Текст книги "В мире фантастики и приключений. Белый камень Эрдени"

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Сергей Снегов,Вадим Шефнер,Илья Варшавский,Александр Шалимов,Борис Никольский,Евгений Брандис,Галина Панизовская,Феликс Дымов,Галина Усова,Наталия Никитайская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)

И выходило так, что эта мозаика волн каким-то образом блокирует инволюционные команды генного аппарата, идущие через сетчатую формацию в гипоталамус… Тогда она уже прожила три своих жизни! Ты говорил еще, что сами генераторы питаются от живой батареи – от самой мыши.

Дим арлекинскивскинул кустики рыжих бровей, с неодолимым удивлением разглядывая творение рук своих, о котором он даже ничего не ведал.

– Но почему же, Ки… почему ты сделала из нее, из этой вонючей мерзавки, будь она трижды бессмертна, музейный экземпляр, всего лишь памятник в мою честь? Почему ни шагу дальше?

Нежное и горестное прошло по лицу Констанцы:

– А ты не думаешь, что природа по прихоти своей лишь только твоему мозгу даровала право создать расу бого-человеков?

– Ты мне льстишь.

– Отнюдь. Ты тут ни при чем… Ты, может быть, обратил внимание, что у меня… у нас в прихожей стоят бронзовые часы под стеклянным колпаком?

– Разумеется.

– Это единственное, что мне досталось как память – от мамы.

– Она умерла?

– Да… Год назад… Так вот, в этих часах был уникальный механизм каждый час они вызванивали свой мотивчик… В очаровании этих дивных колокольчиков прошло мое детство… И случилось однажды, что часы эти перестали играть. Это Ленечка что-то там такое поправил. Он мне все говорил, что звон этот вообще его раздражает, не дает спать, особенно же он противен, когда его будят в школу… Подковырнул там что-то, а свалил на меня. Отец меня выпорол, а Ленечка только хихикал из-за угла.

Дим недоверчиво смотрел на посвистывающую у него на ладони, возможно бессмертную, мышь, перевел взгляд на виварий, где суетливо сновали ее близкие и отдаленные потомки – дети, дети детей, правнуки и внучатые племянники, которым уже и несть числа, – она ничуть не уступала им своей молодостью, красотой и здоровьем. Словно отвечая его мыслям, мышь подняла на него свою мордочку, пошевелила усами и, цепляясь коготками, перебралась с его ладони на рукав, вскарабкалась на плечо. Он склонил к ней лицо, а она коснулась своим холодным носиком его носа. И этот поцелуй был, пожалуй, самым счастливым поцелуем в его жизни. Потом она пискнула, глядя прямо ему в глаза. Это было даже страшновато. Дим улыбнулся.

– Я сняла несколько рентгенограмм. Но и это было уже кощунством… Жесткое облучение… Я сейчас. – И Констанца, ловко обтекая столы и стулья, юркнула из комнаты.

Две точки жизневорота… Воздействие на точку «начала конца» привело, увы, к плачевной гибели мыша. Попытка коррекции «биополя» в преддверии половозрелости закончилась просто анекдотически: мышь вымахала в эдакое белошерстное красноглазое чудовище размером с теленка, сбежала, была изловлена неизвестными лицами и передана палеобиологам. В печати появились сообщения о живом ископаемом… неимоверно прожорливом, которое по каким-то пока неизвестным науке причинам растет не по дням, а по часам. И тогда еще мелькнула мысль: чем не метод для сверхэффективного нагула бекона!.. Но что же было дальше, дальше? Стена забвения. Не забвения небытия… Да… Вот она – бессмертная мышь! Его создание! Но как, как он все же сотворил ее? Это не бывшее еще чудо! КАК? Увы, это было сделано после того, как он записал себя на пластинку… По сути, это гениальное было сделано не им – другим!.. Другим?..

Возвратилась Констанца с рентгеноснимками. Приложила их, один за другим, к стеклу окна – на солнечный просвет: да, там в зыбких теневых контурах черепного костяка, в недрах мозга, видны были точки вживления. А толку – чуть.

Допустим, год-два работы дали ему подробную картину изменений в механизме старения мышиного организма и им были обнаружены главные точки отсчета для начала плавной коррекции. И были вживлены электроды с постоянными датчиками, выправляющими или меняющими конигурацию биополя по принципу обратной связи… Но как теперь, не порушив всего чуда – всей это калейдоскопической мозаики, раскрыть тайну неповторимой игры биополей этого живого костерка вечной молодости?!

Констанца смотрела на него, задумавшегося, все еще прижимавшего мышь к щеке, и сказала чуть ревниво:

– Твоя, твоя. Вечная!

– Толку-то чуть. Да и поднимется ли рука?.. Неужели я тебе ничего… никаких подробностей… записей?

– Пока у тебя были неудачи, ты сердился, стоило мне поинтересоваться, как ты… Когда стало получаться, ты тем более молчал. Ты хотел убедиться наверняка, чтобы не прослыть болтуном. Потом принес эту мышь… Сам пропал. Опять убрался в свой скит. Стал изучать спектр своих потенциалов. Сделал особый стереотаксис – нечто вроде венца с лазерными лучами – вроде вот этого. – Она показала глазами на диадему мыши. – Посылал в мозг лазерные лучи… И там у тебя что-то с расчетами, что ли… не знаю… Одним словом, ты сгорел. Тебя не стало… В больнице ты почти не приходил в сознание…

Констанца тяжело, со стоном вздохнула. Посмотрела в окно, на мельтешащие взблески реки. Произнесла как бы против воли:

– Я тебе не все сказала. – Решительно перебросила на него взор. – Но я должна сказать – раньше или позже, все равно ты узнал бы. Последние годы твоей жизни ты работал в стенах этого института – под началом доктора Селиванова, Николая Николаевича, или, как мы звали между собой. Ник Ника, или просто Н. Н., а был он занят той же проблемой, что и ты, – о расширении видовых пределов жизни хомо сапиенс. Надо сказать, Димушка, что именно он вывел тебя из тупика. Кое в чем он ушел в то время дальше тебя – в отношении разгадки механизма старания. Однако вы серьезно повздорили. Он считал, что главным импульсом старения является неудержимо, фатально возрастающее продуцирование гонадотропного гормона гипоталамуса и вообще химические возмущения, ты отстаивал гипотезу «искажения» биополя, утверждая, что химия только дрова в его костре… И тому подобное. В полемическом задоре однажды ты хлопнул дверью и уехал в свои Пещеры – благо ты по-прежнему числился там по совместительству. Решил доказать свое и тогда уже вернуться победителем. Старик тоже с перчиком – не пожелал о тебе ничегослышать. Впрочем, потом отошел, беспокоился… – Констанца помолчала, покусывая губу. – Умирая, ты более всего не хотел, чтобы он об этом узнал. Это было для тебя равносильно поражению: сама смерть была синонимом неудачи. И на секунду придя в себя, ты взял с меня слово, что я ни в коем случае не скажу ему о твоей гибели. И я, дура, держала это слово. Нелепо – да?

Он спрашивал меня об этой венценосной мыши.

Я же соврала, что это так – эксперимент, тривиальный эксперимент по управлению эмоциями… Я все же надеялась найти ключик к твоей мыши. Констанца заправила волосы за уши таким знакомым и когда-то неприятным, казалось, претенциозным, а теперь таким милым жестом. – И тогда… тогда я открылась бы. Тогда это не было бы нарушением твоего последнего желания, думалось мне…

– Вот так мертвый хватает за пятки живого.

– Дим! Димушка! При чем здесь это? Просто все равно – мышка оставалась «вещью в себе». Вечная Богиня Мышь!.. Старик же был уверен, что ты безнадежно увяз в своих амбициях, попирая его выводы… К тому же… Констанца вдруг покраснела, радужка глаз ее зашевелилась, стекленея, и она подняла пальцы, будто собираясь выпустить коготки. – К тому же, – повторила она, вздохнув и преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, – с первого дня, когда я пришла наниматься, еще по совместительству, старик, едва положив на меня глаз, безнадежно влюбился. Лебединая песня. – Горько подернула бровями. – И сошел с ума. Он был готов на все, ничего не требуя взамен. Опекал меня сумасшедше… И когда умирала мама и никак не достать было обезболивающего средства… очень дефицитного… он поехал в Москву, достал какие-то скляночки, которые дали умереть маме без боли…

Когда у нас с тобой началось, я боялась обидеть его.

Я скрывала наши отношения… мы скрывали… ты оберегал меня… Я когда-то сдуру обещала ему, – он жалко, по-стариковски просил меня об этом, если кто-то появится в моей жизни, чтобы он узнал об этом только от меня… И я уже была с тобой… Я не могла убить его. Прости, милый… Ты тогда понимал меня… Нет, нет, у меня никогда с ним ничего не было… Ты это должен знать… Ты это знал… – Глаза ее, потеплев, тревожно-заискивающе блестели. О Димке и Алешке я наплела ему околесицу – не спрашивай… Придется теперь выкручиваться.

– Он чего-нибудь достиг? – Дим заулыбался смущенно, поймав ее растерянность. – Глупая… Я, разумеется, о его служебных успехах.

– А… – облегченно хмыкнула Констанца. – Кое-чего. Он возвращает стареющим крысам детородный цикл. Таким образом ему удается задерживать старение на несколько поколений… Но пока лишь – задерживать. Ты сам узнаешь при встрече с ним. А это теперь неизбежно… И не удивляйся, когда он обратится к тебе на «ты», похлопает тебя по плечу и назовет тебя, как всегда, «Дим».

– Нет. Это исключено. Я приду к нему.

– Победителем?..

– Да. Когда разгадаю эту «вещь в себе». – Дим потерся щекой о шелковистую мышиную шерстку.

– Неисповедимы пути…

– Мужского фанфаронства?.. Может быть… но…

– А если тебе не удастся разгадать в ближайшие годы? Или вовсе? Искрометно посмотрела ему в глаза. А разве ты напрочь исключаешь меня? Может быть, я доросла хотя бы до того, чтобы стать тебе… ассистентом? Констанца вкрадчиво улыбнулась своей мягкой милой улыбкой, округлившей несколько лисий ее подбородок.

Дим поднял удивленные и обескураженные глаза;

– Не исключаю, – И неловко заправил ей прядку волос за ухо… Неуютно поежился плечами. Прикрыл веки, провел пальцами по лбу и сказал, как будто что-то совсем незначащее:

– Я люблю тебя, Ки.

Галина Усова
Будешь помнить одно мое имя…

Никуда от меня не уйдешь,

Не гонись за мирами иными.

Все исчезнет, все минет-так что ж?

Будешь помнить одно мое имя.

Будешь только его повторять…

ПОВЕСТЬ

Небосвод затянуло темно-сизыми тучами, стало почти темно. Миша и Павел Сергеевич остановились, не различая, куда идти. Из тяжелых туч повалил снег. А ведь в этот южный поселок до самого декабря съезжались курортники, догоняя уходящее из родных мест лето, ни о каком снеге и речи не было. И вдруг – ни с того ни с сего повалил слепящими хлопьями. Это в мае! Через какие-нибудь две минуты по всей улице лежал мягкий неправдоподобно белый настил – словно не дышала она только что летним зноем, словно никогда на ней не клубилась высущенная солнцем мелкая пыль. Леденящим контрастом ложились белые снежинки на ярко-зеленые ветки, на распустившиеся южные цветы. С недоумением выглядывали из-под снежного одеяла красные лепестки роз. Мелкие нежные цветки миндаля подавленно поблекли. Фарфоровые граммофончикн магнолий съежились и потемнели.

Миша поднял капюшон куртки, затянул до отказа шнурки. Павел Сергеевич так и стоял с непокрытой головой, невидяще вглядываясь в темноту, не замечая снегопада. На его редеющих темно-каштановых волосах оседали тающие снежинки, в темноте их было почти не отличить от обильно выступившей седины. Миша вытащил из кармана запасной капюшон, тронул Павла Сергеевича за плечо.

Тот не шевельнулся.

– Вот, возьмите. Простудитесь ведь, – неловко сказал Миша, но Павел Сергеевич не реагировал. Миша обиделся было, но тут же понял, что Павел Сергеевич просто ничего не замечает, вглядываясь в безмолвную враждебную темноту.

– Павел Сергеевич! – Миша сильно толкнул его в плечо.

– Да, да, – отозвался тот. – Спасибо, Миша. Не надо.

– Замерзнете же! Вон снег какой пошел.

– Да, снег. Мне не холодно. Не надо ничего. – Он протянул руку, отломил веточку цветущего миндаля, поднес к самому лицу. – Она говорила, что миндаль уже цветет, – пробормотал он, бережно очищая нежные лепестки от снега и согревая их неловкими пальцами. – Я так и думал – прилечу, увижу миндаль. Раньше я дарил ей такие веточки…

– Идемте же, Павел Сергеевич, – перебил Миша. Ему стало неловко – будто он чужие мысли подслушивает. О ее прошлом… – Мы же решили пробраться к почте.

Миша всего два месяца работал на биостанции неподалеку от поселка и не так хорошо ориентировался, а тут еще темень. Как все было полно радужных надежд, когда открыли биостанцию! Разве мог кто-нибудь предположить, что возможен взрыв такой силы?

Павел Сергеевич медленно зашагал наугад, все еще сжимая в пальцах веточку миндаля. Миша подхватил рюкзак и пошел следом.

Снег слепил глаза, под ногами что-то хлюпало, брызгала грязь: пушистый ковер перестал быть девственно чистым и быстро таял. Миша с трудом различал впереди широкую спину Павла. Сергеевича и размашисто шагал, стараясь не отставать. Робко зашевелилось смутное воспоминание, вроде бы уже было однажды: слепящий мокрый снег застилает обзор, зябко и сыро, а он, Миша, устало шагает по хлюпающей сероватой кашице, стараясь не потерять из вида маячащую впереди широкую спину Павла Сергеевича. Ерунда какая. Ведь сегодня Миша всего в третий раз увидел ее мужа. Ее бывшего мужа.

Он отлично помнил тот день, когда пришел к ней домой показывать свой доклад для московской конференции. Он так робел перед ней. Невозможно, было себе представить, что когда-нибудь рухнет прочно разделяющий их барьер… Она так настойчиво сказала:

– Приходите вечером ко мне домой, посоветуемся насчет доклада. Вот адрес.

Он шел по бесконечной улице и думал: что бы это могло означать? И понимал, что, скорее всего, ничего. Просто не может на все хватить рабочего дня. Обычный деловой разговор, потом – церемонное семейное чаепитие. «Вам сколько сахару? Какое варенье вы предпочитаете?» Любопытно увидеть, как она разливает чай.

Примерно так и оказалось, только чай разливал муж.

И варенья не было – зато всю середину стола загромождала ослепительной красоты коробка с шоколадным набором. Мише случалось видеть такие в кондитерских магазинах, но нельзя было представить, что кто-то взаправду покупает эти роскошные коробки и запросто ставит на стол вместо традиционных вазочек с вареньями собственного производства.

В тот вечер Мише показалось, что это такая слаженная семья. Домовитый, заботливый муж – именно такой ей нужен. Ну что ж, думал он, отправляя в рот бутылочку с ромовой начинкой, и слава богу. Так у нее и должно быть. На кафедре, правда, болтали, будто у нее что-то было с Селезневым. Мало ли у кого что было…

Второй раз Миша увидел ее мужа накануне того дня, когда тот собирался в очередную командировку и почему-то встречал жену после работы и ждал перед главным входом, а она вьцила из института вместе с Мишей и, увидев мужа, нахмурилась, не скрывая недовольства, а Миша неожиданно смутился, хотя ни в чем еще перед Павлом Сергеевичем виноват не был. Павел Сергеевич холодно кивнул Мише, словно вовсе не был с ним так любезен в памятный вечер семейного чаепития, и взял жену под руку, как бы отодвигая от Миши, а она обернулась через плечо и ласковым голосом напомнила:

– Значит, мы с вами договорились насчет завтрашнего дня?

А он странным образом обрадовался, хотя речь шла всего только о завтрашнем эксперименте…

И все-таки так уже было: слепящий снег, широкая спина впереди, Павел Сергеевич идет не оборачиваясь, а она еле поспевает за ним, стараясь не потерять из виду. Он обернулся и зло бросил ей в лицо:

– С профессорами компанию водишь, с академиками… А я, простой инженеришка, тебя не устраиваю!

Миша вздрогнул. Что это с ним? Он перевоплотился в нее, ощущая ее досаду и вину перед этим человеком, который так зло упрекал… Никогда она ему не рассказывала. Ее ощущения? Возможно, в поселке рассеялись те лучи, которые освободились во время взрыва.

Погода улучшилась. Снегопад прекратился, но черные тучи не расступились. Виднелись очертания обычных для южного поселка беленых домиков, окна чернели застекленной пустотой: утром жителей срочно эвакуировали в ближайший город. Снежные покровы на зелени и палисадниках напоминали о необычности катастрофы. Павел Сергеевич вдруг приложил ладонь к стене дома, безразличное выражение его лица сменилось удивлением.

– Теплая, – тихо заметил он.

Миша приложил рядом свою ладонь – приятная теплая волна мягко обволокла его всего. Он опустил капюшон, расстегнул куртку. Ровное тепло гладило его волосы, шею, спину. Он повернулся и уселся на землю, прислонясь к дому спиной.

Миша еразу увидел ее. Он так и знал. В хорошо знакомом ему махровом халатике с синими звездами, она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела куда-то в сторону.

– Это пси-луч, – тихо сказал он. – Я сразу понял.

Она молчала.

– Твой луч. Я знаю. Он высвободился. Я сейчас видел, будто я – это ты. – Она продолжала молчать. – Ты все еще сердишься? Прости, но я не виноват. Я не хотел ссоры. Ведь я – это и вправду ты. Мы одно. Ты же знаешь, что наши лучи близки по характеристикам. Знаешь, что я думаю? – Он все пытался вызвать ее на разговор. – Взрыв связан с нашей ссорой. Мы ссорились возле установки, она регистрировала характеристики эмоций и перегрелась. Будто в перегруженную электросеть подключили критическую нагрузку. Потом она переваривала – как человек с замедленной реакцией. Окончательно переварила и взорвалась – а нас рядом уже не было. Ну почему ты молчишь? Скажи что-нибудь! Я же люблю тебя. И всегда любил, что бы ты ни вообразила. Умная женщина, а понимать не хочешь. Как у тебя язык повернулся сказать мне, будто я на тебя смотрю как на ступеньку для своей карьеры? Ты не ступенька. Ты моя любимая. Я восхищался каждым твоим словом, каждым жестом. Ты была для меня идеалом ученого. Я у тебя учился. Твоей жизненной позиции, одержимости наукой, фанатичности, если хочешь. Да, я хотел продвинуться в науке, никогда этого не скрывал. А ты? Ведь ты эту самую карьеру сделала, разве не так? Вот и я хочу кем-то стать в науке, не все пробирки мыть. Ну, не смотри так! Мне страшно!

– Страшно? Тебе страшно? – переспросила она чуть надтреснуто. – Ты же у меня такой храбрый! Против самого Логинова не побоялся выступить.

– Зачем ты надо мной смеешься? Надо же было добиться, чтоб нам разрешили вести исследования на биостанции.

– Значит, против Логинова не страшно было идти?

– С тобой мне ничего не страшно. Но когда ты так смотришь…

– Как?

– Как сейчас. Отрешенно. Просто жить не хочется…

– Бедный. А как же твоя карьера?

– Зачем она мне без тебя? – Он облизнул пересохшие губы и попытался шагнуть к ней, ноги вдруг неимоверно отяжелели и не отрывались от пола.

– Спокойно! Ха-ха! – Смех какой-то деланный…

– Но послушай, это же правда! Утром я просто слов не нашел в ответ тебе. Поверь, вовсе ты не ступенька для карьеры.

– Не ступенька? А кто же я для тебя?

– Любимая. Мне никто не нужен, кроме тебя. Не веришь? – Он был в отчаянии. – Как доказать тебе?

– Верю всякому зверю – и лисе, и ежу, а тебе погожу. Знаю, сейчас-то тебе никто, кроме меня, не нужен. Но ведь ты еще не защитился! Лучики эти нас связали прочней канатов. Не спорь, Мишенька. Я тебя лучше тебя самого понимаю. Ну, поссоришься со мной, а куда пойдешь со своей энергией человеческих эмоций? Где в Советском Союзе еще такой центр? Вот и выходит, что деваться тебе от меня некуда, пока не защитился!

– Боже мой, как ты все запутываешь! А я-то хотел, чтобы лучше, чтобы уехать с тобой на юг, на биостанцию, остаться совсем-совсем с тобой, вместе работать, вместе жить! Чтоб никакие тени между нами не мелькали… Казалось, что это так просто!

– Все в жизни не просто, бедненький ты мой! – Теплой ноткой проскользнуло сочувствие, но глаза глядели так же отчужденно. – Ты воображал, уговоришь меня уехать – и все образуется? А куда я дену свою предыдущую жизнь, ты подумал?

– Не было предыдущей жизни! – выкрикнул он. – Не было! Ты сама мне говорила…

– Была, – спокойно перебила она. – Мало ли что можно сказать под влиянием порыва. Но ведь ты отлично знаешь – был Павел Сергеевич. Был ребенок, которого я погубила.

– Ребенок? Какой ребенок? – Он похолодел. – Я не слышал…

– Ты многого не слышал и не знал, Мишенька. Вернее, не хотел знать. Ты, Мишенька, как страус – голову под крыло спрятал.

– Но ребенок, – беспомощно бормотал он. – Могла бы рассказать…

– Значит, не могла. Никому не рассказывала. Была дочь, которую я бросила на полуглухую бабку – тетку мужа. Была бы я настоящей матерью, растила бы ее сама она бы не погибла от менингита. А мне важнее всего была работа.

– Боже мой, я же не знал… Давно?

– Еще до Виталия. И Виталий Селезнев был. О нем-то ты прекрасно знаешь. Куда я, по-твоему, все это дену? И эти двенадцать лет между нами…

– Нет! Это запрещенный прием. Ты… такая молодая, гораздо моложе меня. Ну, забудь это.

– Да как же забыть, Мишенька? Может, я не всегда об этом говорю, но всегда помню. Всегда.

– Сейчас я тебя обниму, и ты снова забудешь!

Он с силой оторвался от пола, протянул к ней обе руки, она усмехнулась, и руки его будто наткнулись на невидимое препятствие. Она оказалась огорожена невидимым забором.

– Убедился? – спросила она строго, точно нашкодившего школьника. – Двенадцать лет. Это они между нами. Ты о них мог не думать, потому что молодой, за спиной у тебя еще нет никого. Разве что мама, которая считает меня похитительницей младенцев и в парторганизацию чуть не написала.

– Но не написала! Я отговорил. К чему вспоминать?

– Так, между прочим. Так о чем я? Да, воспоминании у тебя нет. А я всегда, в самые блаженные минуты с тобой помнила; мне исполнилось двенадцать, а ты родился.

Я знала уже основы алгебры и физики, не только по-русски, но и по-английски чуть-чуть говорила – а ты «мама» сказать не мог. Я влюбилась в Кольку Журавлева, а тебя в колясочке возили! Я кончила университет, а ты-детский сад. Я вышла замуж и родила ребенка, а ты приклеивал учителя черчения к стулу – помнишь, ты рассказывал?

Он смотрел умоляюще:

– Зачем это вспоминать? Так давно… А потом… Настал момент, разница сгладилась, разве ты забыла, как я обнимал тебя этими руками? Этими губами целовал тебя?

– Я ничего не забыла, Мишенька. И двенадцать лет тоже. И знала – встанут они между нами. Взрыв был неизбежен. Убедился.? Не надо было нам вместе приезжать на биостанцию.

– Но почему? Ведь наши пси-лучи…

– Да, многие характеристики совпадают. Но разница в возрасте… Она должна была дать фазовый сдвиг. Во времени возможно расхождение биоритмов по фазе. Приезжать вдвоем – какая ошибка!

– Не ошибка! Ерунду ты говоришь. Какое еще расхождение биоритмов? Всегда можно найти выход, даже если ты права!

– Найди! Ну?

Злая насмешка в глазах приводила в отчаяние. Вместе можно бы придумать все, что угодно. Но раз она не хочет… Да еще силовое поле к ней не пускает. Протянутая рука натыкается на стену. А она все смеется, смеется, невесело, торжествующе, жутко…

– Миша! Миша! Очнитесь! Что с вами?

Он открыл глаза и в недоумении огляделся. Он сидит на серых ноздреватых плитах тротуара, прислонившись к греющей стене…

– Вставайте! – Настойчивый голос не давал снова отдаться грезе.

Над Мишей склонилось лицо Павла Сергеевича. Добрые серые глаза, утонувшие в лохмах беспорядочных седых бровей, волосы с едва заметной проседью, глубоко запавшие складки вдоль одутловатых щек. Как-то она заметила вскользь:

– Он ведь добрый, только зануда ужасный! И меня не донимает.

Мпша старательно не заметил услужливо протянутой руки и оперся о стену. Снова окутало тепло – нет, не бездушное тепло нагревательных приборов и не ровное тепло солнечных лучей, скопившееся на поверхности за несколько часов ясного утра. Будто Миша провел ладонью по теплой коже живого существа. Ровные биотоки или пульсация живой крови. Он наконец поднялся на ноги. Ноздреватые тротуарные плиты недавно, кажется, были засыпаны снегом. А небо затягивали тяжелые сизые тучи – они словно растаяли без следа. Совершенно светло, небо синее, как в то утро, когда он бродил по степи.

В то утро… В какое? Ах да, после аварии. Неужели только сегодня? Он бродил по степи и вдруг услышал грохот и увидел в стороне биостанции на-фоне густого черного дыма крохотную черную молнию, рванувшуюся к небу. Он успел хорошо разглядеть необычный ее рисунок, она была такая белая на черном фоне дыма: ветвистое деревцо без листьев, изогнувшееся как бы под сильным ветром.

Миша кинулся к биостанции. На месте каменного здания лаборатории он увидел большую черную яму в земле.

По краям факелами догорали коттеджи служащих. И ни души… От лаборанта Сережи, который тоже примчался из степи, Миша узнал, что она уехала в поселок за почтой. Машина ушла с биостанции за полчаса до катастрофы. Попутки уже не ходили, все пять километров Миша с Сережей пробирались пешком. На подходе к поселку их остановил патруль. Начальник патруля объяснил, что утром на почту приехала сотрудница биостанции спустя минуту после взрыва. Предупредила, что последствия могут быть опасны и население поселка надо срочно эвакуировать, что и было сделано. Самой этой сотрудницы среди уехавших не было, в поселке ее не видели после того, как она с почты звонила в Ленинград. Миша совал начальнику свои документы и тщетно пытался объяснить, что он главный помощник той самой сотрудницы и должен ей разыскать во что бы то ни стало.

– Насчет помощника не говорили, – твердил начальник. – Сказали – никого в поселок не допускать. Сейчас машина поедет, отправим вас в город, туда всех эвакуируют.

Миша пытался пробраться другой дорогой – и неожиданно встретил Павла Сергеевича, который прилетел из Ленинграда после ее звонка. Вдвоем им чудом удалось проскочить в поселок по обходным тропкам, Они долго шли по улице. Потом повалил снег…

– Павел Сергеевич! Когда же погода переменилась?

– Ах погода? – Павел Сергеевич устало махнул рукой. – Да так, сразу как-то. Как началось, так и кончилось..

– Я потерял сознание? – спросил Миша.

– Похоже. Вдруг стенку начал ощупывать и сел прямо на снег. Я за плечо тронул – какое там, ничего не слышишь. Пока с тобой возился – гляжу, небо разом прояснилось, снег стаял.

«На «ты» перешел», – неприязненно подумал Миша. Подавил в себе раздражение – ведь он, как говорится, счастливый соперник, мог бы проявить великодушие. Утренняя ссора не в счет. И тут его словно огнем обожгло. Ведь он с ней выяснял отношения. А Павел Сергеевич? Неужели слышал? Что-то она говорила о ребенке…

– Я что-нибудь говорил? – тихо спросил он.

– Кажется, – нехотя ответил Павел Сергеевич. – Весьма бессвязно. Я так и не понял, о чем. Ну, пойдем дальше.

Миша напряженно шагал за ним следом, стыд обжигал щеки, – неужели слышал? Ведь Павел Сергеевич до сих пор ее любит, сразу из Ленинграда примчался. «Если она уцелела, как они встретятся, о чем будут говорить втроем? – подумал Миша. – Наверно, неважно, лишь бы она осталась жива. Только бы найти ее!»

Может быть, разговор в странном бреду – ее истинные чувства и мысли, которые он уловил? Может быть, это все, что от нее осталось? Ничто не исчезает бесследно – истина, усвоенная еще в школе. Когда Миша узнал, что она была в поселке, он был почти уверен, что она жива, только ее надо найти. Теперь он сомневался. Может, он увидел ее последние мысли?

Какое сейчас имеет значение – о чем говорить с ней, как себя держать? Важно только одно – лишь бы она осталась жива.

Миша догнал Павла Сергеевича и увидел, что тот все еще сжимает неловкими пальцами съежившуюся потемневшую веточку миндаля. Миша вспомнил о ребенке.

Очень хотелось спросить, правда ли, но он не решался. Все-таки – слышал ли Павел Сергеевич?

Жара все расплывалась над непривычно пустыми улицами. Павел Сергеевич остановился, бережно положил веточку на землю, снял тяжелый черный пиджак. («Такие везде в черных пиджаках, даже на пляже», – с неприязнью подумал Миша.) Павел Сергевич аккуратно сложил пиджак и сунул в огромный командировочный портфель.

Не забыл и поднять веточку.

Все на свете можно было бы запихать в этот портфель, который она когда-то окрестила «сундуком». Она шутила, что в сундук-портфель можно упрятать целого слона. («Если он, конечно, как следует подожмет хобот», – добавляла она и первая начинала хохотать.) С сундуком он ездил в командировки. Он привык сам собирать портфель в дорогу и раньше, когда они еще были вместе.

– Завтра я лечу в Магнитогорск, – сообщал он, придя с работы.

– Да? Вот как? – Она рассеянно не поднимала глаз от конспекта, или от книги, или от пробирки с таинственной жидкостью. – Именно завтра? А у меня завтра как раз ответственный семинар (или доклад, или комиссия, пли эксперимент – но всегда ответственный). Магнитогорск – это где? О, как далеко!

И он сам искал в шкафу мыльницу и чистую рубашку.

Иногда чистой не оказывалось, приходилось идти в ванную и рыться в грязном белье, которое вечно не успевали сдавать в прачечную. Он наскоро простирывал рубашку потемнее и вешал на змеевик, чтобы к утру высохла. Потом доставал из того же сундука купленные по дороге с работы пряники, заваривал свежий чай и громко звал:

– Чай готов – не пора ли сделать перерыв?

Иногда она шла сразу, иногда кричала через стенку:

– Сейчас никак, самый ответственный момент!

Он подходил к двери в ее комнату и робко застывал на пороге:

– Ладно, не торопись. Я тебя подожду.

Она небрежно отвечала, не поднимая головы:

– Да пей без меня. Ты же устал после работы.

Но ему не хотелось садиться за стол без нее. Он читал на кухне газеты, то и дело подогревая чайник. Она освобождалась и выходила на кухню, устало прищуриваясь.

Он вскакивал, смахивал ворох газет на холодильник и наливал чай покрепче в ее любимую чашку с розочками.

– Ой, как хорошо! – радовалась она. – Какой горячий и крепкий! Спасибо! – И нежно целовала его в лоб.

Гости в доме бывали редко, все больше жили вдвоем. Ему и не нужно было никого. Изредка, если случалось отмечать очередной успех в науке, собирали шумную компанию в ресторане. Павел Сергеевич не любил этих сборищ, Он стеснялся профессоров и доцентов и каждый раз вздыхал с облегчением, когда они вдвоем возвращались из нарядного ресторана в свою тесную обжитую квартирку.

– А синяя птица, оказывается, все время была здесь! – с торжеством заявлял он, захлопывая за собой входную дверь.

Низкая обитая железом дверь в какой-то подвал неожиданно напомнила ему дверь их квартиры. Павел Сергеевич резко остановился. Кажется, за дверью слабо плещет вода. На ржавом железе двери белел странный рисунок, похожий на детский. Тяжелый висячий замок на круглых дужках не заперт. Что там плещется?

Из-за его плеча Миша уставился на странно знакомый рисунок, белевший на ржавой двери. Где он недавно видел точно такой узор? Искривленное ветром деревцо без листьев… Ах да, молния. Во время взрыва была точно такая молния. Удивительно – будто отпечаталась на этой двери. Миша только хотел сказать об этом Павлу Сергеевичу, как тот сорвал замок с петель и вбежал внутрь.

Он спустился по крутой лестнице в длинный темный коридор и пробирался по нему, точно в кошмарном сне, пока не оказался в ванной комнате. Она как раз принимала ванну. Воду, как крышка, прикрывал плотный слой белой шипящей пены, торчало только ее лицо, такое до боли знакомое лицо. Она ничуть не удивилась.