Текст книги "Парторг 3 (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

Соавторы: Михаил Шерр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Комиссар государственной безопасности третьего ранга Александр Иванович Воронин в органы пришел в начале тридцать седьмого, в самый разгар того, что впоследствии назовут «ежовщиной», а через много лет, Большим террором. Но он непосредственно в проведении всех этих мероприятий почти не участвовал. После кратковременных курсов и стажировки его сразу же назначили на должность помощника начальника одного из отделений центрального аппарата управления госбезопасности.

Поэтому, когда пришедший в НКВД летом тридцать восьмого Лаврентий Павлович Берия начал чистку уже непосредственно среди сотрудников наркомата, Александр Иванович под этот каток не попал. Сначала он продвинулся по служебной лестнице в центральном аппарате, а затем, в конце декабря тридцать восьмого, возглавил органы в Сталинградской области, в то время одной из ключевых в Советском Союзе.

У него сразу же сложились нормальные рабочие взаимоотношения с недавно сменившимся местным руководством, в первую очередь с Алексеем Семёновичем Чуяновым, первым секретарем обкома и горкома партии. Они замечательно справлялись со всеми поставленными задачами, действовали слаженно, понимая друг друга почти без слов.

Многие начали считать Воронина человеком Чуянова, но это было не так. Александр Иванович никогда не забывал, кто его непосредственный начальник, который может его в один момент обратить в лагерную пыль или просто на раз-два организовать ситуацию, когда внезапно выйдет газета, где будет написано, что ты героически погиб на боевом посту. Воронин прекрасно понимал всю хрупкость своего положения и цену малейшей ошибки.

Поэтому когда Хабаров покинул его кабинет, Воронин поднял трубку и приказал соединить его с товарищем Берия.

Ждать пришлось долго. Только через час раздался звонок. Подняв трубку, Воронин услышал характерный шум и щелчки, и затем знакомый ровный голос произнес:

– Я вас слушаю, товарищ Воронин.

Берия всегда в общении с подчиненными или теми, кто был ниже его в партийной или государственной иерархии, сразу начинал говорить конкретно и по делу, без всяких приветствий и фамильярностей. Почти всегда строго официально. Обращение по имени-отчеству им использовалось крайне редко. В этом он, наверное, просто вольно или невольно подражал Вождю.

– Товарищ Берия, ко мне обратился товарищ Хабаров с просьбой для осуществления разрешенных обменов с республиками Закавказья решить этот вопрос положительно с руководством на местах мне лично, – Воронин говорил четко, выбирая каждое слово. – Речь идет об обмене восстановленной трофейной техники на продовольствие.

В трубке повисла короткая пауза. Воронин почти физически ощущал, как на том конце провода Берия обдумывает сказанное, взвешивает все «за» и «против».

– Выполняйте, – раздались короткие гудки.

Этот ответ Берии означал для Воронина получение разрешения от непосредственного начальства действовать немедленно с обязательным последующим обязательным докладом о выполнении. А главное, это был его самый благоприятный ответ.

Воронин хорошо знал обстановку не только на своей «подшефской» территории, но и во всем Советском Союзе. И особенно ситуацию в Закавказье.

Она не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось в РСФСР. Три кавказские республики сейчас вносили огромный вклад в обороноспособность страны. Оттуда шли большие поставки всего необходимого, в частности продовольствия. Её жители героически воевали на фронтах.

Но разве это можно сравнить с вкладом России? Чего стоили только более низкие цифры проведенных мобилизаций. И не секрет, что ситуация в этих республиках была совершенно разной.

Меньше всего тяготы войны ощущались в Азербайджане. Это был важнейший стратегический район Советского Союза, который давал три четверти всей нефти страны. Поэтому там был намного ниже призыв, была массовая бронь и самое лучшее снабжение. Баку вообще был, наверное, самым сытым городом страны. А во многих сельских районах голода вообще не было, хотя колхозник на свои трудодни получал намного меньше бакинского рабочего. Но сохранившиеся личные подсобные хозяйства позволяли неплохо жить и даже прилично обеспечивать товаром рынки республики.

Поэтому договариваться об обмене надо было только с азербайджанскими товарищами. И это не так просто сделать. В любом случае это должно быть оформлено как своеобразный вид государственного перераспределения ресурсов.

Восстановленная трофейная немецкая техника, это собственность государства, которую разрешено использовать по своему усмотрению определенным лицам. В Азербайджане какая-то государственная структура должна собрать имеющиеся излишки продовольствия, и потом фактический обмен будет зафиксирован и проведен как внеплановые целевые государственные поставки техники и продовольствия.

Так что всё это было не так и просто. Это только со стороны могло выглядеть так: собрал колонну машин и тракторов, поехал сам или договорился с железной дорогой, что они подкинут состав. Приехал куда-нибудь на Кавказ, кликнул клич: «Меняю машины и тракторы на хлеб и мясо!», и тебе потащили продовольствие со всех сторон.

На самом деле всё было сложнее. Надо было получить разрешение на это дело, причем на самом высоком уровне. В специально отведенном месте получить своё заранее собранное продовольствие. Взаимозачет будет проведен по ценам, заранее установленным государством. Воронин понимал, что без правильного оформления документов вся затея может обернуться большими неприятностями для всех участников.

Поэтому Воронин попросил свой аппарат соединить его с Баку.

Гласными и негласными хозяевами Азербайджана были двое: Мир Джафар Багиров и Мир Теймур Ягубов, возглавлявший азербайджанские органы. С ним Воронин был знаком лично и неоднократно сталкивался по службе. Поэтому как только Берия положил трубку, он распорядился соединить его с товарищем Ягубовым. Александр Иванович не удивился очень быстрому ответу. Было такое впечатление, что на том конце провода ждали его звонка.

* * *

После плодотворного визита к комиссару госбезопасности Воронину я поехал, естественно, в управление треста. Сегодня была на мое сопровождение очередь Кошевого, и он, судя по всему, был рад моему возвращению. По крайней мере, я впервые увидел, что мой грозный визави умеет так хорошо и непосредственно улыбаться. Михаил все еще болел, а заменявший его Андрей вообще был готов от радости прыгать за рулем. Он что-то мурлыкал себе под нос, вероятно какую-то песенку.

В управлении все, кто встречал меня, улыбались и радостно здоровались. Я, естественно, сразу же пошел в кабинет Беляева. Сидор Кузьмич, как и все, встретил меня широкой улыбкой.

– А мы уже волноваться стали, – признался он, поднимаясь из-за стола. – Но я сразу же успокоился, когда узнал, что вас Маленков вызвал. Мы не того полета птицы, чтобы нас того…

Беляев сделал непонятный жест большим пальцем, как бы выстреливая его.

– С помощью члена ГОКО такими вещами не занимаются, – закончил он с облегчением. – Из обкома уже звонили, проинформировали о решениях Москвы.

– Да, я думаю, что это не все решения, – ответил я, присаживаясь. – Возможно, еще что-нибудь полезное будет.

– Хорошо бы, но нам главное люди нужны, – вздохнул Беляев. – Мне вот сказали, что фонды на ГСМ дополнительные выделят, это очень хорошо. Немцы ведь все только на бензине работают. А вот о перераспределении каких фондов речь идет, я что-то так и не понял.

Беляев в недоумении взмахнул своей единственной рукой.

– Сейчас объясню, – я прошел и расположился за столом. – На восстановление жилищно-коммунального хозяйства города в этом году отпущено 92 миллиона рублей. А при существующем положении вещей будет освоено процентов тридцать. И это плохо, что оставшиеся деньги будут лежать на счетах мертвым грузом. Вот нам и должны дать разрешение использовать их частично для других целей.

Беляев огорошено посмотрел на меня. Настолько такое решение было непривычным и неожиданным. Но он был человеком нынешнего времени и сразу ухватил суть вопроса.

– Но, наверное, такое решение принято не просто так?

В его голосе не было радости, только озабоченность и даже нотки страха.

– Конечно, Сидор Кузьмич, не просто так, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Мы должны, честно говоря, прыгнуть выше головы и к празднику показать весомый и реальный результат по восстановлению Сталинграда.

Беляев громко и как-то горестно вздохнул, а потом неожиданно признался:

– Мне, Георгий Васильевич, работать тяжело и страшно. Я элементарно боюсь не справиться и ошибиться, а некоторые ваши идеи приводят меня в ужас. Если бы можно было, я ушел бы на пенсию.

Такое признание Беляева на самом деле было предсказуемо, и ничего удивительного в нем не было. Многие люди, пережившие ужас конца тридцатых, боялись своей тени, и обвинять их в чем-то у меня язык не поворачивался.

Я сейчас молод, такого жизненного опыта у меня нет. А вот имеющееся знание будущего позволяет принимать нестандартные решения и где-то даже переть напролом, зная то, что ни в коем случае нельзя делать.

– Не надо, Сидор Кузьмич, ничего бояться, – попытался я его успокоить. – Мы делаем большое государственное дело и, я уверен, добьемся успехов. Главное работать честно и не воровать.

Беляев тяжело вздохнул и как-то обреченно закончил:

– Это-то понятно, но мне очень тяжело. Я не молод, и очень болят раны, особенно по ночам.

У меня, к моему огромному удивлению, особых болей в культе не было. Только иногда, когда я очень много ходил, быстро и, самое главное, по пересеченной местности, она, конечно, ныла и появлялись какие-то рвущие боли. Но они быстро проходили во время отдыха.

Сидор Кузьмич вернулся на свое рабочее место за столом и уже деловым тоном спросил:

– Я вот совершенно не понял, о каких обменах с Закавказьем идет речь.

Такой реакции на моё объяснение я не ожидал. Беляев стал весь серый. Мне даже показалось, что он сейчас упадет без сил и испустит дух.

– Георгий Васильевич, да за такое…

Дальше он не мог говорить, просто начал, как рыба, хватать воздух, а в глазах появилось какое-то безумие. Я, честно, очень испугался, что он сейчас испустит дух, и поспешил его успокоить.

– Сидор Кузьмич! – я повысил голос, стараясь привлечь его внимание. – Речь же не идет о том, что мы вдруг с бухты-барахты едем, например, в Баку и начинаем на местном базаре толкать нашу технику!

Беляев перевел на меня расширенные глаза, продолжая тяжело дышать.

– Речь идет, что мы в организованном, подчёркиваю, организованном порядке, по согласованию со всеми заинтересованными и ответственными лицами везем колонну техники за Кавказский хребет, – я говорил медленно и внятно, давая ему время усвоить каждое слово. – Там мы передаем её местным товарищам, а они нам отгружают централизованно какие-то заранее согласованные объемы продовольствия.

Реакция на внешние раздражители у Беляева, похоже, сохранилась, и он вполне адекватно начал реагировать на мои слова. Я немного притормозил, чтобы дать ему время на осмысливание услышанного.

Беляев немного успокоился, и, судя по всему, внезапная смерть от страха ему перестала грозить. В глазах у него появилось какое-то осмысленное выражение. Он нормально начал дышать и даже задал вопрос, вполне осмысленно и по поводу:

– И когда же это произойдет?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Товарищ Воронин должен всё согласовать с Баку или Тбилиси. В Ереване, думаю, и сами последнюю краюху доедают. Это же не две посылки с оказией передать, как нашим комсомольцам бабушки помогли перед поездкой к нам.

– А что, – удивился Беляев, – этим будет заниматься товарищ Воронин?

– Да, так, как я понял, приказал товарищ Берия.

Беляев полностью успокоился и стал на меня поглядывать с каким-то виноватым выражением, вероятно устыдившись своей слабости.

– Давайте вы решайте оперативно кадровый вопрос, – перевел я разговор в деловое русло. – Кошелева надо в конце концов полностью освободить для работы на заводе, а вам нужен главный инженер.

Беляев кивнул в знак согласия, а я продолжил:

– Я лично поеду к нему, надо срочно понять, что мы можем предложить на обмен. Заеду перед тем посмотреть на наш «пионерский» лагерь.

Какой-то остряк так назвал наш палаточный городок, развёрнутый на севере Кировского района, и это прижилось.

– Потом на завод к Гольдману, – продолжал я перечислять планы. – А вы проведите мозговой штурм и посчитайте, сколько миллионов нам надо, чтобы под нынешний штат увеличить всем зарплату на двадцать, тридцать и затем пятьдесят процентов. И все продуктовые пайки по максимуму для занятых в промышленности. Здесь желательно и в деньгах, и в килограммах.

Я представил радость, которую испытали мама и сестра Андрея, когда получили первую посылку от меня. Её мне описал летчик, выполнивший поручение Марфы Петровны, когда я ему лично передал половину своего майского масляного пайка для очередной передачи. В нем, наверное, умер величайший артист. С таким искусством этот покоритель воздушного океана всё это мне рассказал.

– Особый упор сделайте на сливочное масло, – добавил я. – Желательно отдельно учесть всех несовершеннолетних и больных иждивенцев у наших сотрудников.

Но свои планы пришлось немного скорректировать. В тот момент, когда я уже собрался уходить, Зоя Николаевна принесла интереснейшую бумагу. Не знаю, чьё это было распоряжение, но руководству пяти крупнейших предприятий города: СТЗ, «Баррикадам», «Красному Октябрю», судоверфи и СталГРЭС было приказано подать в трест свои расчеты потребности в кадрах, чтобы мы смогли оперативно скорректировать свои производственные планы. При том сделать акцент именно на привлечение новых сотрудников за счет тех, кто приедет в Сталинград.

Каково же было моё изумление, когда я прочитал, что ни судоверфь, ни СталГРЭС не нуждаются в привлечении работников со стороны. Энергетики вообще ответили, что у них сейчас такой поток желающих, что даже приходится отказывать. И причина этого одна единственная: наши успехи в восстановлении жилого фонда района. Из эвакуации вернулись чуть ли не сто процентов уехавших и оставшихся в живых. Были удовлетворены все их просьбы о демобилизации призванных и ушедших воевать добровольцами.

Как итог, дефицита профессиональных кадров на ГРЭС нет, и собственный ОКС великолепно справляется со всеми задачами восстановления и модернизации станции. Примерно такая же картина была и на судоверфи.

Я читал и не верил своим глазам. Это реально уже было изменение реальности, знакомой Сергею Михайловичу. Он хорошо помнил, что и на судоверфи, и на СталГРЭС во время восстановления был занят спецконтингент. А сейчас эти люди здесь не были нужны, они великолепно справляются с наймом из числа тех, кто возвращается в восстановленное нами жилье Кировского района.

– Когда сегодня будете подавать вечернюю сводку для отчета перед Москвой, обязательно включите эти данные, – мне с трудом удавалось говорить ровно и бесстрастно. – Это настоящий успех, первый результат из тех, что от нас ждут.

Говорить больше я не мог и поспешил уйти из кабинета Беляева.

Дверь моего кабинета была Зоей Николаевной предусмотрительно открыта, и я быстро зашел в него и заперся изнутри. Мне надо было обязательно побыть одному, чтобы успокоилось моё сердце, готовое выскочить наружу.

Минут через десять я, успокоившись, вернулся в кабинет Беляева, где уже шла какая-то бурная дискуссия трех присутствующих: самого Беляева, Анны Николаевны и нашего главбуха.

– Я, товарищи, не буду вам мешать, – остановил я разговор. – Перед тем как уехать, зашел, чтобы сказать важную новость. Товарищ Воронин сообщил мне, что на всех работающих у нас из спецконтингента, проверка в отношении которых завершена, пришло постановление о переводе их в статус вольнонаемных. И они все сразу же мобилизуются и остаются работать у нас.

– Это хорошо, очень хорошо! – обрадованно прокомментировал Беляев.

– Но это не все, давайте я расскажу обо всех новостях, – предложил я. – Так вот, в отношении остальных приказ проверку завершить в течение двух недель, и решения впредь, в порядке исключения, принимать местным органам НКВД. Всех, их тоже к нам. Но и это не всё, товарищи.

Я возвысил голос и начал говорить торжественно, чуть ли не декламируя.

– Впредь к нам будут направлять контингент, проверку которого положено завершать максимум в течение месяца. То есть за двадцать один день карантина плюс девять дней, которые они будут заняты на внутрихозяйственных работах. Сто процентов будут оставляться в Сталинграде. Таким образом, у нас постоянно будет идти приток рабочих кадров, часть которых мы будем передавать на заводы. И внимание, товарищи, нам не надо будет ломать голову вопросами конвоирования. Это, как вы понимаете, снимает кучу проблем для нас и товарищей из НКВД. И последнее: всем остающимся у нас, как обычным советским гражданам, разрешено общение с родными и друзьями. Можно писать, получать посылки и перевозить к нам свои семьи.

Глава 9

Когда я приехал в «пионерский» лагерь, новость об изменениях в статусе нашего нынешнего спецконтингента уже была известна всем. Люди оживленно обсуждали перемены, их лица светились надеждой. Незнакомый мне капитан, командовавший ротой, осуществлявшей конвоирование, тут же подошел ко мне с вопросом.

– Товарищ Хабаров, мне приказано, если вы не возражаете, с учетом изменившейся оперативной обстановки оставить у вас для осуществления конвоирования один взвод, а остальным немедленно убыть в своё расположение, – доложил он четко, по-военному.

– Я не возражаю, капитан, выполняйте приказ своего руководства, – ответил я, разглядывая молодого офицера. В его глазах читалось нетерпение, желание поскорее уехать отсюда.

Капитан неожиданно не по-служебному улыбнулся, и вся его официальность куда-то пропала. Он ответил уже совсем другим тоном:

– Спасибо вам, товарищ Хабаров. Мне лично такое поперек горла стоит. Я тут третий месяц торчу, все жду не дождусь, когда отправят на фронт. Рапорт уже подписали. Знаю даже, что меня на Центральном во фронтовом «СМЕРШе» ждут. Там сейчас работы непочатый край.

Он, как положено по уставу, отдал честь, развернулся через левое плечо и по-уставному выполнил отход от начальства. Сделав положенные пять шагов, перешел на бег и закричал командным голосом:

– Рота! Боевая тревога! Сидоров, командиров взводов ко мне немедленно!

В лагере сразу же началась суета. Как тараканы, отовсюду стали появляться солдаты с винтовками в руках. Они начали строиться по взводам, быстро и четко, явно не первый раз выполняя это действие. Слышались команды сержантов, топот сапог по утрамбованной земле.

Я пару минут посмотрел на это зрелище, любуясь слаженностью их действий, и направился к штабной палатке.

Наш начальник лагеря, тридцатипятилетний доброволец с Урала Степан Алексеевич Коняев, как и многие здесь, демобилизованный по ранению, стоял у входа в штабную палатку. Он с явным удовольствием наблюдал за построением конвойной роты. На его лице играла довольная улыбка. Поздоровавшись со мной крепким рукопожатием, он тут же спросил, кивнув головой на нквдешников:

– Не брешут, значит, что все эти скоро уходят за ненадобностью? А то я сначала не поверил, думал очередная утка.

– Конечно, немного брешут, Степан Алексеевич, – усмехнулся я. – Взвод пока остается у нас, максимум на неделю-полторы. Но потом и их у нас не будет совсем.

– Это хорошо, это очень хорошо! – удовлетворённо потер ладони Степан Алексеевич. Он явно радовался переменам. – А народ наш куда денется? На фронт или как?

– Или, – усмехнулся я, понимая его опасения. – Все восстанавливаются в правах полностью и тут же мобилизуются на трудовой фронт. Сто процентов остаются в нашем распоряжении, работать будут здесь же. Ты давай срочно займись организацией своего отделения почты. Письма от нас должны уходить оперативно, без задержек. И получать их надо будет тоже быстро, мухой. А еще я думаю, будут нашим товарищам приходить посылки из дома. Надо это все правильно организовать.

– Так это же хорошо, это замечательно! – радостно ответил Коняев, его глаза заблестели. – Наши уральские ребята мне давно говорят, почему у нас такого нет, как на других стройках. А я им отвечаю, подождите, мол, нечего других травить раньше времени. А теперь можно и свою почту делать, по-человечески. А у меня вот такой вопрос, Георгий Васильевич, важный. А семьи нам можно сюда привозить теперь?

– Можно, конечно, – кивнул я. – Только где ты народ селить будешь? Палаток-то нам не хватает катастрофически.

– Поселю, товарищ Хабаров, обязательно поселю, – улыбнулся Степан Алексеевич загадочно, с хитринкой. – Я место знаю одно, где палатками разжиться можно в большом количестве. Причем совершенно законно.

– Не понял? Это как так? – от удивления у меня, наверное, начали, по ощущениям, выкатываться глаза. – Какое место?

– Так у нас есть фронтовики, демобилизованные по ранению, как и я сам. Нам же передвижения по округе никто не может запретить, мы свободные люди.

– Конечно, не может, – согласился я, ожидая продолжения этой интересной истории.

– Я был сапером в армии, а потом какое-то время к трофейщикам был прикомандирован, – начал рассказывать Коняев, усаживаясь на скамейку у входа в палатку и закуривая. – Вот ко мне позавчера уже поздно вечером, темно совсем было, одна бабенка притащила своего мальца. Сама рыдает в голос, убивается. А у того сопатка еще кровит. И жалуется мне: ирод этот, это она про мальца своего, смерти моей желает, совсем от рук отбился. Притащил вот это домой и говорит, завтра рано утром пойду на рынок продавать.

Степан Алексеевич встал, затушил папиросу и пригласил меня в палатку.

– Вот, смотрите сами, Георгий Васильевич.

Коняев показал мне стоящий в углу штабной палатки брезентовый серо-зелёный мешок с круглым пришитым дном и шнуром-утяжкой. Его высота была явно меньше метра, а диаметр сантиметров тридцать. Типичная немецкая упаковка.

– И где он его взял, украл со склада военного? – резонно предположил я, беря мешок в руки и разглядывая его.

– Я тоже так сразу подумал, хотел даже в комендатуру сдать пацана, – признался Коняев. – А он мне говорит: нет, дядя Степа, не украл, сам нашел в поле. Но где именно не скажу никому, это, говорит, моя находка законная. Я хочу их продать или на хлеб с мамкой поменять, нам есть нечего.

– Это что получается, он где-то немецкий склад заброшенный нашел? – предположил я, начиная понимать к чему все идет.

– Вот и я так же подумал точно и говорю ему строго: я тебе и мамке твоей хлеба дам, сколько надо, не помрете, – продолжал Коняев свой рассказ с увлечением. – Только покажи мне это место, очень надо. А он мне в ответ говорит: я не один там был, а с другом своим Ванькой. И у нас не только мамки есть голодные, но и братья младшие, и сестры, и бабка старая совсем. Короче, мы сторговались с ним. И они мне показали балку здесь километров пять на запад от лагеря. Там немецкий транспортник большой упал зимой. Но очень интересно все было. Его зенитки подбили, но летчик хотел, видать, на вынужденную посадку приземлиться, не хотел погибать. И что-то типа бомболюка, видать, открыл специально, чтобы облегчиться и высоту набрать. Ну и вывалил весь свой груз прямо точненько в эту самую балку глубокую. А сам самолет приземлился примерно в полукилометре оттуда и сразу взорвался, летчика конечно разорвало. Зимой туда никто не совался в ту балку, опасно было. А сейчас балка и все окрестности успели зарасти травой высокой. Чего эти чертенята туда полезли не понятно.

– И много там этого добра оказалось? – спросил я с нарастающим интересом, прикидывая, что и как мне надо срочно делать.

– Достаточно, Георгий Васильевич, очень даже достаточно, – ответил Коняев с довольным видом победителя. – Мы два наших «Студебеккера» под самую завязку нагрузили вчера. Кое-что, конечно, повреждено при падении, намокло в частности от дождей. Но все это можно спокойно отремонтировать и хорошо просушить на солнце.

– А вы все оттуда собрали подчистую?

– Куда там, Георгий Васильевич! – махнул рукой Коняев с сожалением. – Только то, что никаких опасений не вызывало у меня. Там в высокой траве могут быть мины противопехотные, немцы их много ставили. Я приказал ребятам категорически не рисковать жизнью. Люди дороже любых палаток, даже самых хороших.

– Правильно сделал, молодец, – одобрил я его разумное решение. – Сейчас грузи этот мешок в какую-нибудь свободную машину и езжай срочно к Виктору Семёновичу Андрееву. Всё ему подробно расскажешь и записку мою обязательно передашь в руки.

Я взял лист бумаги и написал, что прошу эти находки оставить нам для нужд треста. Мы сможем развернуть полноценный большой палаточный лагерь из зимних немецких палаток, в котором можно нашим людям будет более-менее комфортно зимовать. Это позволит нам в восстановленном и построенном каменном жилье резко уменьшить долю того, что нам должно будет доставаться по праву строителей.

– Охрану вокруг машин с грузом выставил? – спросил я, складывая записку и запечатывая конверт.

– Выставил надежную и в поле тоже, – кивнул Коняев. – Ребят наших проверенных поставил.

– Молодец, Степан Алексеевич, езжай быстрее.

Коняев уехал на машине, а я пошел смотреть машины, груженые находками. Охраняли их наши ребята-комсомольцы, человек десять молодых парней. Ими командовал знакомый мне Саша Ковалев.

– Здравствуй, Александр, как дела?

– Здравствуйте, Георгий Васильевич, – бодро откликнулся он, вытягиваясь в струнку. – Все в порядке, караулим.

– Вы случайно не посчитали примерно, сколько тут добра привезли?

– Посчитали, Георгий Васильевич, как же не посчитать, – Саша достал из кармана измятый листок с записями. – Полных комплектов палаток около пятисот штук точно. Но самое главное и интересное, мы там мешок брезентовый с документами немецкими нашли. По бумагам выходит, в самолете везли зимние палатки армейские со всем положенным оборудованием почти на десять тысяч человек. Представляете, целая дивизия!

Я даже присвистнул от такого удивления. Если все это богатство собрать из балки, да разрешат нам оставить для своих нужд, это будет просто настоящее чудо. Не надо будет основательно заморачиваться сложным строительством временного жилья для себя и для семей.

– Степан Алексеевич сейчас поехал докладывать товарищу Андрееву, – сообщил я Саше. – Я попросил в записке это всё нам оставить для лагеря.

С трофейными немецкими палатками многим нашим фронтовикам уже приходилось сталкиваться за время войны. Их достаточно много захватывали во время зимнего наступления под Москвой в сорок первом. И особенно много этой зимой, когда гнали фрицев из-под Сталинграда и с Северного Кавказа. Их, конечно, использовали вполне практично и совершенно без брезгливости. Особенно активно прошлой суровой зимой, когда была острая нехватка своих отечественных палаток.

Но немецкие палатки у нас в армии особо не любили и не ценили. Они были тяжелыми, долго и сложно ставились, плохо без печек держали драгоценное тепло и очень сильно намокали под дождем. Наши советские палатки однозначно были намного лучше, хотя бы потому, что были изготовлены с более плотной и качественной тканью. Когда немецкие палатки захватывали трофейные команды, то толком даже не учитывали особо их количество. Они шли как полезный, но однозначно вспомогательный и малозначимый трофей. Так что я почти не сомневался, что эта наша находка останется у нас в распоряжении. Поэтому и не поехал с докладом сам лично, а вполне доверился Коняеву и поручил это ему.

У Дмитрия Петровича Кошелева работа кипела сейчас в чуть ли не самом буквальном смысле этого слова. Его выбранная тактика строительства завода полностью себя оправдала и показала свою правильность. Бросив в своё время большие силы и средства на скорейшее возведение крыши над цехами, он справился с этим сложным делом буквально за одну неделю. Конечно, очень сильно помогли опытные заводчане, но теперь наш новый ремонтно-восстановительный завод работал уже круглосуточно в три смены. Никакие осадки не мешали больше этому производству. Конечно, еще не полностью сооружены внешние стены здания, но работа шла полным ходом каждый день. А самое главное и ценное, полноценно работала разборка трофейной техники и восстановление пригодных машин.

Я подробно рассказал Кошелеву обо всех принятых в Москве важных решениях, кроме, конечно, строго секретных протезных. И задал ему вполне резонный производственный вопрос:

– Дмитрий Петрович, скажи мне, к примеру, через две недели ровно что сможешь предложить на обмен с Закавказьем?

Кошелев серьезно задумался, почесал затылок рукой, а потом распорядился позвать к нам Егорыча. Так здесь все звали одного из старых опытных мастеров. Он был уже давним пенсионером и жил постоянно на левом берегу Волги, но когда мы начали активно работать, сам пришел по своей воле и предложил свою бескорыстную помощь. Он по праву считался одним из самых главных и ценных помощников Кошелева в производстве.

– Егорыч, подсчитай нам, какой расклад у нас будет ровно через две недели, если мы крепко поднажмем? – спросил Кошелев, когда седой старый мастер подошел к нам неспешно.

– А что, Дмитрий Петрович, сильно надо поднажать сейчас? – спросил он с интересом, доставая из своих широких штанин потрепанную записную книжку в кожаном переплете.

– Надо, Егорыч, очень надо и очень даже срочно, – весомо ответил я вместо Кошелева.

Старый опытный мастер бросил на меня короткий, но очень внимательный и оценивающий взгляд своими умными глазами. Он раскрыл свои подробные записи и начал их внимательно изучать. Он старательно полистал исписанные страницы, что-то серьезно прикидывая в уме, тихо шевеля при этом губами.

– Если хорошо поднажмем всем заводом, то будет готово почти целая сотня различных исправных грузовиков, штук пятьдесят с лишним тракторов разных и танковых шасси, и десятка полтора-два немецких легковых автомобилей, – подвел он окончательный итог своих тщательных расчетов. – Трофейные автобусы не считаю в этом списке, они самим очень нужны для перевозок.

«Это уже неплохо, это уже что-то серьезное», – подумал я про себя и вслух искренне поблагодарил старого мастера за работу.

– Спасибо тебе, Егорыч, за точный расчет. Надо сейчас крепко поднажать, а потом еще раз хорошо поднажать дополнительно. От этого, ты даже себе не представляешь толком, как много чего зависит для всех нас.

– А нам простым рабочим это все и знать особо не положено по уму, – философски ответил мудрый Егорыч с улыбкой. – Об этом пусть голова болит у тебя, Георгий Васильевич, и у тех больших начальников, кто выше тебя стоит. А наше простое дело такое: бери больше, кидай дальше и гайки крути быстрее. Начнешь слишком много думать, руки сразу становятся корявые и неумелые. Я народу своему так прямо и объясню: сам Егор Василич сказал надо срочно. А тебя тут на заводе все очень уважают и в твое слово верят безоговорочно.