И вот наконец желанная зубная поликлиника!..

Братство зубных мучеников распалось. Из зубной лечебницы все уходили поодиночке, уже чужие друг другу. И только мы с Малюткой вышли вдвоем. Чтобы подождать, когда окажет действие лекарство, положенное в наши зубы, мы сели на скамью в сквере.

Боль шла на убыль. На душе становилось все радостнее и светлее, и только одно огорчало меня: близился миг расставания с Малюткой. Чтобы продлить общение с симпатичной девушкой, я стал читать ей свои стихи.

Малютка слушала как завороженная. Затем спросила, нет ли у меня чего-нибудь о дровах, Я признался, что про дрова мною пока что ничего не создано. Но под ее вдохновляющим влиянием я со временем, несомненно, дорвусь и до этой темы, – если, конечно, наше знакомство продолжится. Затем, преодолев застенчивость, я заявил Малютке, что мне хотелось бы с ней никогда не расставаться и что я готов оформить свои чувства через ЗАГС.

Малютка погрузилась в глубокое молчание. Судьба моя висела на волоске… Потом она прошептала:

– Любовь побеждает!.. Я, кажется, согласна… Ты рад?

– Еще бы не рад! – воскликнул я. – Этот день плотно войдет в мои стихи и через них – в мировую поэзию!

– Но брак – дело серьезное, – зардевшись, молвила Малютка. – Поэтому я хочу задать тебе один интимный вопрос… Ты умеешь носить дрова?

– В каком это смысле? – со смущением спросил я.

– В самом прямом, – обиженно сказала Малютка. – И, поскольку ты теперь мой жених, а я твоя невеста, я должна открыть тебе одну тайну: я живу на седьмом этаже. Лифта нет.

– Дорогая, я согласился бы носить тебе дрова, если б ты даже жила на верхушке Адмиралтейского шпиля! – прошептал я.

Через месяц мы сочетались законным браком.

В день свадьбы в печати появилась «Колыбельная аварийная», положившая начало моей общеизвестности. Вскоре была опубликована поэма «Дрова и судьбы», принесшая мне славу во всемирном, а быть может, и в космическом масштабе (ибо я уверен, что Афанасий Петрович прочел эту замечательную вещь в журнале, восхитился ею, перевел на аллиоларский язык и транслировал в Космос).

С Малюткой мы живем душа в душу. Со дня нашего бракосочетания миновало уже 32 года и 8 месяцев, но за все это время я не метнул в нее ни одного куска туалетного мыла.

Так, благодаря зубам, ко мне пришли личное благополучие и творческий расцвет, чего желаю и всему остальному Человечеству!

32 декабря 3216 г.

По Галактическое календарю.

Александр Шалимов
Стена

Все погибло: области опустошены войной. Храмы и школы разрушены.

Летопись XIV века

ПОВЕСТЬ

– Мы поймали еще одного, Борода.

– Сколько ему лет?

– На вид за шестьдесят. Но может, и меньше. Выглядит гораздо старше, чем мы с тобой.

– А откуда?

– Из тех, что живут под развалинами в долине. Я его давно приметил. Он чаще других вылезал наружу в пасмурные дни. А сегодня с дождем выбрался высоко в горы. Я следил за ним в оптическую трубу из верхней лаборатории. Когда он подошел к одной из наших пещер, я сигнализировал ребятам. Они набросили на него сеть. Он даже не пробовал освободиться. Лежал и скулил. Когда стемнело, ребята втянули его к нам.

– Бесполезное дело, Одноглазый. От этих, из развалин, мы ни разу ничего не добились. Они умирали раньше, чем начинали вспоминать.

– А может, это упрямство, Борода? Просто не хотят говорить, как было.

– Нет, это кретины… Прошлого для них не существует. Тут одно средство – электрические разряды. Хромой верил, что хорошие разряды способны восстанавливать память прошлого. Но эти, из развалин, не выдерживают.

– Так пустить его?

– Пусти, пожалуй… Или нет. Давай сюда! Посмотрю, каков он.

Двое коренастых парней с чуть пробивающейся рыжеватой порослью на щеках, полуголые, в коротких кожаных штанах и деревянных башмаках, ввели старика. Он был худ и лыс. Впалые восковые щеки, черные борозды морщин вокруг тонких, плотно сжатых губ. Большие оттопыренные уши казались прозрачными. Слезящиеся глаза подслеповато щурились под покрасневшими, лишенными ресниц ветками. Старик зябко кутался в короткий дырявый плащ. Спазматическая дрожь то и дело пробегала по худому, костлявому телу. Из-под плаща виднелся рваный шерстяной свитер, грязные в заплатах брюки были заправлены в дырявые носки, подвязанные кусками веревки. Ботинок на нем не было, и он переступал с ноги на ногу на холодном бетонном полу подземелья.

Борода первым нарушил молчание:

– Ты кто такой?

Старик метнул исподлобья затравленный взгляд и еще плотнее сжал губы.

Борода встал из-за стола, подошел к старику почти вплотную. Старик весь сжался и попятился.

– Не бойся, – медленно сказал Борода, – и не дрожи. Не сделаю тебе ничего худого.

– А я и не боюсь тебя, разбойник, – прерывающимся голосом пробормотал Старик. – Знаю, кто ты, и все равно не боюсь.

Он умолк и, отступив к самой стене, прикрыл глаза.

– Знаешь меня? – удивился Борода. – Откуда?

Старик молчал.

– Ну, не глупи, отец. Садись поближе к свету. Поговорим. Хочу порасспросить тебя кое о чем…

Старик продолжал молчать и не открывал глаз. Все его тело сотрясалось от непрерывной дрожи.

– Видишь, он уже готов рассыпаться, – заметил Одноглазый.

Парни, которые привели старика, захихикали.

– А ну! – негромко бросил Борода.

Под низко нависающим бетонным сводом стало тихо.

– Почему ты без сапог? – продолжал Борода, снова обращаясь к старику. – Разве у вас в долине теперь ходят так?

Старик покосился на полуголых парней и злобно прошептал что-то.

– Вот как? – удивился Борода. – Это ты? – Он указал пальцем на одного из парней.

Тот испуганно замотал головой.

– Значит, ты. – Борода не мигая уставился на другого парня. – А ну-ка подойди сюда.

Звонкий удар, короткий всхлип. Еще удар и еще.

– Теперь ступай и принеси его башмаки.

Заслоняя руками окровавленное лицо, парень, пошатываясь, исчез за тяжелой дверью.

Через несколько минут он возвратился. Одной рукой он прикрывал разбитый нос и губы, в другой были башмаки старика. Он молча поставил их на стол и попятился к двери.

– Немудрено, что польстился, – заметил Борода, – хорошие башмаки – на меху и подошла совсем не стерлась. Я тоже никогда в жизни не носил таких. Ты, наверно, был богатый, повернулся он к старику, – раньше, до этого… Ну, понимаешь?

Старик молчал, не отрывая взгляда от башмаков, которые Борода держал в руках.

– Конечно, богатый, – усмехнулся Борода, – только очень богатые могут носить такие замечательные башмаки… На, возьми!

Он швырнул башмаки к ногам старика. Старик быстро нагнулся, схватил их и стал торопливо надевать, подпрыгивая на одной ноге.

– А ты запомни, – обратился Борода к парню с разбитым лицом. – Мы не бандиты и не разбойники. Мы исследователи. Исследователи – это значит ученые. Мы должны вернуть то, что они, – он кивнул на старика, – потеряли. Это очень трудно, но другого выхода у нас нет. И мы должны быть прин-ци-пи-аль-ны-ми… – Последнее слово он произнес по складам. – Так говорил Хромой, умирая. Он-то помнил кое-что – Хромой… Раньше тоже были ученые. Раньше – это когда нас еще не было, а он был молодым. – Борода указал на старика, который старался застегнуть пряжку на башмаке. – Те ученые знали больше нас, они даже умели делать такие башмаки. Но они были не-прин-ци-пи-аль-ные… Может, с этого все и началось. Вот так… А ты на что польстился? Ты понял?

– Понял, – сказал парень, всхлипывая и размазывая по лицу кровь и сопли.

– Вот и хорошо, – кивнул Борода. – Так расскажи нам, продолжал он, обращаясь к старику, – расскажи, как все это получилось?

– Я ничего не знаю.

– Быть не может. Что-нибудь да знаешь.

– Нет.

– Не всегда же люди скрывались в пещерах и под развалинами и не могли выходить на солнечный свет?

Старик молча разглядывал пряжки на своих башмаках.

– Ну! Молчать нельзя. Я могу заставить говорить. Это будет гораздо хуже для тебя.

– Я ничего не знаю, клянусь вам.

– А мы поклялись не верить ничьим клятвам, даже своим собственным. Сколько времени ты живешь там внизу, под этими развалинами?

– Как помню себя.

– Сколько же лет ты себя помнишь?

– Не знаю. Много…

– Десять, двадцать, пятьдесят?

Старик молча пожевал тонкими губами:

– Меньше, но я не знаю. Я не веду счет годам. Зачем? Время остановилось.

– Это вы остановили его, ты и те другие, кто носил такие же башмаки на меху. Вас давно надо было уничтожить всех, как взбесившихся псов. А вы зарылись в норы и бормочете про остановившееся время.

– Кончай, Борода, – глухо сказал Одноглазый. – Это ни к чему. Дай его мне, и я проверю, сохранились ли какие-нибудь воспоминания в его гнилом мозгу.

– Не надо! – закричал вдруг старик. – Я скажу, что помню. Все. Ничего не утаю. Зачем мне скрывать? Я ни в чем не виноват.

– Все вы твердите «не виноват», – заметил Одноглазый, выходит, все само получилось.

– Помолчи, – сказал Борода, – послушаем, что он помнит. Только начинай с самого начала, – повернулся он к старику, и не вздумай нас дурачить. Кое-что нам известно. Наш… этот, ну как его… исследовательский центр действует уже давно.

– Я знаю, – кивнул старик.

– Знаешь?

– Да, там внизу знают о вас. Вы крадете женщин и стариков, мучаете их и убиваете. Вас боятся и ненавидят. Ботс давно предлагал истребить вас.

– Кто такой Ботс?

– Наш президент.

– Ого. Одноглазый, оказывается, у этих крыс внизу есть даже президент.

– Сами вы взбесившиеся крысы! – хрипло закричал старик. – Исчадия ада! Не даете людям умереть спокойно. Наступает конец света, а вы торопите его приближение.

– «Конец света» – дело ваших рук, отец. Ваше поколение отняло у нас солнце, отняло все, чем люди владели. Да, мы ушли в пещеры и подземелья, у нас не оставалось иного выхода. Но мы хотим знать, что произошло, а вы скрываете. Знание должно помочь нам вернуть потерянное. Тогда те, кто доживут, смогут возвратиться в мир света.

– Человечество вышло из мрака и перед своим концом возвратилось во мрак. Все предопределено, и вы ничего не измените.

– Слышишь, Одноглазый, они там внизу даже придумали целую философию, чтобы объяснить и оправдать свое преступление.

– Не трать на него время, Борода. Дай его мне, и я все кончу за несколько минут.

– Нет, это становится занятным. Нам давно не попадался такой разговорчивый гость. Кем ты был раньше, старик?

– Раньше?

– Да. До этого. Когда люди еще не прятались от солнца. – Раньше… – повторил старик и закрыл глаза. – Нет, не знаю. Какой-то туман тут. – Он коснулся костлявыми пальцами лба. – Это ускользает, но поймаешь его…

Одноглазый резко приподнялся, но Борода остановил его быстрым движением руки.

– Говори, отец, – кивнул он старику, – говори, мы слушаем тебя.

Голос его прозвучал неожиданно мягко. Старик вздрогнул, глянул настороженно и отвел глаза.

– Садись к столу, – продолжал Борода, – а вы, – он повернулся к парням, молчаливо стоящим у двери, – принесите воды и чего-нибудь поесть.

Парни вышли и тотчас вернулись с жестяным жбаном и глиняной миской, в которой лежали куски черного копченого мяса. Старик неуверенно шагнул к столу, сел на край грубо отесанной деревянной скамьи, прикрывая ладонью глаза от желтоватого света тусклой электрической лампы.

– Ешь, – сказал Борода, придвигая миску с черным мясом. Старик с ужасом отшатнулся.

– Не бойся. Это летучие мыши. Их много в наших подземельях. Мои парни научились ловить их электрическими сетями. Ешь!

– Воды бы… – прошептал старик, глядя на жбан. Борода налил ему воды, и старик пил медленно и долго, судорожно подергивая худым кадыком.

– Хорошая вода, – пробормотал он, отставив наконец глиняную кружку и отирая губы тыльной стороной ладони, – чистая и сладкая.

– Здесь в горах много такой, а у вас разве хуже?

– У нас – гнилая. Течет из-под развалин, а там, говорят, остались трупы.

– Трупы? С того времени?

– Нет. Умирали и позже. Те, кто выходил днем. Это было давно, когда еще не поняли, что солнце убивает.

– Много вас осталось в развалинах?

– А зачем тебе знать?

– Просто интересно, как вы там живете?

– А как вы тут?

– Нас немного. И у нас хорошая вода и чистый воздух. Здесь по ночам дуют свежие ветры, а у вас внизу смрад и тишина. Я знаю – спускался туда не один раз.

– Чтобы красть наших по ночам?

– И за этим тоже, но чаще, чтобы посмотреть, понять…

– Что ты хочешь понять?

– Как случилось такое.

– Зачем? Того, что случилось, не исправишь.

– Не знаю. Я и многие из наших родились в тот год, когда это произошло. Мы выросли в темноте пещер, но хотим вернуться в солнечный мир. Он был прекрасен, не так ли?

– Не помню. Не могу вспомнить. И зачем? Прошлого не вернешь.

– Не в прошлом дело. Мир велик. Он не ограничивается этими горами. Может быть, не везде так…

– Дальше лежит пустыня. Оранжевая и черная. Там только солнце, скалы и песок. Никто ее не пересекал.

– Ты видел ее?

– Нет. Один из наших доходил до края гор. Он видел пустыню и вернулся.

– Он еще у вас?

– Нет. Умер. Его убило солнце. Он вернулся, чтобы умереть.

– И никто из ваших не пытался уйти совсем?

– Уходили многие, кто помоложе. Уходили и не возвращались. Только один вернулся и рассказал о пустыне.

– А остальные?

– Четверо погибли. Солнце убило их.

– А может, кто-нибудь дошел?…

– Куда? – спросил старик и вдруг начал смеяться, сначала чуть слышно, потом громче и громче.

Борода и Одноглазый обменялись быстрыми взглядами. Так же смеялся и предыдущий, умирая, когда уже перестал чувствовать электрические разряды. Он так ничего и не сказал, только смеялся. Смех перешел в агонию.

Старик продолжал смеяться и вытирал грязными пальцами слезы, выступившие на глазах.

– Замолчи, – глухо сказал Одноглазый, – чего разошелся?

– Куда он мог дойти?

– Я не утверждаю, что так было. – Борода потупился. – Это лишь предположение, или – как ее?…

– Гипотеза, – подсказал Одноглазый.

– Вот именно – гипотеза.

Старик перестал смеяться. Взгляд его снова стал настороженным и злым.

– Вы слепые щенки! Щенки, – повторил он презрительно, хоть и называете себя исследователями и утверждаете, будто знаете что-то. Ничего вы не знаете, кроме мрака этих пещер, в которых гнездитесь вместе с летучими мышами. Здесь вы родились, здесь и подохнете. В мире не осталось ничего, понимаете, ничего, кроме нескольких горсток безумцев: мы – там внизу, вы – здесь.

– Но в других долинах… – начал Борода.

– В других долинах только совы, гиены да высохшие трупы.

– Ты бывал там?

– Это неважно. Я знаю.

– Кажется, ты действительно много знаешь, – кивнул Борода. – Плохо только, что не хочешь добровольно поделиться с нами своим знанием.

– Мое знание для вас бесполезно.

– Нет бесполезного знания, отец.

– Его было слишком много во все времена. Оно и погубило мир.

– Значит, ты помнишь, как это случилось?

– Помню только свет, ярче чем тысячи солнц, и огонь, мгновенно пожравший все. Спустя много времени я очнулся там, где живу теперь.

– Ты был из этого города?

– Не знаю.

– А твои близкие?

– Я не помню их.

– А другие в развалинах?

– Они тоже ничего не помнят. Некоторые считают, что всегда жили так, хотя лет им больше, чем мне.

– Среди вас есть женщины?

Старик опять зло рассмеялся:

– Чего захотел! Вы же украли их.

Борода и Одноглазый снова взглянули друг на друга.

– Видишь, я был прав, – заметил, помолчав, Борода. Кто-то работает в соседних долинах. Мы не крали ваших женщин, отец, – продолжал он, обращаясь к старику. – Ни одной. Мы только исследователи. Когда из развалин исчезли последние женщины?

– Не помню. Давно.

– Это важно, постарайся вспомнить.

– Несколько лун назад. Не всех украли, некоторые ушли с молодыми и не вернулись.

– И теперь не осталось ни одной?

– Наверно… Я давно их не видел.

– А что говорят другие в развалинах?

– Не знаю… Мы редко встречаемся и разговариваем.

– Он врет, – проворчал Одноглазый. – Дай его мне, и я заставлю сказать правду и припомнить кое-что.

– Слышишь, отец, что говорит мой помощник? Может, действительно попробовать на тебе наши способы исследований?

– Я в твоей власти, разбойник, – прошептал старик, потупившись. – Но когда ты вернул мне башмаки, я невольно подумал…

– Что же ты подумал? – прищурился Борода.

– Что ты не такой зверь, как о тебе рассказывают.

– Слышишь, Одноглазый!

– Он хитрит, чтобы спасти шкуру. Разве ты не понял? Было бы глупо отпустить его так…

– Отпустите меня, – оживился старик. – Отпустите, а взамен я пришлю вам другого.

– Кого же?

– Того, кто знает больше. Президента Ботса.

– Ты слышишь, Одноглазый!

– Он, видно, считает нас совсем дураками, Борода.

– Похоже…

Наступило молчание. Старик растерянно озирался, глядя то на одного, то на другого, потом горячо заговорил:

– Нет-нет, я не обману вас, клянусь. Ботс стар, все равно он скоро умрет, а он помнит кое-что – это точно. Только он не хочет говорить. Но вы сможете заставить. И получите пользу для себя.

– А для тебя какая же в этом польза? – прервал Одноглазый.

Старик хихикнул:

– И для меня будет польза, парень. Когда Ботс исчезнет, придется выбрать нового президента. Им буду я…

– А ты действительно хитрец, – заметил Борода. – Но такой хитрец запросто обманет и нас.

– Не обману. Я ненавижу Ботса. Все в развалинах его ненавидят. У него в тайниках есть разные ценные вещи. Много. Есть даже кофе. Вы знаете, что такое кофе?

– Мы слышали о нем, но никогда не пробовали, – сказал Борода.

– Я пришлю вам банку, если стану президентом.

– Может, отпустим его, Одноглазый, за Ботса и за банку кофе?

– Обманет ведь…

– Если не верите, оставьте у себя мои башмаки. Вернете, когда Ботс будет у вас.

– Рискнем, Одноглазый. Мне кажется, он все-таки не обманет. Он слишком ненавидит Ботса, а кроме того, знает, что с нами шутки плохи. Найдем в случае чего. Иди, отец, иди в своих башмаках и доставь нам поскорее Ботса.

– Ну, мы не прогадали, Одноглазый?

– Выходит…

– Где этот Ботс?

– У меня в лаборатории. Пришлось связать. Кидался как бешеный.

– Очень стар?

– У нас еще никогда такого не было.

– Надо с ним поосторожнее. Может, заговорит так?

– Едва ли… Лежит и проклинает.

– Начнем помаленьку?

– Пожалуй.

– Тогда пошли.

Они спустились по крутому полутемному лазу в нижний этаж подземелий. Следуя за Одноглазым, Борода снова думал о том, что здесь могло быть раньше…

Когда они несколько лет назад нашли и заняли этот лабиринт, в нем еще лежали скелеты и высохшие мумифицированные тела мужчин, женщин, детей. Множество скелетов и тел. Следов ран на них не было. Может быть, они умерли с голоду или от другой причины? Они лежали правильными рядами во всех помещениях. Ребятам пришлось повозиться, пока очистили верхние этажи лабиринта. Теперь все это сложено в самом низу, в пещерах, которые находятся под долиной. Вероятно, тогда они допустили ошибку. Надо было получше обследовать те пещеры. Лабиринт может тянуться до развалин, которые лежат внизу в долине.

Интересно, что удастся выведать от этого Ботса? Президент! Ничего себе добыча. Борода умел читать и из книг, найденных в лабиринте, знал, что раньше так называли главу большого государства. Когда-то на Земле были государства. И одно из них находилось в этих горах. Развалины городов кое-где сохранились. И под развалинами еще гнездились люди. Как в этой долине внизу.

Это было непостижимо. Почему сразу все изменилось? Океан пламени, пронесшийся над этими горами и всем миром. Откуда он? Что было его причиной: злая воля безумцев, роковая ошибка или?… Или это «конец света», как твердил тот старик? В сущности, они почти ничего не знают. Знают лишь, что люди – множество мужчин, женщин, детей – жили в больших, освещенных солнцем городах. У людей было все, что пожелаешь, даже теплые башмаки на меху. Кроме того, у них были разные машины, приспособления, приборы, о назначении которых сейчас трудно догадаться, тем более что тайны этих приборов и машин умерли вместе с их создателями. Переменилось все сразу. Может быть, за несколько мгновений. Все испепелил, разрушил, расплавил огонь. На картинках в старых книгах были горы, покрытые яркой зеленью и цветами, были прекрасные здания из блестящего металла и стекла, которые искрились в солнечных лучах, было синее море, а на его берегах красивые мужчины, женщины, дети, которые не прятались от солнца…

Борода невольно вздрогнул.

Солнце – самый страшный и смертельный враг тех, кто уцелел. Его лучи безжалостно убивают все живое. Они убили растения, иссушили реки. Наверно, и на месте синей морской дали теперь бесконечная, сожженная солнцем пустыня. Может быть, причина в солнце? Изменилось оно, а люди ни в чем не виноваты?

Но почему Хромой утверждал иное? Всем, что Борода знает, он обязан Хромому. Хромой научил их жить в этих подземельях. Указал цель жизни: понять и пытаться поправить то, что случилось. Он был убежден, что катастрофа – дело рук людей, тех самых не-прин-ци-пи-аль-ных ученых, которых Хромой так ненавидел. С Одноглазым и учениками Борода теперь продолжает дело, начатое Хромым. Удастся ли им понять что-нибудь? Стариков остается все меньше, все чаще они умирают, так и не начав вспоминать. Да и хранит ли чья-нибудь уснувшая память воспоминания, которые они ищут?

Одноглазый, шедший впереди, негромко выругался.

– Что там? – спросил Борода.

– Светильники гаснут. Видишь, почти не светят. Водяные машины, которые нам удалось пустить в ход с таким трудом, выходят из строя. Они дают все меньше энергии. Что будем делать потом?

– Надо добыть новые лопатки для колес.

– Где?

– Ну, попытаться сделать самим.

– Легко сказать! Из чего и как? Мы еще можем кое-как наладить старые машины, но сделать что-то заново… Это искусство утрачено навсегда, Борода.

– Вздор! Все эти машины сделали люди, такие же, как ты и я.

– Не совсем такие, Борода. Они знали то, чего мы не знаем. Нас ведь никто не учил. Мы до всего должны доходить сами.

– Значит, должны дойти и до этого: начать строить новые машины.

– Пожалуй, давай заниматься этим. И оставим то, над чем трудились до сих пор.

– Нельзя. Машины пока не главное, они только помощь в нашем основном деле. Надо думать и об одном и о другом.

– Знаешь, Борода, если Ботс нам сегодня ничего не скажет, похоже, мы проиграли… Ничего у нас не получится.

– И ты начал сомневаться!

– Давно, только не хотел говорить, не хотел оставлять тебя одного.

– Одного?

– Конечно. Если я уйду, уйдут и ребята. Наверно, уйдут все…

– Куда вы пойдете? Ты слышал, что говорил старик?

– Можно пойти вдоль гор, не обязательно углубляться в пустыню. Пойдем ночами при свете луны. Днем будем прятаться в пещерах. Если где-нибудь найдем женщин, отобьем их, заложим новое поселение. Коли хочешь, пойдем с нами.

– Это уже решено?

– Да. Если тот ничего не скажет.

– А если скажет?

– Тогда еще посмотрим.

– Так…

Больше они не проронили ни слова, идя по длинным, плохо освещенным скальным коридорам.

«В сущности, этого надо было ждать давно, – думал Борода. – Ребятам все осточертело, а главное, им нужны женщины. Одно знание их не увлекает. В их телах сохранился первобытный инстинкт продолжения рода. А впрочем, все это тоже бессмысленно: женщины давно бесплодны. В пещерах и в глубине развалин рождались лишь дети, зачатые до катастрофы. И если мы ничего не сможем изменить, мы станем последним поколением этой проклятой земли».

Старик лежал на столе. Веревки, которыми он был привязан, глубоко впились в иссохшее, худое тело. Голова запрокинулась назад, и острый клип бороды торчал вверх, отбрасывая резкую тень на побеленной известкой стене. При виде Бороды и Одноглазого старик шевельнулся, и из его впалой груди вырвался не то вздох, но то скрип.

– Развяжите его, – приказал Борода. Парни, стоящие у дверей, бросились исполнять приказание. Когда путы были сняты, старик, кряхтя, приподнялся и сел.

– Посадите его в кресло.

Парни подняли старика и перенесли в потертое кожаное кресло посреди помещения. Над креслом с потолка свисал блестящий металлический шар, от которого тянулись нити проводов.

Старик не сопротивлялся. Посаженный в кресло, он попытался устроиться поудобнее и принялся растирать затекшие кисти рук.

Борода и Одноглазый присели напротив на грубо сколоченные табуреты.

– Ну, здравствуй, президент Ботс, – сказал Борода, приветствую тебя в нашей исследовательской лаборатории.

– А я совсем не президент, – довольно спокойно возразил старик, – и никто до сих пор не называл меня Ботсом.

– Он твердит это с самого начала, – заметил Одноглазый. – Врет, конечно, как они все.

– Значит, не Ботс, – кивнул Борода. – Возможно, мы ошиблись. Тогда кто же ты?

– Достаточно того, что не Ботс. Если вам нужен Ботс, отпустите меня.

– Не раньше, чем ты сможешь доказать, что ты не Ботс.

– Как же я это сделаю?

– А если не можешь, значит, ты и есть президент Ботс.

– Хитро придумано, – старик потер пальцами свою козлиную бороду и задумался. – Что вам нужно от меня?

– А вот это другой разговор. Ты достаточно стар и, конечно, помнишь, как это произошло.

– Что именно?

– Ты не понял?…

– Огонь, который пожрал все?

– Да.

– Не знаю. И никто не знает.

– А ты помнишь, что было до этого?

– Нет. Помню себя с тех пор, как открыл глаза во мраке среди развалин.

– Слушай, Ботс…

– Я не Ботс.

– Допустим… Но кто бы ты ни был, помоги нам понять. Ведь мы ищем правду.

– А существует ли правда? И зачем вам она?

– Чтобы попытаться исправить.

– Это не в силах людей. Тем более теперь.

– И все-таки мы хотим попробовать.

– Но я ничем не могу вам помочь. Я ничего не знаю. Ничего.

– Видишь это? – Борода указал на блестящий металлический шар, свисавший с потолка над головой старика. – Знаешь, что это такое?

– Нет. А хотя, подождите… – Старик прикрыл ладонью глаза, вспоминая. – Однажды я уже видел над собой таков. Это было давно. Очень давно… С помощью этого когда-то лечили болезни. Только забыл какие… Но вы, конечно, используете это для другого…

– Нет, и мы лечим. Память. Заставляем вспоминать то, что люди забыли.

– И убиваете их.

– Не всегда. Только тех, кто не хочет вспомнить.

– Не хочет или не может?

– Для нас безразлично, отец.

– И вы хотите испытать это на мне?

– Если ты не будешь говорить добром.

– Но, испугавшись, я могу наговорить вам невесть что.

– У нас есть средство проверить. Кое-что нам известно. Ложь не спасет тебя.

– От чего?

– От этого, – Борода кивнул на блестящий шар над головой старика.

– Вам никогда не приходило в голову, что старость надо беречь, уважать? Вы зовете себя исследователями, но вы просто дикари. Ведь уважение к старости, к минувшему – главная черта, отличающая цивилизованность от дикости, ученого – от дикаря.

– О каком уважении ты говоришь, отец? За что мы должны вас уважать? Вы лишили нас всего. И если говорить о дикости, вы – ваше поколение – ввергли нас в нее. А мы хотим вырваться любой ценой! Понимаешь – любой. Ценой ваших признаний и плюгавых жизней – тоже.

– В логике вам отказать нельзя, хотя то, что вы творите, бессмысленно. Ну, допустим, ты и даже все вы, – старик обвел взглядом подземелье, – поймете, что произошло двадцать или тридцать лет назад. Ну и что! Изменить вы ничего не в состоянии.

– Поняв, можно что-то делать. Искать средства, пытаться изменить…

– Вот вы поняли, давно поняли, что солнечные лучи убивают. Как вы это измените?

– Может, в изменим, когда будем знать причину. Почему они стали смертоносными? Ведь раньше они не убивали.

– Раньше не убивали, верно. Раньше были благодеянием. Благодаря им на земле появилась и расцвела жизнь.

– Ну так что же произошло?

– Этого, вероятно, никто из нас не знает и теперь уже но узнает никогда.

– А что ты думаешь об этом сам? Ты очень стар. Главная часть твоей жизни осталась там, за огненной чертой. Я готов поверить, что ты, как все, ничего не помнишь. Но разум твой еще жив и ты не можешь не думать о том, как все переменилось. И почему переменилось.

Старик сплел тонкие пальцы, подпер ими узкий, худой подбородок и долго молчал, устремив неподвижный взгляд в дальний угол подземелья, потом, словно очнувшись, резко дернул головой и заговорил:

– Твой вопрос свидетельствует о твоем уме – прости, я не знаю твоего имени.

– Мы зовем его Борода, – сказал Одноглазый. – Он единственный среди нас, у кого волосы растут на подбородке и на щеках.

– Единственный… Это интересно… – пробормотал старик, словно обращаясь к самому себе. – Так вот, Борода, продолжал он совсем другим голосом – отчетливым и твердым, я действительно думая об этом, и не раз. И если тебя интересуют мои мысли, охотно поделюсь ими с тобой. Я не знаю, чем я занимался раньше, до «огненной черты», как ты говоришь. Начав вторую жизнь под развалинами в долине, я нашел себе занятие, вероятно новое, но не менее интересное и важное для меня, – я стал изучать сны. Да-да, не удивляйтесь – сны. Свои сны, сны других людей, живущих рядом со мной. Я научился понимать сны, объяснять людям их значение. Если бы вы знали, какие иногда снятся интересные сны!

– Мне никогда ничего не снится, – сказал Борода.

– А я видел сон только раз, – добавил Одноглазый. – Мне приснилась женщина, злая и безобразная. Она преследовала меня, а я никак не мог убежать, и, когда она настигла меня, я проснулся…