355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аркадий Тигай » Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны » Текст книги (страница 1)
Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 20:39

Текст книги "Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны"


Автор книги: Аркадий Тигай



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Аркадий Тигай
Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны

Мечтательная ворона напросилась в стаю лебедей.

– Хочу быть как вы – красивой и сильной птицей! – заявила она лебедям.

– Зачем?

– Чтобы уважали, – сказала ворона и полетела с ними через море в теплые края. Но по дороге отстала.

– Погибла, – решили лебеди, закончив перелет. – Потому что не всем дано…

Но прошло несколько дней, и ворона прилетела. Из последних сил дотянула до берега, касаясь крыльями верхушек волн, и упала бездыханная.

– Уважаем, – сказали лебеди, окружая едва живую ворону. – Ты, ворона, действительно сильная и красивая птица.

– Красивая… – простонала мечтательная ворона. – И больная на всю голову!.. – Вздохнула и умерла.


Этот анекдот мне рассказали, когда все уже кончилось, мечты осуществились и я с грустью обнаружил, что вчерашнее счастье, увы, не смягчает сегодняшних переживаний.

Счастье – это предвкушение завтрашнего дня

А когда он пришел, этот вожделенный «завтрашний день», оказалось, что он холоден и дождлив. С утра дует противный северо-западный ветер, одновременно болят зуб, спина и нога. В голове – тысяча неразрешимых проблем, в душе – страх и сомнение, но счастье уже объявлено. Несколько провожающих и несколько зевак на пирсе ждут. Я загнан в угол. Остается отдать швартовы и по команде капитана…

«Спокойно, – говорю себе. – Ты и есть капитан. Другого нет. Отвяжи веревочки, помаши платочком и отваливай, не морочь людям голову. Счастливо оставаться, друзья!»

Невская губа, Петровский фарватер. Впереди несколько месяцев плавания длиной в тысячи миль. Зачем, почему и с какой целью – понять невозможно, если не знать, что было до того.

Что было до того

История болезни под названием «хочу ходить под парусом» корнями своими уходит в профессиональную инфантильность. Работая в кино, я до сорока лет не имел отчества, до пятидесяти отзывался на обращение «молодой человек», костюм с галстуком не завел до сих пор – таковы демократические традиции профессии. Никакой регулярности, никакой системы, никакой стабильности… Привычки приобрел только вредные. О режиме или диете не может быть и речи. За сорок лет беспорочной службы не помню двух похожих друг на друга дней, но это не всё.

Об «активных» и «пассивных» в области, далекой от проблем сексуальных меньшинств

Кто помнит хрестоматийное словосочетание из служебной характеристики советских времен – «общественно активный»? Стало быть, наш – надежный, инициативный, всей душой радеющий за коллектив, готовый откликнуться на призыв, подхватить лозунг, а то и па́дающее знамя.

Но были и пассивные. В этом безнравственном племени я и отсиживаюсь долгие годы. Вспоминаете бессмертное: «…разве с этим народом что-нибудь построишь, ведь его даже на собрание не загонишь!» – это про нас, про пассивных. Правда и то, что, когда активные вопили «Распни его!», мы, пассивные, из своих задних рядов кричали: «Кончай заседать, кино давай!» Тоже виноваты, конечно, но согласитесь – инициатива все-таки была не наша.

Каюсь, каюсь: не сиживал я на собраниях и конференциях. Не произносил речей на активах, симпозиумах и редколлегиях и, дотянув до преклонных лет, ухитрился не состоять ни в партиях, ни в советах, ни в союзах, включая комиссии и остромодные сегодня фонды. Каюсь и молча принимаю упреки. Ведь это мы, «пассивные индивидуалисты», не обеспечили кворума, и, кто знает, не по нашей ли вине сорвалось строительство коммунального счастья, так славно придуманного общественно активными харизматиками.

В итоге же всей этой бессистемной и общественно бесполезной жизни я до старости не потерял щенячьего любопытства, из-за которого, будучи уже в немалых годах, попал на крейсерскую яхту. Попал, огляделся и быстро сообразил: вот она, независимость, законная, легальная, обществом не порицаемая. Вот он, путь к свободе! А на берегу в это время бушевал махровый застой…

О свободе

На берегу – исторические решения съезда, очередная «новая жизнь», а в море все помыслы сосредоточены вокруг простых и естественных вещей – сохранение лодки, спасение жизни, погода, море, навигация, паруса. Замечено, что от такого рода деятельности улучшается характер. Позерство исключается – зрителей нет. Хвастать не перед кем и нечем. Врать можешь только самому себе. Через несколько суток плавания уже многое понимаешь о бренности.

А какое блаженство – яхтинг в условиях демократии! В то время когда в стране разворачивается нешуточная борьба за власть между подлыми и глупыми и возбужденный электорат, не отходя от телеэкрана, пытается угадать, какому вруну отдать голос, ты озабочен циклонической деятельностью у берегов Исландии. Атмосферное давление падает, и надо угадать, куда дунет: «в морду» или «в задницу», – как тут не стать философом? Волей-неволей приходится мудреть. А еще через некоторое время открываются небеса – и приходит высшее знание: свобода – это когда все, что с тобой происходит, зависит только от тебя и стихии (читай – Бога). А это уже религия.

В начале было слово…

Слово звучало так: «Отдать швартов!» – и яхта отошла от бона.

Хорошо помню впечатление от первого хождения под парусом. Это была легкая прогулка по Маркизовой луже на десятитонном краснодеревом польском иоле. Дул ровный ветерок, метров на десять, соответственно, небольшая волна. Прекрасная погода, но это я понял позже. А тогда мне казалось, что ветер ревет, а волны грохочут. Водяная пыль, время от времени летящая с бака, представлялась мне девятым валом. Когда же поставили паруса, яхта наклонилась и задрожали ванты, мне стало ясно: сейчас мы перевернемся и пойдем ко дну. Стараясь не показать испуга, я придвинулся ближе к спасательному кругу и приготовился к худшему. Дальнейшие события в моем воображении должны были развиваться следующим образом: яхта ложится парусами на воду, вода хлещет в открытые люки, мы камнем идем на дно… Пристально вглядываюсь в лица яхтсменов – никто не волнуется. Странно. Особенно беспечным показался мне матрос по имени Алик, лежащий на корме и с видимым удовольствием курящий беломор. Вне яхты матрос Алик был преподавателем академии и носил звание капитана первого ранга. Лежал он почему-то в полном обмундировании, при золоченых погонах и кортике. Поймав мой взгляд, Алик ободряюще кивнул, произнес с наслаждением: «Кайф!», выплюнул папиросу под ветер и уснул мертвым сном.

Не знаю, то ли я в детстве на скрипочке переиграл, то ли это природная трусоватость, но спящий на палубе морской офицер в парадном мундире на многие годы запечатлелся в моем сознании как образец матросской доблести и отваги, для меня недостижимой.

Так я стал матросить на яхте. Обращаю внимание читателя – ни яхтсменом, ни моряком себя не считаю до сих пор, поэтому, выходя в одиночное плавание, я на всякий случай прихватил товарища.

О товарищах

Товарища звали Володя, и состоял он практически из одних достоинств.

Единственным недостатком Володи было то, что он являлся настоящим, дипломированным, старым яхтенным капитаном, а надо бы знать, что такое в советские годы был институт яхтенных капитанов! Это нынче: купил яхту – капитан. А в те благословенные времена все яхты были государственными, а капитаны, считай, – номенклатура.

Сегодня-то мы знаем, что номенклатурщик – звание пожизненное, избавиться от него невозможно, как от лысины. Какая же ломка предстояла семидесятитрехлетнему морскому волку, вынужденному идти под командой «чайника», я понял, лишь когда прочитал кру лист, составленный и отпечатанный Володей для нашего путешествия. В графе «Rank or rating», что означает «должность», против своей фамилии он напечатал непонятное для меня, невежды, звание – «cheif». Я заглянул в электронный словарь, отстроенный, вероятно, для пользователя-бизнесмена – компьютер выдал замысловатое словосочетание – «Chief financial officer» – и перевод: «Вице-президент по финансам».

«Странная должность», – подумал я, но уточнять не стал, понимая, что капитанить придется в атмосфере политкорректности, а предложенная компьютером Володина должность мне даже понравилась. Так что про себя весь поход я называл его Президентом.

Видит бог, Президент старательно гасил в себе капитанские амбиции, но не все оказалось так просто, ибо хорошим тоном среди старых номенклатурных капитанов всегда считалось поругивать команду за лень и нерадивость, а также жаловаться на судьбу, возложившую ответственность за несмышленый экипаж на бедную капитанскую голову. В нашем же случае ни ответственности, ни экипажа в распоряжении Президента не было. Ситуация предполагала дружеские отношения, не предусмотренные многолетним опытом старого капитана, но об этом позже.

Пока же моя договоренность с Президентом была следующая: «Я иду в одиночное плавание, поэтому он может делать все, что хочет, или ничего до форс-мажора, если таковой случится, либо до ситуации, когда я сам попрошу о помощи». Не раньше, поскольку свою вахту я считал круглосуточной. Несмотря на мои самонадеянные уверения в том, что я «практически не сплю», Президент назначил себе вахту и еще две обязанности: ведение навигационного журнала и ехидничанье в адрес моей нерадивости. На том и порешили, после чего Президент стал за штурвал и моя возлюбленная, красавица «Дафния», пошла через Маркизову лужу к форту «Константин», прямо в лапы таможенников и пограничников.

Пишу «возлюбленная», ни на грамм не преувеличивая. Да, любил и люблю, как можно любить только живое существо, и готов отвечать за свою извращенную страсть на Страшном суде.

Любовь

Попроси восторженного влюбленного описать предмет любви – в ответ услышишь много невнятных восклицаний и пышных эпитетов: сильные чувства плохо переводятся на слова, но я попробую.

Во-первых, она шведка. Во-вторых, она прекрасна – многовековой опыт шведских корабелов в строительстве маленьких парусников воплощен в моей «Дафнии». Как породистая красавица, она слишком совершенна, чтобы привлекать внимание многих – все в ней неброско и немодно. Ничего для тщеславия. Даже среди яхтсменов по-настоящему оценить ее может лишь тот, кто мечтает о путешествиях, а не о прогулках по воде или гонках под парусом. Таких ценителей немного, и для них следующий рассказ.

Для тех, кто понимает

Первый раз я увидел ее на зимней стоянке в Хельсинки. Она располагалась на берегу, в кильблоке, утопая в снегу. Из-под тента выглядывала только корма (но какая!) – транцевая, широкая!.. Опускаясь к ватерлинии, она сужалась в форме сердечка, как у старинных пакетботов. А главное – иллюминаторы: два на транце и два по борту, в корме.

«Стало быть, ахтерпик обитаемый», – сразу понял я.

Между иллюминаторами – стальной трапик. Продавец, мистер Карлсон, откинул его, и мы полезли на борт.

Что это было! В центре – огромный кокпит, наполовину закрытый стационарным остекленным козырьком. Под козырьком слева – камбуз, справа – штурвал и штурманский стол с приборами. Из кокпита – вход в кормовую каюту на двух человек. И в нос имеется полноценная дверь, в которую можно входить не сгибаясь. Дверь ведет в кают-компанию, мимо гальюна – слева и зашторенной выгородки – справа. Отодвигаю штору – двухместный диван, бра, окошко, вытяжной вентилятор, вешалка – в сущности, крошечная каюта на двоих. В сухом остатке получилось, что на двадцати шести футах, в трех отдельных каютах, разместилось шесть полноценных спальных мест, и вся эта красота, от пайолов до подволока, обшита тиковым массивом. Под сиденьем рулевого находился неработающий холодильник, под кокпитом – двадцатипятисильный «вольво-пента», по восемь лошадей на тонну водоизмещения. А в самом кокпите, на зависть врагам, – мягкие диваны! Да, господа, немного видел я семиметровых парусников с мягкими диванами в кокпите! А мачта! А паруса! А дельные вещи! И в каком все это состоянии! От волнения на морозе из меня пошел пар, как из кипящего чайника.

Потом по пояс в снегу я долго ползал вокруг корпуса, зачем-то заглядывал в шпигаты, стучал по чугунному килю, пробовал двинуть перо руля – руль повернулся. Господин Карлсон с нордической невозмутимостью наблюдал за моей бессмысленной возней.

– Ну что ж, – сказал я. – Будем думать.

Группа поддержки – два товарища, приехавшие со мной на смотрины, – дипломатично промолчала.

«Тот самый богатый, чьи удовольствия самые дешевые…» —

многозначительно изрек один мудрец, не знавший любви к морю.

Денег хватало лишь на половину «Дафнии», но меня уже несло. Бессонными ночами я придумывал планы стремительного обогащения, один фантастичнее другого. Перебирал варианты, считал и пересчитывал наличность и думал, думал… Жена с тревогой смотрела на меня, ничего хорошего от такой задумчивости не ожидая.

Однажды я проснулся в холодном поту: мне приснилось, что «Дафнию» уже продали. С трудом дотянув до утра, я начал «бомбить» Хельсинки звонками. В офисе сказали, что мистера Карлсона нет на месте, будет через три дня. Что это были за три дня! Меня трясло, ломало и корежило, как алкаша на похмелье. Позже я узнал, что по-научному это называется неврозом навязчивых состояний, иначе говоря, – психическим расстройством, спровоцированным страстной, навязчивой идеей, в народе называемым любовной лихорадкой.

Соглашаюсь без оговорок: да, страсть, да, непреодолимое, безрассудное желание. Тот, кому удается совмещать страсть и разум, – посмеется, а я слабоват, видимо… либо страсти великоваты.

Через три дня я узнал, что «Дафния» на месте, но у меня появился счастливый соперник… До окончательного решения оставалось несколько дней. Я собрался с мыслями, пошел к богатому товарищу Саше, выложил фотографии «Дафнии» и начал врать про то, как мы с ним будем путешествовать на нашей шикарной яхте, какие страны посещать и как все это будет круто.

Неправда заключалась в том, что ни опыта, необходимого для подобных мероприятий, ни капитанского диплома, ни соответствующего здоровья у меня не было. Ничего, кроме страсти…

Как всякий богач, Саша ежедневно выслушивает нескольких сумасшедших просителей с «грандиозными идеями». Не думаю, что я выглядел убедительнее других, но мне он почему-то поверил.

Три напасти…

…посылает Бог на человека, чтобы испортить ему характер: красоту, деньги и власть. Саша держит оборону на всех трех направлениях – богатый, розовощекий красавец управляет угодьями и заводами. Товарищи по бизнесу называют его фартожопым, но не это главное. Больше других Саше повезло в том, что у него умная жена и редкий тип характера под названием «жизнь удалась». Как бы ни складывались обстоятельства, он постоянно ощущает себя на гребне успеха. На вопрос: «Как дела?» – неизменно отвечает: «Отлично!» После того как обворовали его загородный дом и я позвонил, чтобы посочувствовать, в ответ на постные соболезнования услышал радостный голос – Саша был в экстазе. Самым большим везением находил то, что похитители не просто обчистили дачу до стерильной пустоты, но и сняли всю фирменную сантехнику – краны, смесители, унитазы.

– Как будто знали, что я ремонт затеваю! – с восторгом сообщил Саша.

Малейшая попытка посочувствовать вызывает у него бурный протест. За много лет товарищеских отношений я лишь раз слышал вздох из Сашиных уст, но об этом отдельный рассказ, а пока что Саша дал деньги, и через пять месяцев «Дафния» уже украшала стоянку Речного яхт-клуба в Питере. До путешествия вокруг Европы оставался год. Возможно, это был лучший год моей жизни – год предвкушений и надежд.

«За» и «против»

Помышляя о дальнем путешествии, я вынужден был признаться себе, что стать морским волком на шестом десятке нереально. Тем более если речь идет не об экстремале-супермене, а о кабинетной крысе вроде меня. Да, хиловат, да, опыта маловато, но набираться опыта, качаться и учиться уже некогда – «…уж воды Леты плещутся у ног». Увы, физическую слабость я мог компенсировать лишь страстью, невежество – любопытством.

Между тем опрос опытных моряков выявил массу противоречий.

Одни отмахивались, не принимая всерьез мои планы. Другие не отмахивались, но говорили, что идти в океан на семиметровой лодке – чистая авантюра. Третьи уверяли, что мореходность не зависит от размеров яхты, – иди и не думай.

Пессимисты пророчествовали, что в соленой океанской воде двигатель за пару месяцев проржавеет до дыр. Оптимисты советовали поставить второй контур охлаждения и спать спокойно. Были мнения, что мачта слишком слаба для серьезного плавания. Сомневались, выдержат ли паруса и ванты…

Ночами я взвешивал все «за» и «против», а утром ехал на верфь, где в цеху зимовала «Дафния», и готовил ее к походу. Так прошел год. Восемнадцатилетняя «Дафния» окрепла и помолодела.

Для тех, кто понимает

Для понимающих предлагаю краткий список произведенных на яхте работ. Установка сети берегового питания (220 вольт). Монтаж новой сантехники плюс бойлер – водогрей с душем. Новая помпа унитаза. Кардан для спиртовой плиты. Новая генуя из тяжелого дакрона и штормовые паруса. Закрутка стакселя. Ящик для сорока килограммов морских карт. Металлические поручни по периметру кокпита, чтобы было за что хвататься на качке. Замена гребного винта и установка второго контура охлаждения на двигатель.

Кроме перечисленного на яхте появился замечательный нержавеющий фордек с роликом для подъема якоря – вещь совершенно необходимая, учитывая мой больной позвоночник. По этой же причине я поставил дополнительный блок на мачту, чтобы набивать грота-фал в направлении сверху вниз, используя собственный вес, а не наоборот. С учетом моего диагноза была решена и проблема кормового якоря. Для него я соорудил на релинге удобное седло из нержавейки.

«Здоровье – это когда каждый день болит в другом месте», —

говорила легендарная актриса Фаина Георгиевна Раневская.

По этой формуле я вполне здоров.

Проведав о моем намерении идти вокруг Европы, лечащий врач Марк задумчиво почесал небритую щеку.

– А если получится, как в тот раз? – спросил он.

«Тот раз» был несколько лет назад в Рижском заливе. Тогда меня сняли с яхты с отнявшимися ногами. Потом – костыли, палка… «Приведение в чувство» длилось почти два года.

– Я, конечно, напишу списочек лекарств… – неуверенно сказал Марик.

Список лекарств, составленный им, занял две страницы убористого текста.

Неприятности…

…начались сразу. На первом же переходе в Кронштадт обнаружился перегрев двигателя. Не работал второй контур охлаждения, недавно поставленный официальным представителем питерской «Вольво Пента» – фирмой под мелодичным названием «Дуэт». Пришлось останавливаться в таможенном терминале, вызывать мастеров-установщиков.

Мастера – Толя и Коля – добросовестно явились по звонку, как всегда на автомобиле, увешенном фирменными знаками, и в хрустящих «вольвовских» комбинезонах. Разложили инструмент и при ступили к работе. «Схватка» с двигателем длилась трое суток. Три дня и три ночи Толя и Коля разбирали и собирали помпу, переставляли расширительный бачок, меняли трубки, по которым не желал циркулировать тосол. Я с тоской смотрел на далекий силуэт Питера на горизонте, полоскал больной зуб и поддакивал гневным речам, которые посылали Толя и Коля в адрес несовершенной шведской техники. На третьи сутки был вынесен окончательный вердикт: не работает помпа второго контура.

– Кто же знал, что у нее пластиковая крыльчатка! – сокрушались мастера. – Вот если бы металлическая…

Паршивую шведскую помпу заглушили и рекомендовали пробираться в Хельсинки под одними парусами.

– Там разберутся, – заверили Толя и Коля.

Делать нечего, вышли в Хельсинки практически без двигателя, то есть двигатель запускался, но всего на несколько минут. Глубокий вздох, прощальное «пока» Толе и Коле…

Финский залив. Восьмиметровый зюйд-вест. У нас пять узлов – отличный ход! Первый раз поставили стаксель на закрутке, не выходя из кокпита, и подняли грот – неплохо. Задраили наветренную сторону тряпочного домика, закрывающего кокпит, наладили авторулевого – совсем хорошо.

А когда закипел чайник и мы попили кофе со сгущенкой, то поняли, что жизнь удалась и… не тут-то было! Ведомый каким-то шестым чувством, зачем-то открываю машинное отделение и… что же я вижу? Весь тосол плещется в трюме, а дренажная трубка злополучного второго контура, которую только что поставили Толя и Коля, прорвана. Делать нечего, закатывай рукава, Аркашка, полезай в трюм… Два часа в позе молящегося мусульманина и по уши в тосоле.

В четыре утра Президент сменил меня у штурвала, и я удалился в «ящик».

Мысли из «ящика»

«Ящик», назначенный мною каютой капитана, находился в корме и имел размеры два метра в длину, метр в ширину и метр двадцать в высоту. То есть, сидя на койке, которая занимала практически всю площадь апартаментов, можно было еще и спустить ноги. Сходство с жилым помещением «ящику» добавляли иллюминаторы, плафон, вытяжной вентилятор и полка, идущая вдоль борта.

На этой территории я спал, размышлял о смысле жизни и работал, то есть писал заказной сценарий дурацкого сериала из жизни фотомоделей, спортсменов, бизнесменов, имиджмейкеров, бандитов, а также рекламных агентств, бизнес-элит и прочих элит, в одночасье неизвестно откуда свалившихся на наши бедные головы. Под гомон персонажей, музыку, крики и шорох лимузинов я заснул мертвым сном.

«Свирь»

Проснулся от грохота заведенного двигателя, и тотчас же свет за иллюминатором перекрыла движущаяся стена. В метре от нас пропыхтел чей-то стальной борт. Когда я выполз из «ящика», Президент уже вовсю отчитывал по рации вахтенного на теплоходе «Свирь», проспавшего штилевшую яхту прямо по курсу. «Свирь» неуверенно отнекивалась, но с нами не забалуешь! «…Не принял никаких мер для расхождения», – грозно начертал в вахтенном журнале Президент. Для незнакомых с правилами движения судов поясняю: по морю – это вам не по Невскому на «шестисотом» с мигалкой. Нет тут ни богатых, ни бедных, «ни эллина, ни иудея». Океанский лайнер обязан сменить курс и уступить дорогу крошечной парусной лодочке, при известных обстоятельствах. Обстоятельства как раз были «известными» – ветер выключился в тот момент, когда «Дафния» пересекала курс «Свири». К счастью, подраненный двигатель все-таки завелся, и Президент буквально вынырнул из-под носа теплохода, идущего на автомате.

«Не многовато ли приключений для первого дня?» – подумал я и тут же получил от Боженьки втык за пессимизм – точно «в морду» подул штормовой ветер.

Для тех, кто понимает

Как всякая красавица, «Дафния» – дама несуетливая: крейсерский ход пять узлов. А куда, собственно, торопиться комфортабельной красотке? Лавировочный угол и вовсе сто градусов, ведь «Дафния» – мотор-сейлер. На тонну водоизмещения у нее, повторюсь, по восемь лошадиных сил в моторном отделении и солидный винт, благодаря которому она выгребает практически против любого ветра без парусов. Но это когда работает двигатель, а когда нет?

От шторма в финские шхеры уходили под рифлеными парусами. На штормовой волне «Дафния» показала себя превосходно. Тряпочный домик тоже устоял против двадцатиметрового ветра, хоть и добавлял дрейф. Зато какая сухая и комфортная рулежка в закрытой рубке! Ветер воет, по баку гуляют волны, а рулевой в мягком кресле, как в «мерседесе», – крутит себе баранку, прихлебывая кофеек, что и делал безответственный счастливчик Президент с видимым удовольствием. А в моей беспокойной башке роились сомнения.

«Ведь это только первые сутки похода, а как прикладывает, – нашептывал тревожный голос. – Что-то еще будет впереди?..»

Через шесть часов пути – от Гогланда до острова Оррегрунд – мы уже стояли у причала финского пограничного контроля, имея одну визу на двоих (у Президента в паспорте был только шенген, непригодный для Финляндии того времени).

О гармонии

Сказано: все в природе находится в гармоничном равновесии, и на двух питерских горе-путешественников без визы всегда найдется один смышленый финский пограничник. Звали его Петер, и был он полной противоположностью того, каким мы представляем себе педантичного и невозмутимого финского чиновника. Очень молодой, очень живой и подвижный. Короткое знакомство, преодоление языкового барьера… Петер предложил финский, английский, немецкий и шведский. Мы ответили на английском, через два десятка слов исчерпав словарный запас. Но сообразительный пограничник понял всё – и про сломанный двигатель, и про невозможность лавировки, и про то, что всё, как назло, «вэри бед»!

Попросил показать неработающий двигатель.

«Ну вот, началось, – подумал я. – Сейчас учинят экспертизу, следствие и… дальше пирса не выпустят».

Но Петер лишь проверил маркировку нашей «вольвы». Затем куда-то позвонил по мобильнику, после чего сказал, что все «о’кей» и что нам не требуется идти на ремонт в Хельсинки, поскольку в десяти милях от Оррегрунда, в городе Ловиса, есть сервисный центр «Вольво», куда он уже позвонил и где нас завтра ждут. И на карте показал.

– А виза? – несмело спросил я.

Петер сделал успокаивающий жест, еще раз сказал «о’кей» и испарился до утра. Чудеса!..

Национальный характер – это что?

Что за невезенье! Всю жизнь общаюсь с иностранцами, отработал несколько совместных проектов, побывал в двух десятках стран, знаком, дружен и даже пребываю в родстве с иностранными гражданами, при этом не встретил среди них ни одного типичного носителя национальных черт.

Где эти чопорные англичане? Из «болтливого» итальянца, с которым мне довелось играть в карты в городе Ливорно, слово не выдавишь. Готов свидетельствовать под присягой, что «скупые, прижимистые» немцы осыпали меня подарками. А кто видел девственно-нравственного француза – однолюба и семьянина? – я других не встречал. Скажу больше: я коротко знаком с молодым американцем, который регулярно ходит в филармонию, – хотите верьте, хотите нет.

Не встречал, не видел, не знаю… Или мне как-то особенно везет, но с моей колокольни земля видится заселенной прекрасными, радушными, добрыми и милыми людьми. Подозреваю, что на самом деле это не так, и тем не менее… И вот еще – с возрастом дрянные людишки встречаются все реже. Объяснить эту аномалию не берусь – то ли сам становлюсь невзыскательным, то ли качество населения растет, однако все меньше повода для нелюбви, все больше – для жалости.

Братья-разбойники из Ловисы

На следующий день под рифленой генуей перешли в Ловису и ошвартовались у пирса с надписью «Вольво Пента». Хозяева станции – два брата. Внешне ничем не примечательные, если не считать рук, размер которых превосходил все мыслимые представления о пропорциях. Ладонь такой величины свободно покрывает три октавы на фортепиано, им бы музицировать, но судьба распорядилась иначе – братья заправляли большой ремонтной базой с подъемниками, станками, электронной диагностикой, а также магазином запчастей. В роли переводчика выступала жена старшего, она же мойщик, бухгалтер и кассир. И всё.

Началось с того, что «старшой» запустил двигатель и стал ощупывать его своими нечеловеческими клешнями. Понимая, что именно сейчас решается судьба путешествия, я с замиранием сердца заглядывал в глаза финского Голиафа, пытаясь прочесть в них хоть какую-нибудь мысль, но глаза не выражали ничего, кроме сосредоточенности.

«Господи! – думал я. – Неужели этот туповатый с виду финн, ни слова не понимающий по-русски, способен разобраться в двигателе, с которым не смогли справиться продвинутые „дуэтовцы“ Толя и Коля в фирменных комбинезонах?»

«Старшой» размышлял не больше минуты, потом через жену сообщил, что помпа в порядке, двигатель тоже. Просто надо его помыть.

– То есть как «помыть»? – не понял я.

– Изнутри помыть, – объяснили мне и назвали цену, немалую, с учетом срочности. Я согласился, и тогда за дело взялся «младший». Он разложил инструмент, склонился над «вольвой» и выпрямился лишь через час, когда, разобрав половину двигателя, снял головку блока. Ничего особенного, но как он это делал! Ни одного слова, ни одного лишнего движения… Я внимательно наблюдал и точно видел: «младший» даже на секунду не приостанавливался, переходя от одной операции к другой. Потрясало именно это отсутствие остановок в работе, во время которых мастер говорит себе: «Это я сделал, теперь возьмусь за это…» Ничего подобного. Казалось, что действует робот, которому вместо манипуляторов приделали живые человеческие руки. Мы с Президентом глазели на работу «младшего», как змеи на дудочку заклинателя, не в силах оторваться от потрясающего аттракциона. Так и просидели весь час, даже в город не пошли.

Потом братья водой под давлением промывали каналы охлаждения, вытряхнув большое количество ржавчины и грязи. А через день, когда привезли новую прокладку головки блока, операция повторилась в обратном порядке с той же виртуозностью. Двигатель собрали, и я счастливый помчался в город за продуктами для перехода в Таллин.

О планах на следующую жизнь

На яхту возвращался груженный рюкзаком, полиэтиленовыми пакетами и неподъемной сумкой с продуктами, но все равно в отличном настроении. Город – картинка, магазин отличный, продавщица приветливая, продукты – супер, Финляндия – восторг! И автобус подошел точно по расписанию. Расплатившись с водителем, я принялся устраиваться на задней площадке, но раздутая сумка никак не влезала под сиденье.

«Спереди лучше», – решил я и начал переселяться вперед.

Рюкзак долго не хотел влезать между спинками сидений. С трудом устроил сумку и полиэтиленовые пакеты вначале внизу, потом переложил на верхнюю полку. Наконец сел, вытянул гудящие от усталости ноги, разогнул спину, перевел дыхание, и… автобус тронулся. И только теперь я сообразил, что водитель не начинал движение из-за меня. Чтобы не причинить неудобство, терпеливо ждал, пока я растрясу свои манатки и усядусь. И пассажиры по моей милости безропотно ждали минут десять, не меньше! И никто не вякнул! И не возмутился! И не пробурчал: «Понаехало тут».

Бросаю взгляд на попутчиков: «Как же они должны были возненавидеть меня?!»

Однако чухонцы невозмутимо сидели, уставившись в пространство безучастными взглядами, – ни тени раздражения или недовольства. Какой-то дед приветливо оскалился в мою сторону. И тут со мной случилась безмолвная истерика – комок в горле, защипало в глазах. Я вспомнил и услышал все гневные окрики и обличения, причитающиеся по такому случаю рассеянным недотепам, которых «все должны ждать», потому что они «совсем обнаглели», «только о себе думают», и по чьей вине, как известно, в России всегда терпят притеснение «простые люди». Финны же молчали, потому, видимо, что не было среди них «простых людей».

«Милые! Хорошие! Чухна моя ненаглядная! – зарыдала во мне европейская душа, сентиментальная и чувствительная, как стареющая девственница. – Я ваш на вечные времена, возьмите меня, не пожалеете! Я буду таким же честным, деликатным, незлобивым чудиком, как и вы! Никогда-никогда не буду залезать с ногами на унитаз! Не посмею топтаться по велосипедным дорожкам. Ни в коем случае не стану вытирать шторами ботинки и оставлять жвачку под столешницей. А каким я буду гражданином! О-о-о, я первым побегу на митинг в защиту гражданских прав тасманийских аборигенов!..»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю