Текст книги "Парторг 3 (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

Соавторы: Михаил Шерр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:

– Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.

– Здравствуйте, – ответил я. – Пожалуйста.

Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.

– Партбилет, пожалуйста.

Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.

– Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.

Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.

Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».

Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.

У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.

Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.

И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.

Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:

– Вы раньше бывали в Москве?

Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:

– Нет.

После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– В сорок первом в Подмосковье воевал.

– Понятно, – кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.

Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.

Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.

Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.

Мы заезжаем через Боровицкие ворота. Охрана проверяет документы у Прокофьева, бросает профессиональный взгляд на меня. Шлагбаум поднимается. Вот раздается скрип тормозов, машина останавливается. Второй сопровождающий быстро выскакивает из нее и открывает передо мной дверь.

– Следуйте за мной, товарищ Хабаров, – говорит уже успевший выйти Прокофьев.

У меня от неожиданности немного дрожат колени. Еще бы! Передо мной открывают двери корпуса номер один, исторического Сенатского дворца Кремля, резиденции руководства страны. Здесь работает сам Сталин. Здесь принимаются решения о судьбе войны.

Ноги немного ватные, и я иду как в тумане, но стараюсь четко следовать указаниям впереди идущего Прокофьева. Сзади, наверное, идет второй сопровождающий, но оглядываться я не решаюсь.

Мы входим в здание. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет под ногами. Запах воска и какой-то особенной, торжественной тишины. Навстречу идут люди в военной форме и в партийных френчах. Все сосредоточенные, озабоченные, занятые своими делами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Прокофьев останавливается у массивной двери, стучит, ждет разрешения войти. Нас заводят в достаточно просторную приемную с несколькими дверями, ведущими, очевидно, в кабинеты.

– Садитесь, товарищ Хабаров. Ожидайте, – говорит Прокофьев, указывая на ряд стульев вдоль стены.

Я сажусь на предложенный стул. Постепенно сердце успокаивается, в голове светлеет. Оглядываюсь по сторонам и вижу сидящих рядом Канца и Маркина. Они смотрят на меня радостно и в то же время растерянно. Канц даже привстал было, но я еле заметно покачал головой, мол, не надо, сиди.

«Неужели мы здесь оказались из-за нашего протеза? – пролетает в голове мысль, которая, наверное, правильная и все объясняет. – И чем же наша работа оказалась так значима, что нас вызвали к самому Маленкову?»

Канц наклонился ко мне и прошептал:

– Егор, что происходит? Ты понимаешь?

– Не знаю, – так же тихо ответил я. – Сейчас узнаем.

Маркин сидел молча, спокойно сложив руки на коленях, демонстрируя невозмутимость. От него так и веет спокойствием.

* * *

В приемной Маленкова троице изобретателей пришлось ожидать около часа. У члена Государственного комитета обороны СССР внезапно образовался совершенно неотложный телефонный разговор с наркомом авиационной промышленности, которую он курировал. Маленков приказал накормить прибывших товарищей и занялся телефонной разборкой полетов в подшефном наркомате. Приближается решающая схватка на фронте, и проблемы фронта надо решать в первую очередь, а потом все остальное.

Разговор с наркомом Шахуриным вышел тяжелым и продолжительным. По чьей-то, не то глупости, не то халатности, внезапно появилась угроза срыва работы заводов в Куйбышеве и Казани. Допустить этого никак нельзя. Тот же куйбышевский завод производит штурмовики Ил-2, которые фронту необходимы как воздух. Красная армия готовится к летнему наступлению, и каждый самолет на счету.

– Алексей Иванович, – жестко сказал Маленков в трубку, – объясните мне, как это могло произойти? У вас что, службы снабжения не работают?

Из трубки доносился взволнованный голос наркома, что-то объяснявшего, оправдывавшегося.

– Мне не нужны оправдания, мне нужны самолеты! – перебил его Маленков. – Давайте сейчас разбираться, а через два дня докладываете решение. Понятно?

Но в том, что сначала казалось трудноразрешимым, они сумели быстро разобраться и понять, в чем проблема. Маленков тут же дал указания смежникам, связался с другими наркоматами, подключил транспортников и еще раз приказал через двое суток доложить об исполнении.

Он не сомневался, что все будет четко выполнено. Через два дня заводы опять заработают как часы, ритмично и без сбоев.

«Все-таки мы за эти два года многому научились, – подумал Маленков, положив трубку телефона. – Осенью сорок первого такую проблему решали бы несколько дней, а то и недель. Возможно, даже полетели бы чьи-нибудь головы. А сейчас за каких-то полчаса в рабочем порядке. Научились работать быстро, четко, без паники».

Маленков вызвал секретаря и с удивившими того радостными интонациями спросил:

– Покормил товарищей?

– Покормил, товарищ Маленков. Накрыли им, все съели, – доложил секретарь.

– Нотариусы и товарищи из Комитета по изобретениям готовы к работе?

– Готовы, товарищ Маленков, я проверил. Ждут.

– Хорошо, зови сталинградцев.

* * *

Услышанное из уст Маленкова продолжение истории нашего изобретения, неожиданно ставшего вопросом большой политики, лично у меня совершенно не укладывалось в голове. Канц вообще, на мой взгляд, был близок к обморочному состоянию. Он побледнел, дышал тяжело и часто. Но товарищ член ГКО, или как его чаще называют, особенно в документах, ГОКО, некоторые свои предложения повторял дважды и вообще говорил очень медленно, тщательно разжевывая сказанное.

Маленков сидел за массивным письменным столом, перед ним лежала толстая папка с документами. Он не торопился, давая нам время осмыслить сказанное.

Канц несколько непроизвольно вздохнул. Маркин сидел неподвижно, только глаза блестели от напряжения. Я старался не пропустить ни слова.

К концу выступления Маленкова я полностью собрал в кучу свои мозги и считал, что отлично разобрался в ситуации. Собственно, ничего удивительного в этом нет. От мировой бойни, полыхающей на планете, укрыться сложно. Для этого надо бежать куда-нибудь в безлюдное место или закапсулироваться где-нибудь в глуши. И тем более неудивительно, что сильные мира сего желают помочь своим детям, внезапно ставшим инвалидами. Тем более что цена вопроса для них просто смешная. И геополитика тому же американскому миллиардеру с высокой колокольни, когда его единственный и любимый сын грозится застрелиться!

А поэтому надо ловить момент. И я решил лично попросить Маленкова о некоторых очень деликатных вещах. Рискованно, конечно, но другого случая может и не быть.

Закончив говорить, Маленков сделал паузу и задал общий вопрос, который тут же повторил, обращаясь к каждому:

– Товарищи, вам все понятно? Товарищ Канц?

– Понятно, товарищ Маленков, – голос Канца немного дрожал, но ответил он твердо.

– Товарищ Маркин?

– Да, – коротко и односложно, очень спокойно ответил Василий.

– Товарищ Хабаров?

Ко мне Маленков обратился последним, и это хорошо. Я успел еще раз подумать и принять решение.

– Понятно, товарищ Маленков. Я полностью согласен, но у меня есть предложения и просьбы в развитие этой идеи. И хотелось бы знать о перспективах производства у нас, в Советском Союзе.

Маленков хмыкнул и усмехнулся. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления и уважения одновременно.

«Наверняка подумал, что я наглец», – мелькнула мысль, но отступать уже поздно.

По примеру товарища Сталина, Маленков встал и прошелся по кабинету. Руки он держал за спиной, голова была слегка наклонена, словно он обдумывал что-то важное.

– Сейчас ваши протезы производятся на четырех предприятиях страны, – начал он, все еще расхаживая. – Мы, думаю, будем наращивать в централизованном порядке производство на горьковском авиационном заводе. Поручим это еще какому-нибудь крупному заводу и доведем до всех предприятий страны, что инициатива, проявленная сталинградскими товарищами, будет только поощряться.

Он остановился у окна, посмотрел на кремлевскую стену.

– В плановом порядке наладить массовое производство совершенно нового, пусть даже такого значимого изделия сейчас, до окончания войны, сложно. Все мощности работают на оборону. Но мы сделаем все возможное. Вы удовлетворены ответом на ваш вопрос, товарищ Хабаров?

– Так точно, товарищ Маленков, – отчеканил я.

Старорежимное «так точно» постепенно возвращается в повседневный лексикон в Советском Союзе и скоро появится в уставах, так же, как и «никак нет». Мне лично использовать эти выражения достаточно привычно, практически на автомате.

– Хорошо. Тогда решаем так, – Маленков вернулся к столу и сел. – Товарищи Канц и Маркин едут к нотариусам и начинают оформление всех документов. Вы, товарищ Хабаров, остаетесь и излагаете свои соображения. Вопросы есть? Все понятно?

Молчание стало знаком согласия.

– Тогда, товарищи, вперед!

Канц и Маркин поднялись. Канц бросил на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно кивнул, мол, все нормально, иди. Маленков подождал, пока за моими товарищами закрылась дверь, и поднял на меня свои глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим.

– Слушаю вас, Георгий Васильевич.

Переход на имя-отчество был столь неожиданным, что я даже немного растерялся. Сталин сейчас ко всем без исключения обращается «товарищ такой-то». По имени-отчеству он обращался только к маршалу Шапошникову и, по слухам, обращается к командующему Авиацией дальнего действия СССР генералу Голованову. И это сейчас почти официальное деловое обращение в нашей стране, «товарищ такой-то».

Я быстро собрался и неожиданно даже для себя ответил Маленкову также по имени-отчеству.

– У меня, Георгий Максимилианович, следующие предложения.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Маленков ждал, не торопя.

– Естественно, мы, то есть Советский Союз, выставим какие-то условия при передаче технологии. И мне бы хотелось, чтобы в их числе было требование безвозмездных поставок из Америки семенного зерна и племенного поголовья крупного рогатого скота, свиней и кур для налаживания у нас в стране бройлерного птицеводства. У нашего треста есть подшефные хозяйства Сталинградской области, в том числе и возрождающаяся областная опытная сельхозстанция.

Маленков еще раз хмыкнул, покачал головой. Открыл лежащую перед ним толстую тетрадь и взял в руки карандаш. Он, по примеру вождя, тоже предпочитал чаще пользоваться именно карандашом, а не чернильной ручкой.

– А ведь интересная мысль, – задумчиво произнес он, начиная что-то записывать. – Отец молодого американца, поставившего ультиматум родителям, один из воротил сельскохозяйственного бизнеса. И ваше предложение можно будет даже оформить как частное пожертвование благодарных родителей. Интересно, очень интересно.

Маленков начал что-то писать, а я, быстро прикинув что к чему, решился добавить:

– Да и осуществить это тогда можно будет намного быстрее. Без всяких бюрократических проволочек через официальные каналы.

– Тоже верно, Георгий Васильевич, – Маленков положил карандаш и пристально, с каким-то непонятным прищуром посмотрел на меня. – Интересно вы мыслите, Георгий Васильевич. Мне это очень нравится. Что-то мне подсказывает, что вы хотите еще что-то мне предложить или попросить.

Я сомневался, стоит ли мне сегодня просить об изменении работы со спецконтингентом и, самое главное, о разрешении на обмен машин на продовольствие с Закавказьем. Или все-таки подождать до получения весомых результатов в восстановлении Сталинграда? Но Маленков в данную минуту расположил меня к себе, и я решился.

– У нас в Сталинграде главная проблема, это кадры, – начал я. – Мы сейчас выезжаем на голом энтузиазме. Но мне бы хотелось иметь возможность подкрепить его материально и, может быть, финансово.

Я сделал паузу и перевел дух. Маленков внимательно слушал, не перебивая.

«Будь что будет, – подумал я. – Вперед!»

– У нас заработал ремонтно-восстановительный завод разбитой немецкой техники. Мы уже полностью обеспечили себя автотранспортом и закрыли нынешние потребности в тяжелой строительной технике. Уже есть возможность образующиеся излишки передавать другим. В частности, передали восстановленные трактора подшефным хозяйствам, и у них теперь одна проблема, недостаток средств на горюче-смазочные материалы.

Маленков опять взял в руки карандаш и что-то быстро начал писать.

– Говорите, говорите, я вас слышу, – бросил он, на мгновение подняв голову.

– Но мне бы в этой связи хотелось попросить разрешения перераспределить частично выделенные на восстановления средства, и провести обмен избыточной техники на продовольствие в Закавказье, где…

Маленков прекратил писать и резко поднял голову. Взгляд стал жестким, изучающим.

– Чуянов уже высказывал это предложение, – сказал он медленно. – Надо полагать, что подлинным автором являетесь вы, Георгий Васильевич?

Последние слова он произнес с какой-то совершенно непонятной интонацией, и я опять немного растерялся. Не понял, хорошо это или плохо, что инициатива исходит от меня.

Маленков заметил мое замешательство и рассмеялся. Смех был короткий, но искренний.

– Те предложения Чуянова находятся у товарища Сталина, и я, попробую поинтересоваться его мнением. Что вы еще хотите сказать?

Я облегченно вздохнул про себя. Значит, не ругает. И продолжил:

– У нас, Георгий Максимилианович, уже большие запасы немецкого крепежа. Достаточно много, например, подшипников. Наши инженеры говорят, что они вполне годятся для использования на нашей технике и почти все превосходят по качеству наши новые. Мне бы хотелось оперативного решения этого вопроса. Думаю, что…

Мои думы Маленкову оказались неинтересны, и он опять прервал меня.

– Правильно поднимаете такой важный вопрос, по-государственному, – одобрительно кивнул он. – Сегодня же дам поручение ответственным за это дело товарищам. Что еще хотите сказать?

Я глубоко вздохнул. Самое сложное позади.

– К нам в Сталинград планируется направлять спецконтингент. Я бы хотел, чтобы наши органы направляли его как можно больше, и частично уже проверенный. В этой связи обязать их заканчивать проверки в кратчайшие сроки, например за три месяца с момента прибытия к нам. И чтобы все прошедшие проверку оставались в Сталинграде, на заводах и в других организациях, кроме, естественно, ценных специалистов, которых мы должны сразу же передавать в профильные наркоматы. Ну и желательно видеть побольше пленных, пусть…

Внезапно понявшаяся волна бешенства и злобы перехватила горло, и я замолчал. Перед глазами встали картины разрушенного Сталинграда, изуродованные тела, развалины домов.

– Вы, Георгий Васильевич, я вижу, готовы их и сейчас рвать на части, – очень тихо сказал Маленков, наклонив голову.

В его голосе не было осуждения. Только понимание.

– Готов, Георгий Максимилианович. Я за полтора года войны понагляделся на эту высшую расу во как, – я провел большим пальцем по горлу. – На моих глазах двадцать четвертого июня мой родной детдом исчез с лица Земли. До сих пор не пойму, как я остался жив. Всё еще частенько просыпаюсь в холодном поту, когда тот Минск снится.

– Я вас понимаю, всё, что от меня зависит я сделаю. У вас всё, товарищ Хабаров?

– Всё, товарищ Маленков, разрешите идти?

– Идите, желаю успехов.

Я встал и направился к двери. У самого выхода Маленков окликнул меня:

– Товарищ Хабаров!

Я обернулся.

– Ваши предложения дельные. Мы их обязательно проработаем. И насчет племенного скота, особенно понравилось. Правильно мыслите.

– Служу Советскому Союзу! – выпалил я и вышел из кабинета.

В коридоре меня уже ждал Прокофьев.

– Поедете к товарищам? – спросил он.

– Конечно поеду.

Мы спустились вниз, сели в ту же «эмку». По дороге я смотрел в окно и думал о том, что произошло. Неужели все это реально? Неужели я только что разговаривал с Маленковым? И он не просто выслушал мои просьбы, а, похоже, готов их поддержать?

«Надо будет все это обдумать, – сказал я себе. – Но позже. Сейчас главное, довести дело до конца».

Через двадцать минут мы были у нотариуса.

Глава 5

В нотариальной конторе на 4-ой Миусской улице всё было уже готово. Кабинет утопал в полумраке, несмотря на яркий весенний день за окном. Тяжелые портьеры из тёмно-бордового бархата приглушали свет, создавая атмосферу официальности и некоторой торжественности. Массивный письменный стол из тёмного дерева занимал центр комнаты, за ним восседал сам нотариус, пожилой человек с седыми усами и в пенсне. Рядом с ним, но сбоку стола, еще двое. Вдоль стен тянулись шкафы с папками дел, корешки которых были исписаны мелким каллиграфическим почерком. Пахло старой бумагой, чернилами и слабым запахом табака.

Я прочитал поданную мне бумагу, быстро пробежался глазами по тексту и поставил все подписи. Бумага была плотная, хорошего качества, с водяными знаками. Текст был набран на машинке, без единой ошибки, каждая буква чёткая. Почему выбран такой обратный порядок оформления документов, мне не понятно. Обычно такие вещи делаются иначе, логичнее. Сначала основные документы, потом дополнительные, потом уже всякие приложения и дополнения. Бумага о том, что мы, такие-то, категорически против, и дальше слово в слово то, что сказал Маленков, надо оформлять в последнюю очередь. Она вообще, на мой взгляд, чистой воды какая-то перестраховка. Юридическая подстраховка на случай каких-то международных разбирательств, если вдруг что-то пойдёт не так. Но жираф большой, ему видней. Не мне судить о таких высоких материях.

Прокофьев тут же забрал оформленный документ и передал одному из сопровождающих со словами:

– Товарищу Маленкову, срочно. Понятно?

– Понятно, – чётко ответил отрапортовал молодой человек, убрал документ в кожаную папку, которую держал в руках и вышел.

Канц наконец-то осознал, что никаких туч над ним нет и даже более, светит ласковое и щедрое солнце. Он не дурак и всё отлично понял. Наше изобретение оценили на самом верху, а значит, карьера пойдёт в гору. Возможно, даже очень быстро. Его лицо постепенно разглаживалось, напряжение спадало с плеч. Он даже позволил себе слабую улыбку. Маркин тоже выглядел довольным, хотя держался более сдержанно. Он вообще человек спокойный, не из тех, кто эмоции наружу выплёскивает.

– Товарищи, прошу садиться в машины, – командует нам Прокофьев, поглядывая на запястье. – У нас ещё дела, времени в обрез. График плотный.

Мы вышли на улицу, где нас уже ждали две чёрные «эмки». Машины стояли у самого подъезда. Водители с непроницаемыми лицами сидели на рулем, готовые в любой момент тронуться.

Комитет по делам изобретений находится в очень знакомом мне месте. Сергей Михайлович знал его как здание Госплана СССР, а потом как здание Государственной Думы РФ. Массивное, внушительное строение, один из символов советской власти. Фасад украшен колоннами, над входом барельефы с изображением рабочих и крестьян. Архитектура сталинского ампира во всей красе. Но сейчас это Дом Совнаркома СССР. Какие наркоматы тут квартируются, я не знаю, но нужный нам Комитет здесь. Он был в сорок первом эвакуирован в Куйбышев, и сейчас в процессе возвращения, что очень видно.

В помещении откровенный беспорядок, очень мало сотрудников, которые вдобавок еще и суетятся. Ящики с документами стоят прямо в коридорах, кое-где даже висят провода, не все кабинеты полностью обжиты. Пахнет свежей краской и пылью. Рабочие в спецовках таскают мебель, где-то стучат молотками. Видно, что процесс возвращения идёт полным ходом, но до завершения ещё далеко.

Но в кабинете, куда нас провели, образцовый порядок. Просторное помещение с высокими потолками, украшенными лепниной. Розетки, карнизы, всё это богатство царских времён сохранилось. Стоит тишина, и слышен только скрип перьев и стрекот печатных машинок. Два больших окна выходят на внутренний двор, свет падает ровно, без бликов. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, уже сидят несколько человек в штатском. Все при галстуках, серьёзные, сосредоточенные. Лица усталые, явно работают с утра без перерыва.

Здесь уже тоже всё готово: составлена заявка, проведены положенные технические экспертизы, представлена целая куча положительных отзывов различных светил советской науки, техники и, конечно, медицины. Я успел заметить подписи известных академиков, профессоров, главных врачей крупных госпиталей. Имена, которые на слуху у всей страны. Нам тоже, по сути, надо только поставить подписи, которых целая куча. Документы лежат аккуратными стопками, каждая снабжена закладкой с номером и кратким описанием содержания. Всё продумано, всё организовано идеально.

Процессом руководит товарищ Прокофьев. Ему моя персона, похоже, поручена целиком и полностью. Он чувствует себя здесь как дома, явно не в первый раз занимается подобными делами. Командует уверенно, все его слушаются беспрекословно. Интересно, в ресторан, а поход в это заведение сегодня обязательно будет, он с нами тоже пойдет? Хотя какие сейчас рестораны, наверняка одни слезы, только расстраиваться. Продуктов нет, меню скудное, обслуживание хромает. Война всё-таки.

– Располагайтесь, товарищи, – Прокофьев показывает на длинный стол и сам садится вместе с нами. – Сейчас вам принесут документы. Внимательно читайте перед подписью, хотя времени у нас не так много. Если что непонятно, спрашивайте сразу, не стесняйтесь.

Он достал из кармана портсигар, предложил нам папиросы. Канц взял, я отказался. Прокофьев закурил, выпустил струю дыма.

– Начинайте, – командует он через минуту. – Время уже поджимает.

Какие там у Маленкова расклады, я не знаю. Но вроде бы товарищ Сталин в Кремль всегда приезжает ближе к вечеру, обычно после обеда, часам к четырём-пяти, и скорее всего сегодня Маленков должен докладывать об этом деле. А сейчас уже время далеко за полдень, часы показывают без малого два, и действительно надо спешить. Прокофьев явно нервничает, хотя старается этого не показывать.

Нам приносят каждому по целой папке документов. У дамы в очках, лет пятидесяти, которая, положив передо мной папку, осталась стоять за спиной, немного тряслись руки. Я перехватил её взгляд, испуганный и в то же время удивленный. Она явно не понимала, что происходит, но знала, что дело почему-то важное. Государственное На документах стоят печати, подписи больших людей.

Что совсем не удивительно. Простым советским гражданам, а наша простота на лбу написана аршинными буквами, оформляется патент по иностранному образцу. И ладно бы что на самом деле важное и секретное, какое-нибудь военное изобретение, новый танк или самолёт, новая пушка или миномёт, а тут какой-то протез. Медицинское приспособление для инвалидов. Хотя после Сталинграда, после зимних боёв инвалидов в стране стало очень много. Тысячи, десятки тысяч людей потеряли ноги, руки.

Моя папка самая толстая. В ней наша коллективная заявка, которую я быстро просматриваю, и поднимаю глаза на нашего визави. Он сидит напротив, внимательно следит за процессом. Он жестом кого-то подзывает, и мне из-за спины подают письменный прибор. Массивная перьевая ручка ложится в руку удобно, привычно. Чернила свежие, ярко-чёрные, не расплываются на бумаге.

Я медленно и аккуратно ставлю свою подпись. Стараюсь выводить каждую букву разборчиво. Понимаю, что это исторический документ, который, возможно, будут изучать потомки. Первый подписанный мною документ тут же забирается и идет к Канцу. А я знакомлюсь со всеми остальными: идеально составленным техническим описанием, какими-то расчетами эффективности и прочими бумагами. Видно, что над документацией работали специалисты высокого класса. Каждая формулировка выверена, каждое слово на своём месте. Чертежи выполнены профессионально, с соблюдением всех стандартов. Размеры указаны точно, проекции правильные.

Через полчаса первая часть оформления закончена. В заметно похудевших папках перед каждым из нас лежит всего один документ: о передаче всех юридических прав на сделанное нами изобретение и полученный на него патент нашему родному государству, Советскому Союзу. Формулировки стандартные, без всяких недомолвок. Всё чётко, ясно, по-деловому.

Я ставлю последнюю подпись, и документ тут же у меня забирается. Всё! Дело сделано. Теперь патент принадлежит государству.

«Да, умеют у нас, оказывается, работать, когда очень надо, – приходит в мою голову мысль. – Всё сделано очень быстро и без единого лишнего слова. Как по маслу. Никаких проволочек, никакой волокиты. Никаких бесконечных согласований и хождений по кабинетам».

Прокофьев вышел из кабинета, и мы молча сидим, не зная, что нам делать. Я разглядываю кабинет, пытаясь запомнить детали. Кто знает, доведётся ли ещё раз здесь побывать. На стене висит большой портрет товарища Сталина в маршальской форме, под ним карта Советского Союза с отмеченной линией фронта. У окна стоит глобус на деревянной подставке. На полках книги в кожаных переплётах.

Через несколько минут Прокофьев возвращается, радостно и приветливо улыбаясь. Видно, что он доволен результатом. Напряжение спало с его лица. Даже походка стала легче.

– Всё, товарищи. Вы свободны и можете возвращаться на свои рабочие места. Ресторан не предлагаю, их раз-два и обчелся, да и ходить только расстраиваться. Еды толком нет, обслуживание хромает на обе ноги. Поэтому предлагаю совнаркомовскую столовую. Кормят не дурственно, и коньяк подадут, если попросить. Хотя и не ахти какой выбор, но всё же лучше, чем в обычных местах. Ваши самолеты вечером, в после двадцати ноль-ноль. Вас проводят до аэродрома, машина будет в вашем распоряжении. Вы, товарищ Хабаров, возвращаетесь вместе с товарищем Ворониным.

Он внимательно посмотрел на нас, как бы проверяя, понятно ли нам сказанное. Вероятно, придя к выводу, что повторять не надо, все всё поняли с первого раза, добавил:

– Вопрос с выплатой вам положенного денежного вознаграждения будет решен в ближайшие дни. Суммы определят специалисты, экономисты посчитают эффективность, но, думаю, вы не будете разочарованы.

Поговорить между собой у нас не получилось. Мне лично не хотелось делать это при совершенно постороннем человеке. Кто этот Прокофьев? Кому он служит и в качестве кого? Просто чиновник или сотрудник органов безопасности? По выправке похож на военного, хотя в штатском. Говорит уверенно, командным тоном. Времена еще те, скажешь неосторожное слово в ненужном месте и в ненужное время, и такие проблемы возникают. Можно и срок схлопотать за болтовню. Хотя, конечно, очень жаль. Мне, например, очень хочется поговорить с мужиками, обсудить происходящее, поделиться впечатлениями. Спросить, что они думают обо всём этом. Как понимают ситуацию.

Совнаркомовская столовая действительно оказалась хорошей. Расположились мы в каком-то отдельном небольшом зале, сейчас полупустом. Зал явно для руководящего состава, не для рядовых сотрудников. Чистые накрахмаленные скатерти белоснежного цвета, начищенные до блеска приборы, хрустальные графины с водой, всё очень прилично. На столах стоят вазочки с салфетками, солонки и перечницы. За соседними столиками сидели люди в форме и без, негромко переговаривались о каких-то служебных делах. Атмосфера деловая, но спокойная. Никто никуда не спешит, обедают обстоятельно.

Официантка сразу же принесла нарезанные лимоны, сырную нарезку и коньяк. Девушка лет двадцати пяти, аккуратная, в белом накрахмаленном фартуке и такой же белой косынке. Светлые волосы убраны под косынку, лицо приятное, улыбчивое. Двигалась быстро, но без суеты, профессионально. Прокофьев молча разлил по сто грамм и встал из-за стола. Мы последовали его примеру, поднялись.