Текст книги "Мир Стругацких. Полдень и Полночь (сборник)"

Автор книги: Аркадий и Борис Стругацкие

Соавторы: Олег Дивов,Евгений Лукин,Майк Гелприн,Дарья Зарубина,Игорь Минаков,Елена Первушина,Владимир Венгловский,Елена Клещенко,Григорий Панченко,Агата Бариста
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Дом исчез. Но и это место ей хорошо знакомо.

Каюта на двоих. Распахнутая во всю ширь и высь стена, за которой черная бездна. Орбитальная станция, с которой предстоит стартовать «Тьме». «Тьма» погрузится во тьму.

Как и там, в доме накануне конца света, она наблюдает со стороны. В кресле сидит Павел и смотрит в бездну. Она, Кассандра номер один, уже облачена в зеркальный скафандр, в котором отражается все, кроме Павла.

– Мне пора, – говорит Кассандра номер один. – Ты… проводишь?

Павел качает головой.

– Нет.

– Струсил. – Кассандра подходит к Павлу, трогает за плечо. – Ты ведь опять струсил?

– Это сделал я, – говорит Павел. – И трусость ни при чем. Все дело – в бессмысленности. Там, – он показывает пальцем в бездну, – за горизонтом событий нет никакого смысла. Поэтому я и написал Горбовскому. Доброму дедушке Горбовскому…

Кассандра отступает, будто хочет внимательнее его рассмотреть – всего, во всей его предательской сущности. Замахивается и бьет по щеке. Поворачивается и идет к выходу.

– Нет!

Крик. Громкий, отчаянный.

– Я не пущу тебя, понимаешь? Не пущу! – Он перед ней. Падает на колени, обнимает ее ноги, вжимается. – Пойми… пойми… пойми… что мне сделать, чтобы ты поняла?!

– Дождись меня, – холодно говорит Кассандра. – Отложим объяснения. Миллиона лет будет достаточно? Или миллиарда?

Он поднимает лицо, глаза сумасшедшие.

– Ты… знаешь? Откуда?

Кассандра тяжело вздыхает и высвобождается из его рук:

– Ничего я не знаю и знать не хочу. Пиши свои кляузы и дальше. Хочешь Горбовскому, хочешь – господу богу. Мне некогда. Меня ждут.

– Я тебя дождусь. – Она уже на пороге, но что-то в его голосе заставляет ее остановиться. – я тебя дождусь, вот увидишь. Миллиард лет? Десять миллиардов лет?

– Иди к черту. – Дверь запечатывается.

Павел все еще на коленях. Лишь когда прошедшая по станции дрожь оповещает, что «Тьма» отстыковалась и приступила к погружению, он поднимается, возвращается в кресло и смотрит в пустоту.

* * *

Старик сидел на веранде в кресле-качалке, укутав ноги пледом. Он смотрел на реку, одной рукой поглаживая огромную башку чеширского пса, а в другой держа сигарету. Его древность была настолько глубока, что на лице не осталось ничего, кроме морщин.

– Здравствуйте, – сказала Кассандра и протянула ему чашку с кофе. – Будете?

Чеширский пес искоса глянул на нее и осклабился. Недоволен.

– Благодарю, – старик перестал гладить пса и взял кружку. – Прекрасный вид. я думал, что забыл все. Но за миллиард лет испаряются и черные дыры, а вот память остается. Удивительно, не находите?

Кассандра повернулась к реке, вдохнула холодный утренний воздух и только сейчас заметила, что наступила осень. Вишневый сад стоял голым, почерневшим от дождя.

– У вас, наверное, много вопросов ко мне?

Кассандра пожала плечами.

– Я не понимаю, как это возможно. я настолько ничего не понимаю, что у меня даже вопросов нет, потому что не знаю, какой ответ хочу получить. И хочу ли.

– А ведь вы верили, что знания, добытые в черной дыре, пригодятся людям, – старик покряхтел, устраиваясь поудобнее. Чеширский пес заворчал. – Как утомительно вновь оказаться в этой оболочке.

– Они важны для вас.

– Почему вы так думаете?

Кассандра повернулась к старику, скрестила руки на груди.

– Иначе вы не стали бы меня спасать. Извлекать оттуда, – мотнула неопределенно головой.

– Всего лишь инстинкт, – старик поднес чашку ко рту и стало заметно как сильно у него трясется рука. Отпил, не расплескал. – Древний, как сама вселенная. Вы знаете, что случилось после вашего исчезновения в черной дыре? Нет, откуда… Простите, забываю насколько ограниченным существом был ветхий человек.

– И что случилось? Человечество погибло?

– Незадолго до вашего отлета была открыта так называемая третья импульсная система. Ее инициация в человеке позволяла превратить его в людена.

Кассандра вздрогнула.

– Людена?

– Да, это одно из самоназваний инициированных людей. По имени их Адама. Первого человека, который смог пройти всю спираль психофизиологического развития, проложив дорогу остальным.

– Этими… люденами стали все люди?

– Вы зрите в корень, Кассандра. – Кажется старик улыбнулся, но в гуще морщин было трудно разобрать – так ли это. – Нет, не все. В масштабах тогдашнего человечества – считаные единицы. Но это не удивительно.

– Что стало с остальными?

– Не знаю.

– Не знаете? Вы? С вашими возможностями?

– Видите ли, Кассандра, человек, превратившись в людена, теряет всякий интерес к остальному человечеству. Оно ему безразлично. Люден, конечно, сохраняет возможность вернуться на стартовый уровень, но это все равно… все равно как… – старик качнул сигаретой, – а, вот – все равно как большому и серьезному дяде изображать из себя малыша. Он размышляет над серьезными проблемами, а его заставляют ползать на четвереньках и агукать. Малыши ведь ползали на четвереньках и агукали? я не путаю?

– Нет.

– Но, что еще забавнее, это человеческое все равно остается в нас. Людены живут чудовищно долго, однако и у них конечный срок жизни. И чем ближе к концу, тем сильнее человеческое проявляется в нас. Понимаете? Маразм сверхсущества, наверное. Вот и чудим, кто во что горазд. Впадаем в детство. Впадаем в человечность. Только вот опять незадача – никакой человечности во вселенной почти не осталось.

– Только я, – сказала Кассандра. – Последний человек вашего умирающего мира. Ваша надежда на спокойную кончину, кончину как человека. Вы будете лежать в постели, а я – держать вас за руку. Так? Сиделка для люденов.

– Умирать – даже для людена препоганое занятие.

– Вот вы когда об этом вспомнили! Через миллиарды лет после того, как бросили человечество на произвол судьбы. Гордыня. Вот чем вы изначально были больны. Вот ваша ошибка или ошибка вашего Адама, который вдруг решил отсечь все, что вас связывало с человечеством, с людьми, с родными. Вы заигрались во всемогущество, черт вас побери!

Старик долго молчал, иногда опускал руку на башку чеширского пса и проводил сухой ладонью по жесткой шерсти, отчего в воздухе сгущался странный запах, похожий на нагретую канифоль. Чашка с кофе одиноко стояла на столе, почему-то покрытая изморозью. Как она там оказалась, Кассандра не заметила.

– Вы думаете, все дело в Адаме? – Он прервал молчание. – В изначальной стандартной спирали психофизиологического развития, которую проложил самый первый люден?

– Какое это имеет значение. – Кассандра посмотрела на небо. Оно казалось переполненным коричневыми шарами. Шары медленно дрейфовали, сталкивались, распухали и сжимались. – Какое это все имеет значение, – повторила она.

– У всего есть свои причины. Измените причину и получите иное следствие. Исправьте изначальную траекторию и…

– Это ведь ты, Павел? – тихо, почти неслышно, одними губами спросила Кассандра.

– Ты не верила, что можно встретиться через миллиарды лет, – старик сморщился, и Кассандре на мгновение показалось, будто он заплачет. Но нет, не заплакал.

– Встретиться можно, ждать – нет.

– Ты права, ты почему-то всегда оказываешься права. Ты до сих пор умнее меня. Помнишь решение Геделя уравнений Эйнштейна? Вселенная со стационарным временем. Вселенную, в которой возможно двигаться не только в будущее, но и в прошлое?

– Школьный курс физики, – усмехнулась Кассандра. – Третий или четвертый класс. Тензорная архаика. Или…

– Да, – кивнул старик. – Почему бы и нет? Уж на что-то наше могущество должно пригодиться? Изначально была допущена ошибка. Теперь мы хотим ее исправить. Изменить Адама. Искупить, так сказать, первородный грех.

– Каким образом? – Кассандра выпрямилась, сжала кулаки. – Соврать тебе, что ты самый умный? Солгать тебе, что все еще люблю тебя? Что готова отказаться от эксперимента только ради того, чтобы какая-то там ваша спираль развития была скорректирована? Нет… нет… не хочу…

Документ 7

Запись (источник и время неидентифицируемы)

Первая: Это было очень эффектно. я думала, что какая-то шутка…

Вторая: Есть еще вариант. Например, я – твой клон.

Первая: Но ведь это не так?

Вторая: Нет, не так. Я – это ты. Ты – это я. Парадокс временной петли. Сумасшедшая темпоральная физика.

Первая: Никогда не любила темпоральной физики. Она мне всегда казалась шарлатанством… но если ты – это я, то зачем я это говорю? Ты и сама все про меня… то есть себя… Ты сама все знаешь.

Вторая: У нас мало времени. Не будем его терять.

Первая: Еще один парадокс? У путешественника во времени нет времени?

Вторая: Послезавтра начнется эксперимент по погружению в черную дыру. Ты не должна в нем участвовать.

Первая: Объясни.

Вторая: В твоих… в моих… в наших выкладках допущена ошибка. Никакой информации получить не удастся. Черная дыра… это черная дыра. Это – истина. И как истина, она тавтологична.

Первая: Но твое появление здесь и сейчас разве не опровергает ее?

Вторая: Всего лишь испарение. И немного посторонней помощи.

Первая: Испарение?! Но тогда… должно было пройти…

Вторая: Не считай, не важно. Миллиарды. Десятки или сотни. И поэтому ты должна остаться. Остаться с Павлом.

Первая: О чем ты говоришь?! Он – трус! Предатель! И ты хочешь, чтобы я… с этим ничтожеством… Эти последние месяцы перед погружением рядом с ним… были адом…

Вторая: Послушай, будь логична. Создалась временная петля. Ты ныряешь в черную дыру, дыра испаряется, там, через миллиарды лет, ты встречаешь нечто…

Первая: Не понимаю…

Вторая: Ты встречаешь нечто, что возвращает тебя почти в исходную точку… на несколько дней раньше исходной точки. Встречаешься сама с собой. Она отправляется в черную дыру, а старая версия мировой линии отменяется. Все. Петля.

Первая: Подожди… подожди… ты хочешь сказать, что для тебя… для нас это не первая такая встреча?!

Вторая: Порой я восхищаюсь собственным умом. Их должно было быть много… очень много…

Первая: И если их было много, то это означает, что петлю так и не удалось замкнуть? я не соглашалась… не соглашалась оставаться. Но… ты говоришь, что тот, кто тебя спас в будущем, все равно отправляет тебя назад. Раз за разом, раз за разом… Неужели это существо не понимает…

Вторая: Тебе осталось немного. Последний шаг.

Первая: Но это невозможно! Как же так?! Для человека невозможно прожить столько… и откуда у человека такие возможности?! Тем более у…

Вторая: Он хочет изменить свое прошлое. Разве непонятно? Он хочет, чтобы в этой версии пространственно-временного континуума ты осталась с ним. Потому что через некоторое время случится нечто, что изменит все человечество. Точнее – сначала очень небольшую его часть.

Первая: Но если я откажусь, то подведу всех тех, кто верит мне! Группа «Йормала» – это не только я.

Вторая: Вот для этого нужна я. Понимаешь? Я – это ты. И кто разберет, какая из нас более настоящая?

Первая: Но если возникла петля времени, то, значит, я до этого момента все равно не отказывалась? Так?

Вторая: Да. Когда я была на твоем месте… я не отказывалась.

Первая: Почему же ты думаешь, что я откажусь на этот раз? Что могло измениться?!

Вторая: я надеюсь, что попала в ту мировую линию вселенной, в которой ты все еще любишь его…

(Конец документа 7)

* * *

Павел стоял на коленях. Прошедшая по станции дрожь оповестила, что «Тьма» отстыковалась и приступила к погружению. Он поднялся, возвратился в кресло и уставился в пустоту.

Он не слышал, как тихо лопнула перепонка люка, лишь когда ладони опустились на его плечи, слегка вздрогнул. А потом прижался щекой сначала к левой, а потом к правой.

Зеркальное покрытие скафандра слегка холодило кожу.

Документ 8

Конфиденциально!

Только для членов Президиума Всемирного Совета!

Экз. № 115

Содержание: запись собеседования, состоявшегося в «Доме Леонида» (Краслава, Латвия) 14 мая 99 года.

Участники: Л. А. Горбовский, член Всемирного Совета; Г. Ю. Комов, член Всемирного Совета, врио президента сектора «Урал-Север» КК-2; Д. А. Логовенко, зам. директора Харьковского филиала ИМИ.

(Извлечение)

Комов: А вам не кажется, что аморально повергать человечество в состояние шока? Создавать в массовой психологии комплекс неполноценности, ставить молодежь перед фактом конечности ее возможностей!

Логовенко: Вот я и пришел к вам – чтобы искать выход.

Комов: Выход один. Вы должны покинуть Землю.

Логовенко: Геннадий Юрьевич, я повторяю: несмотря на наши нечеловеческие возможности, способность активировать третью импульсную и переходить с уровня на уровень бытия, мы все равно остаемся людьми. Вы понимаете? Людьми! И никуда с Земли уходить не хотим – здесь наши семьи, родные, друзья. Ах, как было бы прекрасно, если бы людены на Земле не жили, если бы они теряли все человеческое, превращаясь в этакие сверхкосмические стихии! Тогда бы мы ушли, и никто бы не заметил. Не было бы этого разговора, в конце концов. Но наше общее несчастье в том, что человеческое из человека, даже на новом витке развития, никакими импульсными системами не выкорчевать. Мы не в силах оторвать себя от родных и любимых!

Горбовский: А!

Логовенко: Что вы сказали?

Горбовский: Ничего, ничего, я внимательно слушаю.

(Конец извлечения)

(Конец документа 8)

Между полднем и полночью

Игорь Московит
Бдительный комсомолец

– Воздух! – фальцетом выкрикнул дед Михалыч, одноногий инвалид империалистической войны.

Рабочие – женщины, старики и дети – горохом посыпались с бруствера, в страхе поглядывая на высокое небо. К налетам фашистской авиации на строительстве оборонительных укреплений Лужского рубежа уже успели привыкнуть.

На бруствере остались двое. Михалыч, с кряхтением примеривающийся, как бы половчее сползти в траншею, и шестнадцатилетний школьник Аркаша. Длинный, худой, он задумчиво всматривался в синеву, где еле двигался угловатый силуэт вражеского самолета.

Аркаша достал из кармана несвежий носовой платок, снял очки и не спеша протер стекла.

– «Рама»! – громко возвестил он, водрузив очки на красивый, орлиный нос.

«Рама»… «рама»… «разведчик»… – пронеслось вдоль траншеи. – Вылезай, бабоньки!..»

Поругивая паникера Михалыча, рабочие полезли наверх. Старик, которому явно хотелось провалиться сквозь землю, виновато переминался с живой ноги на деревянную, но вспомнив, что он как-никак десятник, выпрямил спину и пробурчал, обращаясь к старшекласснику:

– Ты бы, милок, за водицей сбегал, пока тихо… Кашеварить пора…

– Угу, – буркнул Аркаша.

«Сбегать за водицей» означало притащить два бидона воды из ручья, что скрывался в дальнем распадке. Аркаша слабаком не был. От природы рослый, он в охотку занимался боксом, да и десятки кубометров выброшенной земли даром не прошли, но в каждом бидоне помещалось двадцать литров, и нести их надо было с полкилометра. Разумеется, Аркаша не подал виду, что недоволен заданием. Михалыч был хоть и вздорным порой, но все-таки начальством, коего надлежало слушаться. Поэтому Аркаша, не мешкая, спустился под другую сторону бруствера, взял в тени самодельного тента старую «мосинку» без штыка, забросил ее за спину, подхватил бидоны и припустил к распадку.

В «мосинке» был всего один патрон, и взял ее с собой Аркаша скорее для проформы. В окрестностях хватало немецких диверсантов, но вряд ли старшеклассник обыкновенной ленинградской школы мог справиться с матерыми фашистскими десантниками, даже будь у него целая обойма. Шагать с винтовкой и бидонами было чертовски неудобно. «Мосинка» поддавала тяжелым прикладом под коленки, а бидоны приходилось держать на отлете. Солнце пекло голову. Аркаша пожалел, что оставил кепку на скамейке под тентом, однако не возвращаться же за ней. Его осенило, что, если свернуть на тропинку, путь, конечно, слегка удлинится, но зато можно будет проделать его большей частью в тени пыльных тополей, росших вдоль старого проселка.

Аркаша нырнул в тень и остановился, чтобы перевести дух. На расстоянии противотанковый ров, протянувшийся на много километров, казался лишь полоской желто-серой земли, а люди – подвижными черточками, которые то сгибались, то разгибались в едином механическом ритме. Отсюда не было слышно голосов, смеха, беззлобной перебранки и песен, скрежета вгрызающихся в неподатливую сухую землю лопат и гулкого уханья, с каким вонзались в глинистые склоны кирки. Знойная тишина обволакивала, отодвигала привычные тревоги и мысли в синюю даль, где не было места войне.

Прислушиваясь к этой тишине, Аркаша подумал, что было бы здорово – вот прямо сейчас– узнать, что Красная армия одним могучим ударом все-таки выбила фашистскую нечисть из страны, как об этом грезилось в мирные годы, что маме, отцу и младшему братишке ничего не угрожает, что можно вернуться в дом на Выборгской стороне и снова возиться с самодельным телескопом и числами Вольфа. Но война напомнила о себе – глухими раскатами артиллерийского грома. Аркаша со вздохом поднял бидоны и углубился в распадок. Через несколько шагов он понял, что напрасно удлинил путь, потому что местность вокруг оказалась незнакомая.

Распадок пересекала старая бетонная дорога. В трещинах широких плит покачивались зеленые метелки пырея. Аркаша никогда не видел такой дороги. Она напоминала взлетную полосу аэродрома, с которого поднимаются тяжелые бомбардировщики. Дорога уходила вправо и влево, теряясь в узорчатых тенях, отбрасываемых кронами могучих – сто лет, не меньше, – лип и ясеней. Деревья-великаны плотно сгрудились у обочины, перепутались кронами, превратив старое шоссе в сумеречный, в прорывах солнечных пятен, тоннель. Как зачарованный, двинулся Аркаша вдоль этого удивительного шоссе, настороженно прислушиваясь к эху собственных шагов.

Автомобиль, длинный, обтекаемый, словно новейший истребитель, Аркаша заметил не сразу. Блестящий кузов настолько безупречно отражал чересполосицу светотени, что казалось, машина выкрашена в маскировочные цвета.

Странный автомобиль в странном месте… Может быть, это вражеская разведка? Аркаша видел однажды подорвавшийся на мине немецкий «Опель» – ничего общего с этим чудом техники. Диковинная машина совершенно не вписывалась в мир, где жестокий враг накатывается на Ленинград с запада и севера, где каждый день погибают люди, даже те, кто не способен держать оружие.

– Добрый день!

Аркаша вздрогнул, выронил бидоны, они гулко стукнулись о бетонку.

У автомобиля стоял высокий, широкоплечий, легкомысленно одетый мужчина. Аркаша и представить не мог, что взрослый способен носить короткие штанишки, какие носят лишь малыши. Да и рубашка из переливчатой, радужной ткани тоже не вязалась с обликом серьезного человека. Мужчина улыбался. Улыбка у него была хорошая, искренняя, но Аркаша все-таки проникся к незнакомцу неприязнью.

С чего бы эдакий здоровяк – мускулы так и распирают по-клоунски яркую ткань – и не на фронте? Неужели все-таки шпион? В такой-то одежке!

Аркаша потянул с плеча винтовку.

– Предъявите документы! – потребовал он.

– Документы? – переспросил улыбчивый, слегка растерянно. – Какие именно, сударь?

Это старорежимное «сударь» покоробило Аркашу. Он насупился и крепче сжал «мосинку», направленную незнакомцу в живот, уточнил:

– Удостоверение… И пропуск в прифронтовую зону.

– Прости… не сообразил, – проговорил улыбчивый. – У вас военно-историческая игра в Интернате… Верно!

«Что он несет? – подумал Аркаша. – Какая военная игра? С луны, что ли, свалился…»

– Предъявите документы, – на всякий случай повторил он.

– Извини, дружок, – развел руками незнакомец. – У меня только проектная документация… Вез, понимаешь ли, на полигон… Мы с ребятами всю ночь искали ошибку в расчетах и, кажется, нашли. И вот на тебе… Эта старая кляча… – Он непочтительно пнул диковинную машину по колесу… – вздумала взбрыкнуть…

Полигон… Расчеты…

У Аркаши отлегло от сердца. Конечно, это свой. Наверное, какая-то секретная научная разработка для нужд фронта. Странно, что нет с собой удостоверения личности… А с другой стороны, с какой стати сотрудник серьезного ведомства станет предъявлять документы какому-то сопляку с дореволюционной винтовкой и молочными бидонами?

Аркаше стало неловко держать приветливого здоровяка на мушке, и он опустил «мосинку» прикладом к ноге.

– А что случилось? – спросил он, кивая на «взбрыкнувшую клячу».

Незнакомец смущенно почесал в затылке.

– Да понимаешь… Стыдно, конечно, но я ни бельмеса не смыслю в этих квазибиомеханизмах… Моя специальность – сверхтяжелые системы. А моих крошек через дигесталку не прокормишь…

Он удрученно заглянул под капот. Аркаша, не в силах справиться с любопытством, царапая прикладом винтовки по бетону, приблизился к машине и тоже заглянул. Он ожидал увидеть темный от масляного нагара корпус двигателя внутреннего сгорания, трубчатую решетку радиатора и туго натянутую ременную передачу, но вместо этого под капотом бугрилось что-то неприятно розовое, напоминающее скорее освежеванную тушу, нежели механизм.

– Что это? – спросил Аркаша, брезгливо морщась.

– Неужели никогда не видел? – изумился незнакомец. – Искусственная мускулатура, метаболический реактор, питающие биоэлементы…

– Вот здорово! – восхитился Аркаша, хотя, сказать по совести, ничего не понял. – Такую машину нужно в распоряжение командующего или даже самого товарища Сталина! Хотя… у него есть, наверное…

– Сталина? – переспросил улыбчивый, хмуря высокий лоб. – Это, кажется, политический деятель был такой… Времен Второй мировой…

Сталин! Деятель!

Аркаша мгновенно подобрался, отступил назад, снова поднимая вороненый ствол винтовки. Сомнения исчезли. Так говорить о великом вожде и учителе мог только откровенный враг. Ловкий шпион это, а не секретный конструктор… Сдать его в особый отдел. А автомобиль – фронту.

– Руки вверх! – скомандовал Аркаша, щелкая затвором.

– Да что это с тобой, любезный? – сочувственно осведомился незнакомец. – Ты уж меня извини, но некогда мне играть в ваши игры… Ребята ждут. У нас график испытаний летит к черту…

– Подождут, – процедил Аркаша. – Сейчас я отведу вас куда следует, гражданин… Там разберутся, кто вас ждет и какие испытания вы тут проводите.

Аркаша говорил тоном бдительного комсомольца из довоенного фильма про разоблачение врагов народа, и ему очень нравилось произносить эти сдержанно-мужественные слова.

– Ого, я вижу, тут у вас все серьезно… – пробормотал улыбчивый, на всякий случай поднимая руки. – Ну, хорошо… Отведи меня в штаб, или как это вы называете… Все равно самостоятельно мне с этой колымагой не справиться… А у вас там, надеюсь, найдется какой-нибудь завалящий птерокар… я только чертежи прихвачу, ладно?

Аркаша решил, что неплохо будет вместе со шпионом сдать и его бумаги.

– Берите! – разрешил он.

Незнакомец опустил руки и полез в кабину. Аркаша не спускал с него глаз, опасаясь, что шпион выхватит наган и пристрелит незадачливого «бдительного комсомольца». Улыбчивый взял с сиденья пачку бумаг, вылез из кабины, захлопнул дверцу. Бумаги он держал в одной руке – пачка оказалась довольно толстой. Большой, глянцевито поблескивающий журнал выскользнул из нее и спланировал к ногам Аркаши. Развернулся. Аркаша невольно посмотрел вниз. Журнал был цветной, напечатанный на великолепной бумаге. На развороте красовался поясной портрет молодого военного. Военный улыбался открытой, почти детской улыбкой – очень похожей на улыбку незнакомца. Судя по форме и наградам – военный был советским летчиком. Причем – Героем Советского Союза! Вот только на плечах у него почему-то красовались белогвардейские погоны.

«Вражеская фальшивка», – подумал Аркаша и уже хотел отшвырнуть журнал ногой, но вдруг взгляд его упал на текст рядом с фотографией: «…исполняется 200 лет со дня первого полета в космическое пространство, совершенного русским советским летчиком-космонавтом Юрием Алексеевичем Гагариным 12 апреля 1961 года…» Аркаша забыл о «шпионе», обо всем на свете. Присел на корточки, принялся лихорадочно листать журнал. Невероятный, фантастический. И это была не «Техника – молодежи» с футуристическими фантазиями художников. Нет, журнал был сугубо серьезный, и иллюстрации в нем отражали эту серьезность и обстоятельность. Люди будущего – да, да, именно – будущего! – деловито, без излишнего пафоса осваивали космос. На фотографиях – цветных и необыкновенно четких – стартовали громадные ракеты, на Луне воздвигали какую-то «Большую антенну», гусеничные танкетки прокладывали трассы в рыжих пустынях Марса, люди в скафандрах любовались серебристой дугой кольца Сатурна над близким горизонтом крохотной планеты.

– Ах да… – проговорил улыбчивый, подбирая журнал. – Васятка просил привезти свежий номер «Спейс Хьюмена»… Хорошо, что не забыл… Васятка, человек полезный в нашем деле, – добавил с лаской в голосе, – но весьма злопамятный…

Аркаша поднялся, во все глаза глядя на этого странного человека – обитателя далекого будущего, неведомым образом оказавшегося здесь, в нескольких километрах от фронта в июле тысяча девятьсот сорок первого года. Миллионы вопросов теснились в голове «бдительного комсомольца». Когда закончится война? В каком году свершится мировая революция? Есть ли на Марсе жизнь? Аркаша открыл было рот, чтобы выпалить все эти вопросы одновременно, как вдруг за спиной улыбчивого незнакомца из будущего омерзительно клацнул затвор и лающий голос выкрикнул:

– Halt!

Аркаша рванулся вперед, стараясь заслонить ничего не понимающего пришельца из двадцать второго века собой.

Немец – худощавый, белобрысый, немногим старше самого Аркаши – вскинул винтовку, но бдительный ленинградский комсомолец, образца сорок первого года, успел первым. Эхо выстрела раскатилось в древесном тоннеле. Фашист выронил оружие и опрокинулся на спину. Аркаша, еще не успевший осознать, что впервые в жизни убил человека, повернулся к улыбчивому, чтобы приказать ему драпать, покуда не подоспели другие фашисты, но… позади никого не было.

Машина, незнакомец, вековые деревья, да и сама растрескавшаяся бетонка исчезли.

Пыльный проселок тянулся через распадок, прерываясь серебряной змейкой ручья. Подкованные сапоги убитого немца выглядывали из сухой, ломкой травы. Знойное июльское солнце стояло в зените, где все еще висела, словно приклеенная, фашистская «рама».

Гром артиллерийской канонады перекатывался от горизонта до горизонта.