Текст книги "Принцип причинности"

Автор книги: Аркадий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

16. Профессор

Владимир появился вовремя, минута в минуту, как и обещал. Даже не поздоровавшись со мной, он прошмыгнул мимо, устроился за рулём и высунул голову в окошко:

– Ну, чего спишь на ходу? Садись!

– Ты что как чумовой, Вовка, летишь мимо, даже не здороваешься?

– Извини, мне опять некогда.

– Тебе всегда некогда.

– Ну что я могу сделать, если у меня совсем нет времени? Давай не будем отвлекаться на мелочи. Ты уже пробовал запускать Машину?

– Нет.

– А инструкцию мою читал?

– Читал…

– Ну, хоть что-то понял?

– Кое-что, – ответил я, устраиваясь рядом с ним на пассажирском сидении.

– Ладно. На самом деле всё просто. Сама машина смонтирована в багажнике, управление – здесь, вот эти ручки и тумблеры. Но прежде, чем её включать, надо запустить двигатель, чтобы не посадить аккумулятор.

Он повернул ключ зажигания, стартёр нехотя шевельнулся, и двигатель старой «Волги» с готовностью заработал. Владимир посидел несколько секунд, сосредоточенно глядя на прозрачную полусферу спидометра, видимо, собираясь с мыслями, потом вздохнул глубоко и протяжно, бросил на меня короткий взгляд, и монотонно, стараясь не сбиться и ничего не упустить, начал рассказывать. Он обстоятельно объяснял, какой рычажок за что отвечает и зачем нужны кнопки и лампочки. Мотор «Волги» уютно бормотал, а я неотвязно думал о своём. Назойливой мухой одна и та же мысль в голове крутится, крутится, крутится, ни прогонишь её, ни прибьешь. Как же так? Я запросто разговариваю с ним, а ведь он уже давно похоронен. И я не удивляюсь этому! Сидит себе, бубнит, как ни в чем не бывало, благоухает копчёной колбасой, селедкой и луком, чешет за ухом, морщится. Щека вон плохо побрита, пуговица на рубашке не застёгнута… Наверное, я просто не верю, что он мёртв, поскольку вижу его живёхоньким. И бодрым. И упитанным.

– Да ты слышишь ли меня? – спросил Володя.

– Слышу. Конечно, слышу, – бодро ответил я и отвел глаза. Смотреть на него мне стало отчего-то тягостно. К тому же меня охватило ощущение нереальности происходящего, будто не явь это, а сон, кошмар, и я никак не могу проснуться. Стараюсь – а не могу. Не получается. Владимир изучающе и вроде бы даже с укором смотрел на меня, а я смотрел на круглый циферблат часов на «торпедо». Стрелки, тускло отсвечивая медью, показывали половину двенадцатого. Я откашлялся в кулак и, прерывая затянувшуюся паузу, спросил:

– Вовка, а почему такое ограничение – месяц?

– Где ограничение? – не понял он.

– Ну ты же сам говорил, что далеко во времени перемещаться не можешь.

– Ах, это… Понимаешь, дело в том, что перемещение во времени происходит не мгновенно, это процесс долгий. Для того чтобы переместиться на сутки, мне приходится тратить минут восемь-десять.

– Погоди! Но ведь ты можешь прибыть к любому моменту времени! Что тебе десять минут? Прилетишь чуть раньше – делов-то!

– Так-то оно так, да только мои часы тикают всю дорогу… Я не могу потратить часы на путешествие, мне просто некогда! Подумай сам: путешествие на месяц отнимет у меня около пяти часов. А ведь ещё надо вернуться назад, это ещё столько же. У меня просто нет в запасе такого количества времени. К тому же, если далеко улететь в прошлое, то можно и заблудиться – будешь плутать часами, а то и вовсе обратно дороги не найдёшь.

– Не понял. Как это – заблудиться? Где?

– А пёс его знает, где. Но когда возвращаешься из прошлого, запросто можно попасть… в другой мир, что ли. Не знаю, как сказать. Да я ж тебе рассказывал уже! Про другой цвет глаз. Ну, ты знаешь…

– А из будущего?

– И это я рассказывал. Из будущего всегда возвращаешься на место.

– Интересно, почему такая вилка? Из прошлого можешь промахнуться, а из будущего – нет, в чем разница?

– Понятия не имею.

– Хм… А может быть, так? Смотри. Изменив что-то в прошлом, мы попадаем в измененное настоящее, поэтому и глаза оказываются не того цвета, и светофор не там.

– Может быть.

– Но с другой стороны, ты же умудряешься вернуться в неизмененный мир, тот самый, откуда вылетел, так?

– Ну так.

– Выходит, ты то, что изменил в прошлом, восстанавливаешь.

– Растоптанную бабочку, например, оживляю снова?

– Да, смешно. Бабочку ты, конечно, не оживишь, но ведь сможешь прилететь в прошлое и не дать самому себе раздавить её?

– Смочь-то я, наверное, смог бы, да только не делаю я ничего такого. Я, чтоб вернуться точно на место, двигаюсь по времени назад-вперёд и подкручиваю эту ручку.

– А что она делает, эта ручка?

– Кольцо наклоняет.

– Какое кольцо?

– Какое-какое… Железное, с магнитами… От Машины, что в багажнике!

– Нечего так орать, я ничего криминального не спросил. Ведь мне надо изучать твою Машину? Надо. Вот я и задаю вопросы.

– Ладно, извини. Нервничаю я.

– Ничего. И что это даёт? В смысле, что даёт поворот кольца?

– А вот то и даёт – мир начинает меняться.

– Но каким образом это действует?

– Не знаю.

– Не понял. Ты не знаешь, как действует твоя Машина?

– Как вращаются и поворачиваются кольца, я, конечно, знаю. Как меняется работа электромагнитов – тоже знаю. Но что при этом происходит со временем и пространством – ума не приложу. Я ж рассказывал: я Машину просто увидел, ещё в детстве. Осенило меня.

– Странно это…

– Странно.

– Так ты говоришь, специально не пытаешься восстановить то, что изменил в прошлом, а только мотаешься вперед-назад?

– Именно.

– И далеко мотаешься?

– По-разному бывает.

– А от чего это зависит?

– А, это просто. Чем сильней похож мир на твой, тем на более короткий отрезок надо прыгать назад. Ну а по возвращении этот верньер крути, тогда и сместишься. Ясно? Только давай ты свои теории потом будешь изобретать, а пока поучись водить. Сделаем пробное путешествие, коротенькое, на час, в будущее.

Владимир щёлкнул тумблером. Сзади, из багажника, послышался гул, «Волга» едва заметно вздрогнула. Мир за окном дёрнулся, покачнулся, вроде бы даже немного накренился, очертания деревьев расплылись, пешеходы рванулись, как в ускоренной съёмке, и тут же превратились в неясные полупрозрачные полосы, словно их размазали кистью по полотну. Впечатление было такое, будто из-под меня выдернули на долю секунды кресло, даже слегка замутило.

– Ну вот, прибыли, – объявил Владимир и щёлкнул тумблером, – Всего-то прошло двадцать пять секунд, а Солнце смотри уже где. Всё просто, и ребёнок справится. А теперь сгоняем во вчерашний день.

– Зачем? Я понял, как управлять.

– Понять-то ты, конечно понял, да только не всё. Летать в прошлое – совсем другое дело. Поехали!

Переключатели клацнули, в багажнике завыло, «Волгу» снова качнуло, дёрнулось сиденье. Мне опять обнесло голову, и я, чтоб не завалиться на бок, ухватился рукой за поручень над окошком. Вот тебе раз! Если меня так будет колбасить, как же я смогу управлять этой штукой?

– Ерунда, это только поначалу укачивает, потом пройдёт, нормально будешь рулить, – заявил Владимир, словно прочёл мои мысли, – Вот видишь, ты уже привыкаешь. Потерпи немного, ещё минут пять – и мы на месте.

Приехали? Ну и что? Двор как двор… Те же деревья, та же лавочка с выломанной доской, та же облезлая дверь в подъезд, и прохожие такие же точно. И что – это вчера? То есть – вторник? Который уже закончился? Значит, я сейчас на совещании у Брабандера ругаюсь с Рэмом, так что ли? Забавно было бы посмотреть со стороны. Великое событие свершилось, я переместился в прошлое, а как всё буднично, даже обидно. Да точно ли мы во вчерашнем дне?

– Ну что, насладился моментом? – поинтересовался Владимир. – А теперь прекращай свои пафосные мысли, пора обратно. Может, сам порулишь?

– Н-нет, пожалуй, – растерялся я, – мне надо ещё поизучать… инструкцию. И посмотрю, как ты управляешься.

– А-а, ну ладно, настаивать не буду.

А мутить меня и в самом деле стало меньше, я даже смог проследить за Володиными манипуляциями с рычажками и кнопками. Может быть, поэтому обратное путешествие показалось мне ощутимо короче – вроде бы только разогнались, а уж и приехали. Я взялся за дверную ручку, собираясь выйти на улицу, но Владимир остановил меня:

– Погоди-ка, тут что-то не так.

– Что не так?

– Не пойму ещё… А, понял! Вот бельё висит на балконе, на третьем этаже – видишь?

– Ну. Вижу.

– Там четыре деревянные прищепки!

– Ну и что?

– А должно быть три деревянных и одна пластмассовая, красненькая такая…

– Почему должно?

– Потому что когда мы уезжали, было так. Не понимаешь, что ли? Промахнулись мы.

У меня ёкнуло внутри:

– И что теперь?

– Да ничего страшного. Отмотаем чуть назад, и снова вернёмся. Ты, главное, не забудь этот верньер покрутить, тонкой настройки.

Возвращаться пришлось не раз и не два, а целых пять. И всё потому, что Владимиру вечно что-то не нравилось. Прищепки вернулись на место, но оказалась сломанной ветка на дереве. Ветка цела, с прищепками порядок – не то радио поёт на улице. Должен быть «Маяк», а слышно «Бест-ФМ». В другой раз на дальней лавочке не было старичка с тростью. Ну и так далее, подбирались домой по крошечным шагам, всё ближе и ближе. Наконец, Владимир перестал крутить верньер, высунул голову в окно, шумно втянул ноздрями воздух и объявил:

– А теперь всё на месте. И жареной картошкой пахнет, как положено.

Он повернулся ко мне и нарочито бодро спросил:

– Ну что, профессор, разберёшься?

– Да управлять-то не сложно… Ты вот что скажи мне: а если на этом месте, куда мы перемещаемся, уже что-то есть, что тогда? Скажем, припаркована другая машина?

– А ты не ставь машину туда, где кто-то есть в прошлом или будущем.

– Откуда ж я узнаю, что там кто-то есть? Это ты видишь вперёд… А как мне перемещаться?

– Не знаю. Но мне как-то ни разу ни попадалось.

– Это ж не аргумент! Сто раз не попадался, а на сто первый непременно попадется!

– Не знаю я! Но, думаю, ты это решишь. Ведь главное – действующая машина – у тебя имеется. Разберёшься что к чему…

– Ну да! Легко сказать…

– Знаю, что не легко это. Однако другого пути всё равно нет.

Владимир посмотрел на меня внимательно, словно изучая. Я уж было подумал, что он снова сорвётся на мольбы, но ему хватило сил взять себя в руки. Он помедлил немного, проигрывая в уме, всё ли он рассказал, что хотел, не упустил ли чего, потом кивнул головой, будто соглашаясь с самим собой, и сказал:

– Ну вот и всё. Больше я не появлюсь, теперь мне остаётся только ждать тебя.

Он крепко пожал мне руку и сделал странное движение, вроде как порываясь обняться, но в последний момент передумал – что, мол, мелодраму тут устраивать. А потом, прерывая неловкость момента, произнёс самым будничным голосом, какой только смог изобразить:

– Мне пора возвращаться, моя «Волга» стоит за углом.

– Как за углом? – не понял я, – у тебя что, две Машины Времени?

– Да нет, эта самая «Волга», только из прошлого. Сейчас я сяду в неё, вернусь в свое время, пригоню её сюда и оставлю.

– Ага… – ответил я, потому что просто не нашёл других слов.

Владимир выбрался из машины, хлопнул дверцей и пошёл, насвистывая легкомысленный мотивчик. Я проводил его взглядом до самого поворота – он так и не оглянулся, шёл себе и шёл легкой беззаботной походкой, беспечно засунув руки в карманы брюк. И со спины я вдруг узнал в нём того самого Вовку, с которым мы когда-то давным-давно запускали воздушный шар и строили вечный двигатель. Он так не оглянулся, не махнул рукой, он просто скрылся за углом дома. А я остался сидеть в машине, на месте пассажира, и отчаянно кусал нижнюю губу. Мне было немыслимо, чудовищно жаль Вовку. Вдвойне сильней жаль оттого, что он хорохорится изо всех сил, не желая показывать, как ему страшно. А ещё потому, что я знал, что не буду запускать Машину. Когда Владимир крутил ручки настройки, пытаясь вернуться из прошлого, и объяснял, как перемещаться, я с пугающей чёткостью осознал, что не смогу вернуться в свой мир, потому что просто не сумею запомнить всё – и расположение камешков на тропинке, и веток на деревьях, а также оттенков, запахов, звуков и т. д. А раз не смогу – то и не полечу.

С тяжёлым сердцем я вылез из машины, запер её на ключ и пошёл к проспекту – мне уже пора было идти на работу. «Волги» за домом не было.

* * *

– Да и не это главное! – горячо объявил Сабирзянов.

– А что же?

– Понимаешь… Законы природы от нас не зависят. Мы от них зависим, а они от нас – нет. Мы их не придумали, эти самые законы, а всего-навсего открыли. Ну вот взять тот же Плутон. Ведь он летал по своей орбите миллионы лет задолго до того, как его нашли. Так?

– Так. Ну и что?

– А то, что летал он строго по своей орбите, которую можно вычислить. Просто люди о нём ещё не знали.

– Не пойму… К чему это ты, Кирилл Митрофаныч?

– А к тому, Владислав Сергеич, что законы природы или, если хочешь, законы физики, были задолго до того, как их открыли! И формулы, которыми мы их описываем, тоже были. Иными словами, законы эти всегда были математичны! Может быть, они были и до того, как возникла Вселенная.

– Ты хочешь сказать, что Создатель, если он есть – математик?

– Возможно. Я полагаю, что сам факт возникновения Вселенной уже предполагает наличие законов, по которым она будет развиваться.

– А вот если б ты был математиком, ты бы понимал, что все твои законы физики не более чем математические модели. И конструируем их мы – люди. А модели так уж устроены, что всегда упрощают реальность. И все твои законы – они не абсолютно точны, а всегда приблизительны.

– Знаешь, что я тебе отвечу? Для абсолютной точности нам просто не хватает вычислительной мощности. И никогда не хватит. Тем не менее, физика в состоянии предсказывать кое-какие события. Я, к примеру, могу точно вычислить, через сколько секунд упадёт на землю кирпич, если мы бросим его в окно с нашего четвёртого этажа. Скажу больше: сколько бы раз ты его ни бросал, он всегда будет лететь одно и то же время, ни больше, и ни меньше. Физика, мне кажется, нужна для того, чтобы доказать, что случайностей на свете не бывает! Мы просто ещё мало знаем. А вот когда откроют «формулу всего», тогда и вопросы отпадут. Может, тяпнем чайку, Владислав Сергеевич, ты как?

– М-м-м-м… Не откажусь, пожалуй. Только лучше кофейку.

– У меня только растворимый.

– А, – махнул я рукой, – сойдёт и растворимый. Только без сахара.

Он поднялся из-за стола и забрякал посудой в шкафу, продолжая говорить:

– Я не буду спорить. Тот же кирпич будет падать каждый раз за разное время, с ничтожной разницей в тысячные доли микросекунды. Но это не будет следствием неточности, как ты говоришь, математической модели закона. Просто скорость падения зависит, кроме прочего, от ветра, температуры воздуха, даже от расположения Луны и Солнца. А если учесть все это и тысячи других факторов, то можно рассчитать время падения абсолютно точно. И это значит только одно: законы кто-то установил и строго за ними наблюдает. И законы эти – математические и никакие другие.

– Ну, предположим. Пусть ваши модели очень точны. Но с чего вы решили, что их кто-то установил? Разве они не могли оказаться такими, какие есть, сами? Случайно?

Кирилл Митрофанович перестал наконец звенеть посудой. Теперь он, ухмыляясь, возвышался над столом. В каждой руке он держал чашечку тончайшего китайского фарфора. Чашечки были с блюдцами, с изящными ручками и иероглифами, похожими на домики. Кирилл Митрофанович уселся напротив меня, плеснул себе заварки, а мне пододвинул банку «Якобса».

– Вот даже ты, Владислав Сергеич, умный мужик, математик, профессор, веришь в случайности, – сказал он, разливая по чашкам кипяток, – Сигарету?

– Нет, я свои, – покачал головой я и полез в карман.

– Ты ведь теорией вероятности владеешь, насколько я понимаю? – спросил он и длинно посмотрел на меня, выставляя на середину стола пепельницу. Я заметил, как в глазах его вспыхнул на миг и пропал весёлый чертёнок.

– Вообще-то это не мой конёк, – ответил я, – так, немного, в пределах курса лекций.

– Этого более чем достаточно, в тонкости углубляться не обязательно.

Он чиркнул зажигалкой и закурил, привычно прикрывая огонёк ладонью:

– Вот скажи мне, если усадить за пишущую машинку шимпанзе и научить её стукать по клавишам, сколько лет понадобится для того, чтобы она напечатала, ну, скажем, «Я вас любил»?

– Случайно ударяя по буквам?

– Само собой, случайно.

– Полагаю, получится не одна тысяча лет.

– А если мы посадим за машинки тысячи шимпанзе. Тогда за год-два?

– Ну, вроде того.

– Значит ли это, что через несколько лет на одном из листков будет стихотворение Пушкина?

– Конечно нет! Его не будет и не может быть!

– А почему?

– Как почему? Разве ты сам не знаешь?

– Я знаю, но все же ответь.

– Хм… Хорошо. У теории вероятности нет обратного хода. С её помощью можно только оценить возможность какого-нибудь события, и не более. Для того чтобы оценить, насколько оно вероятно. И, скажем, сравнить, какое из двух событий вероятнее. А ещё – узнать, возможно ли событие вообще или нет. Расчет с шимпанзе, если его провести, будет значить только одно: вероятность напечатать осмысленный текст чрезвычайно мала.

– Но ведь это будет некоторая цифра?

– Да. Но её, эту цифру, нельзя понимать буквально, она не означает, что по прошествии тысячи лет стихотворение обязательно будет напечатано. Эта цифра – лишь оценка вероятности события, а не точная дата написания. Ну, скажем, «Я вас любил» будет более вероятным, чем «Капитанская дочка» просто потому, что оно короче. Что опять же не значит, что творение Пушкина будет напечатано вообще.

– Замечательно. А с какого значения вероятности можно считать, что событие невыполнимо в принципе?

– Ну не знаю… Скажем, десять в минус тридцатой.

– То есть миллиардная часть миллиардной части от миллиардной части?

– Примерно.

– Ага! – торжествующе объявил Кирилл Митрофанович, – Вот тут мы и подобрались к самому главному вопросу науки.

Он затянулся, выпустил длинную струю дыма, стряхнул пепел, постучав указательным пальцем по сигарете, и задумчиво уставился в окно. Я отхлебнул кофе и тоже стряхнул пепел. Кирилл Митрофанович затушил сигарету и наклонился над столом, подавшись ко мне.

– А главный вопрос науки, – приглушённо сказал он, – в том, создан кем-то наш мир или появился сам собой.

– Хм… А причём тут теория вероятности?

– А при том. Ты же назвал число. Если вероятность окажется ещё меньше, значит, случайно событие произойти не может никогда, правильно?

– Ну да, так и есть, не может. А о каких именно событиях речь?

– А речь о константах!

– В смысле?

– О фундаментальных константах, основе основ теоретической физики. [16 – Физические константы, или фундаментальные постоянные – численные коэффициенты, входящие в уравнения физических законов и являющиеся в ряде случаев масштабными характеристиками физических процессов и микрообъектов. К ним относятся: скорость света, постоянная Планка, заряд электрона, постоянные Авогадро, Ридберга и т. д. Например: Скорость света в вакууме, с = 299792458 м/cПостоянная Планка (квант действия) h = 6,626176(36) * 10-34Дж*сПостоянная Авогадро NA = 6,022045(31) *1023моль-1]

– Ты меня удивляешь, Кирилл Митрофаныч. Разве константа – это событие?

– Конечно, нет. Но событие – её возникновение. Ведь когда-то она появилась!

– Ну и что? Ну появилась.

– Дело в том, что констант много, и если хоть одна из них была бы немного другой, в нашей Вселенной не смогла бы появиться жизнь, а то и вовсе было бы невозможно существование материи. Мир похож на башню, построенную из детских кубиков. Вытащи один – и всё рухнет.

– Много – это сколько?

– В макрофизике одиннадцать, да ещё в квантовой механике двадцать шесть. Полагаю, они ещё не все найдены.

– Значит, всего тридцать семь?

– Да. Причём каждая из них почему-то приняла единственно верное, с точностью до миллионной доли, значение, при котором возможна материя, а, значит, и жизнь. Юстировка просто немыслимая! Ты можешь представить, что такая подгонка – просто случайное совпадение?

– Нет, это исключено. Причём исключено абсолютно, вероятность на многие порядки меньше, чем десять в минус тридцатой степени, даже меньше, чем десять в минус сотой.

– Выходит, они не случайны!

– Погоди. Но ведь могут быть другие версии такого набора констант.

– Например?

– Ну… Скажем, можно представить себе, что все законы Вселенной изначально предопределены некой мировой формулой, ещё не открытому закону обо всём. Он-то и диктует константам их значения.

– Не вижу разницы между Творцом и этим законом.

– Хорошо. Можно допустить, что после Большого Взрыва образовалось сразу много параллельных вселенных, и у каждой – собственные параметры и специфические константы. Наша Вселенная – лишь одна из них.

– Десять в сотой вселенных?

– Не хуже, чем твой Творец.

– Ну да, не хуже. Если не думать о том, что столько вселенных логично придётся создать, чтобы хотя бы в одной из них получить нужные свойства.

– Ну почему именно создать? А если на самом деле природа породила множество миров? И наша Вселенная оказалась приспособленной для жизни только потому, что есть прорва миров, в которых жизни быть не может?

– Да, тебя с толку так просто не собьёшь, – улыбнулся Кирилл Митрофанович, и закурил вторую сигарету, – На самом деле, твоя версия вписывается в модную сейчас теорию струн. Один американский физик [17 – Леонард Зускинд из Стэнфордского университета, Калифорния, США.] не так давно подсчитал, что число решений этой теории – от десяти в сотой до десяти в тысяча пятисотой степени. Это значит, что количество возможных вселенных с разными законами и разными константами – такое же. Сколько у нас нулей в миллионе, шесть? А в миллиарде – девять? А здесь – полторы тысячи нулей.

Я промолчал.

– Заметь, неизвестно, существуют ли этот сонм миров или наша Вселенная – единственная и у неё именно такие параметры, с которыми возможна жизнь.

– Да, тут случайность исключена. Выходит, либо есть Творец, Абсолют, или, если угодно, Унивёрсум, или вселенных много. Мне больше нравится вторая версия, со множеством миров. Хотя бы потому, что уж совсем слабо верится, что можно так всё точно подогнать, предусмотреть все заранее.

– Что – всё?

– Ну там период полураспада, например, термоядерную реакцию – ведь без неё невозможны звёзды, а, значит, свет и тепло. Возможность существования ДНК и связь молекул – ведь и здесь надо предусмотреть всё заранее. Эволюция, выходит, тоже запрограммирована? Нет, слишком всё сложно, невероятно сложно, просто немыслимо сложно. Пусть будет множество миров, возникших при Большом Взрыве.

– Что, страшно, когда открывается краешек Великого Замысла?

– Страшно… А ты вот что скажи. Если бы у тебя была машина для перемещения между вселенными, как бы ты находил свой мир среди других, похожих?

– Интересный вопрос. Ну начать с того, что в некоторых мирах я бы вместе с машиной просто распался на атомы. Представим гипотетически, что не распадусь. Тогда, чтобы найти свой мир, я бы измерял константы. Как только нашёл собственный набор – значит, ты дома.

– Это можно сделать технически?

– А ты собрался в иные миры, боишься заблудиться? – улыбнулся Кирилл Митрофанович. – Технически – вполне возможно.

– Каким же образом? Что, все константы измерять? Это же ужасно долго и сложно.

– Нет, как раз все не обязательно. Тут есть один нюанс. И называется он «постоянная тонкой структуры», физики обозначают её буквой «альфа». Это безразмерное число, и образовано оно из трёх самых важных, пожалуй, универсальных постоянных – заряда электрона, постоянной Планка и скорости света. Численно «альфа» равна единице, делённой на 137. Так вот, если одна универсальная постоянная примет новое значение, скажем, заряд электрона вырастет вдвое, а другая постоянная, например, скорость света или постоянная Планка станет такой, что «альфа» всё равно останется одной сто тридцать седьмой, то и мир останется прежним. Но если эта «альфа» изменится хоть на йоту, скажем, на одну миллионную, то мир станет другим, скорее всего, безжизненным. [18 – Постоянная тонкой структуры α = e2/hc, где е – заряд электрона, h – постоянная Планка, с – скорость света. Значение «альфа» равно 1/137. Оберхаммер, Счет и Шлатл рассчитали, что изменения «альфа» всего на 4 % или постоянной ядерных сил всего на 0,4 % могут изменить скорость образования углерода или кислорода в 1000 раз, что делает невозможным белковую жизнь.]

– Значит, может быть множество вселенных с правильной «альфой», где есть жизнь?

– Скорее всего.

– А как же другие постоянные?

– А с другими фундаментальными постоянными дело обстоит похуже. Взять, к примеру, «бету», это отношение массы электрона к массе протона. Так вот, малейшее их изменение ведёт к катастрофе. И если ты со своей машиной залетишь в мир с другой «бетой», то мгновенно рассеешься, и измерять будет некому, да и, скорее всего, нечем. С остальными константами дело обстоит не лучше.

– То есть надо измерить только три из них?

– Достаточно и одной.

– Почему?

– Потому что если одна из них «правильная», то и остальные две – тоже. Меняться они могут только одновременно. И знаешь, что я по этому поводу думаю?

– Что же?

– Что все НЛО как раз из тех параллельных миров, где «альфа» такая же, как у нас.

И Кирилл Митрофанович, доцент кафедры общей физики, опять закурил и упёрся в меня пронзительным взглядом:

– И знаешь, зачем?

– Зачем?

– Они ищут… Следы деятельности. Доказательства существования.

– Деятельности кого? Доказательства существования кого?

– Создателя.

* * *

Я включил чайник и распахнул дверцу холодильника. Тэк-с, что тут у нас имеется? Колбаса, сыр, котлеты с лапшой… И всё же – что меня так насторожило в разговоре с Сабирзяновым? Была же мысль, мелькнул краешек и исчез. О чём же я тогда подумал? О чём-то важном. Вот блин! Пропадают идеи ни за грош средь бела дня! Что-то о параллельных мирах, о константах и о чём-то ещё?

– И долго ты будешь любоваться содержимым? Дверцу закрой! – возмущённый Машкин голос вывел меня из оцепенения. Она стояла в дверях и недобро смотрела на меня. Пожалуй нет, не недобро, а как-то… брезгливо, что ли.

– Ты чего такая сердитая? – спросил я, закрывая холодильник.

– Я не сердитая.

– Случилось чего?

– Нет, всё нормально.

– Но я же вижу, что случилось.

– Тебе кажется.

– Ну не хочешь – не говори.

Она пожала плечами, отодвинула меня в сторону и поставила котлеты на медленный огонь. Я уселся за стол, рассеянно разминая сигарету в руке.

– Не кури дома! – властно объявила Машка.

Я чиркнул зажигалкой. Машка хоть и стояла ко мне спиной, но я совершенно отчётливо почувствовал, как она досадливо зыркнула глазом, распаляясь. Какая-то она напряжённая, натянутая… как тетива. Сейчас выскажет… Но она ничего не сказала, совсем. Промолчала. Ну и ладно. Так что же за мысль у меня была? Не про Бога – точно, ерунда все эти разговоры о Всевышнем, он если и был в начале начал, то сейчас его нет. Спит он. Или вообще – умер. Законов напридумывал – и исчез.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – с напором спросила Машка, повернувшись ко мне.

Ну конечно! Время! Вот осёл, как же я мог забыть! Параллельные миры, константы и время! Миров много, я в этом убедился воочию. Вот чем меня осенило! Одинаково ли течёт время в разных вселенных? Ведь если скорость света там иная, то и течение времени тоже должно быть другим! А может, Машина переносила нас с Вовкой не во времени, а закидывала в параллельные пространства? Если предположить, что в других пространствах время идёт чуть медленнее или чуть быстрее? Тогда и будет казаться, что ты движешься во времени, а на самом деле – летишь в пространствах. Эх! Узнать бы, какие там константы! И как течёт время…

– Алё! Эй! Ты где вообще витаешь? – Машкино лицо уже начало багроветь, – Я разве не к тебе обращаюсь?

– Ну что случилось? Говори, я слушаю.

– Ты почему так поздно пришёл?

– Я ж тебе говорил, у Сабирзянова завис, по делам, у Кирилл Митрофаныча, доцента с кафедры общей физики.

– Да? А почему от тебя женскими духами пахнет?

– Разве? – искренне удивился я. – Не знаю… Может, в метро? Да ты что, Машка, ревнуешь? С каких это пор?

– А с таких! Вот это – что такое? – И она одним движением выдернула из кармана халата нежно-розовый бюстгальтер. – Ну? Что это?

– Как что? – опешил я. – Лифчик.

– Сама знаю. А вот чей он?

– Твой? – наугад предположил я.

– Как же! У меня отродясь таких не было, жутко-розовых. Да ты на размер, на размер посмотри! Это же «бэ-восемьдесят», а у меня «а-семьдесят»! Совсем другой размер!

– Может, мамин? – сделал я вторую попытку.

– Нет, маме он будет маловат, у моей мамы «дэ-сто».

– Ну, тогда не знаю. Сдаюсь. Говори – чей он?

– Ты ещё и издеваешься?

– И не думал. Ну откуда я знаю? Я вообще не ношу лифчики!

– Я так и думала! – торжествующе объявила Машка.

– Так и думала, что не ношу?

– Так и думала, что будешь отпираться!

– Да причём тут отпираться? Я впервые в жизни вижу эту тряпку!

– Да? А как тогда она туда попала?

– Куда – туда?

– Ты прекрасно знаешь, куда!

– Нет, не знаю. Представления не имею.

– Я нашла это, – она брезгливо, двумя пальцами, помахала бюстгальтером у меня перед носом, – в нашем платяном шкафу!