Текст книги "Парторг 3 (СИ)"

Автор книги: Аристарх Риддер

Соавторы: Михаил Шерр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Еще в кабинете Чуянова я почувствовал что меня как-то странно трясет, а через час слег с температурой под сорок. Вместе со мной заболел и Андрей. Нас осмотрела тетя Маша и сказала, что у нас обычная простуда, сейчас оказывается много таких случаев, два-три дня и всё проходит.

Виктор Семёнович отправил нас болеть домой в Блиндажный. Иван Петрович организовал нам настоящий постельный режим, мы лежали в постелях, пили чай с липовым отваром, её сушеными цветками нас снабдила тетя Маша, ели и спали. Вернее двое суток проспал один Андрей, а у меня первые сутки были сплошные кошмары.

У меня было такое чувство, что подселившийся в меня заслуженный строитель России куда-то исчез, а остался лишь я, настоящий Георгий Хабаров. Стоило мне закрыть глаза как перед мысленным взором начинали проходить картины первого года войны.

Минск. Детский дом. Большое серое здание с местами уже основательно облупившейся штукатуркой. Жаркое лето сорок первого года. Раннее утро двадцать четвертого июня.

Война шла уже третий день, но младшие воспитанники по-прежнему беззаботно играли в казаки-разбойники, вернее в войну с немцами. Все они изображали наших бойцов, а врагами были заросли жгучей крапивы и прочее растительное, что можно было победоносно срубить длинными палками.

Мы, пятеро старших ребят, выпущенных из детского дома этим летом после окончания семи классов, по настойчивой просьбе директора присматривали за малышней и одновременно решали между собой, как нам теперь следует поступать в новых обстоятельствах.

Все мы считали, да и другие тоже, что нам крупно повезло в жизни. Еще бы, ведь нас не просто взяли работать на строящийся новый большой авиазавод в Минске, где наша трудовая биография должна была торжественно начаться первого июля. Мы ближайшей осенью должны были обязательно пойти учиться в ФЗУ, получать настоящую рабочую специальность.

Но все эти радужные планы уже остались в прошлом. Вчера была первая страшная бомбежка Минска. Немецкие самолеты бомбили не сам город, а в первую очередь железнодорожную станцию и военный аэродром. Я отчетливо вспомнил, как завороженно наблюдал за грозно проплывавшими над городом вражескими самолётами, стоя прямо на улице вместе с другими любопытными минчанами. И было даже какое-то детское любопытство, а вот чувства реальной опасности тогда абсолютно не было.

Потом стали явственно слышны далекие взрывы, и над городом со стороны железнодорожной станции и аэродрома стало медленно подниматься зловещее зарево страшных пожаров. За прошедшую ночь их, наверное, потушили, по крайней мере ночью в городе было относительно спокойно.

Директор попросил нас перед окончательным расставанием обязательно помочь с организацией эвакуации детского дома куда-то не очень далеко, но точно восточнее города, подальше от немцев.

Я был самый старший из нашей пятерки, мне уже исполнилось целых семнадцать лет. В отличие от других моих товарищей, мое школьное обучение длилось целых девять лет. Пошедшему, как все обычные дети, в школу в восемь лет, первые три класса мне покорились только за целых пять трудных лет.

После окончания третьего класса у меня вдруг что-то включилось в мозгах, и оставшиеся четыре класса я был одним из самых лучших учеников.

Неожиданно кто-то из маленьких воспитанников испуганно закричал, я быстро поднял голову и увидел их: ровный строгий строй самолетов, безжалостный и одновременно прекрасный своей мощью. Авиация была моей настоящей детской любовью, связанной с заветной мечтой обязательно стать военным летчиком.

И вдруг откуда-то сверху послышался нарастающий гул, тяжелый, давящий на уши, и страшно угрожающий. а следом пронзительный свист падающих бомб. Самолеты камнем стали стремительно падать на землю, от них отделились многочисленные черные точки, и я совершенно отчетливо увидел зловещие черные кресты на серебристых крыльях. Потом был оглушительный грохот, страшные душераздирающие крики, и я, наверное, в панике куда-то побежал.

Очнулся я уже под каким-то полуразрушенным забором, и всё дальнейшее происходящее помнил только какими-то обрывками, отдельными кусками. Сначала помнил, как бесцельно бродил по полуразрушенным улицам города, совершенно не понимая, что сейчас день или уже ночь: густой дым страшных пожаров, охвативших весь город, полностью закрывал небо.

Потом помню, как брел среди толп минчан, отчаянно пытавшихся уйти из горящего, погибающего на глазах города. Вот в памяти внезапно всплыло, как мы в панике разбегались с разбомбленного шоссе, отчаянно пытаясь спастись от немецких самолетов, хладнокровно расстреливающих беззащитных беженцев. Вот именно тогда я первый раз в жизни и почувствовал специфический запах своей приближающейся смерти.

На третий или даже четвертый день я оказался внезапно совсем один в каком-то небольшом лесочке. Но мне невероятно повезло выйти на пыльную разбитую дорогу, по которой нестройно шла длинная колонна отступающих красноармейцев.

Грязные, небритые, осунувшиеся от усталости, одни со странным лихорадочным блеском в глазах, другие с совершенно потухшими взорами, они молча упорно шли вперед, почти не разговаривая между собой. Только тяжелые сапоги и ботинки с обмотками монотонно шаркали по пыльной дороге, да изредка кто-то начинал надрывно кашлять, долго, мучительно и пугающе.

Я просто молча пристроился сзади колонны. Никто меня не прогнал тогда. Старшина, небритый широкоплечий детина с грязной перевязанной рукой, только мельком глянул на меня и устало буркнул:

– Иди уж, коли идешь за нами. Только не мешайся под ногами взрослых бойцов.

Несколько раз вместе со всеми я опять убегал с открытой дороги в придорожные кусты, чтобы немецкие летчики не обнаружили нашу отступающую колонну. Вечером того дня, когда колонна остановилась на привал в очередном густом лесу, ко мне внезапно кто-то решительно подошел и сказал сквозь стиснутые зубы:

– Эй, ты, пацан, немедленно пошли со мной.

Двое суровых красноармейцев с винтовками наперевес молча отвели меня к большому старому пню, вокруг которого сидело несколько усталых командиров. Один из них внимательно оглядел меня с ног до головы и обрывисто, даже грубо бросил:

– Документы есть? Давай быстро!

Документы, вернее один-единственный документ, у меня действительно был: свидетельство о семилетнем образовании, выданное буквально за неделю до начала войны. Его, аккуратно завернутое вместе с картонкой в газету, я бережно хранил в нагрудном кармане своей рубашки.

– Смотрите-ка, товарищ майор, у него даже документ имеется настоящий. Только вот что-то для своих семнадцати лет ты больно хлипковат, малец, – в хриплом голосе командира, подозрительно разглядывающего мое свидетельство, явственно прозвучало что-то нехорошее, угрожающее.

Другой командир молча забрал у него из рук моё затертое свидетельство, внимательно бросил на него долгий взгляд и спокойно протянул его обратно мне.

– Глупости не говорите, капитан. Вы его еще в немецкие парашютисты-диверсантов запишите. Я эту школу, товарищ майор, лично знаю, проверял её как раз в последний день перед собственным призывом. Детдомовский он, других учеников там практически не было.

– Я, товарищ полковой комиссар, глупости никакие не говорю, у меня такая должность особая, – с явной обидой в усталом голосе ответил первый командир.

В этот же вечер я неожиданно стал полноправным бойцом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В штабе меня оформили как добровольно вступившим в ряды доблестной РККА, поставили на довольствие, выдали какое-то потрепанное безобразие, которое все равно было лучше моей в хлам истрепанной гражданской одежды и направили служить в роту, к колонне которой я прибился.

Небритый старшина оказался старшиной моей роты, и по совместительству моим ангелом-хранителем, только благодаря которому я не сгинул в первые недели своей службы. Он кстати подогнал мне настоящие сапоги, а не ботинки с обмотками. У меня оказалась самая маленькая нога во всем полку, и единственная пара сапог такого размера как ждала меня. Эти сапоги были предметом зависти той части полка, которая ходила в обмотках.

Полк, к которому я случайно прибился, оказался везучим, и, потеряв под Минском всего половину своего состава, он счастливо избежал многочисленных окружений и с тяжелыми оборонительными боями отступал до самой Москвы.

Это было действительно страшное время. Не потому, что постоянно приходилось голодать или мерзнуть – это еще можно было как-то вытерпеть. Страшно было совсем другое, постоянно видеть искаженные лица взрослых опытных мужчин, которые совершенно не понимали, что происходит и почему они непрерывно отступают. День за днем. Неделю за неделей. Месяц за тяжелым месяцем. Всё долгое лето и большую часть осени сорок первого года.

Под Москвой всё кардинально изменилось. Там мы наконец-то остановились и впервые за долгое время не отступили дальше. Я хорошо помнил суровое лицо нащего старшины, который принял командование нашей поредевшей ротой после гибели последнего командира взвода.

– Значит, так, бойцы, всё, – твердо сказал старшина, когда мы, казалось, просто чудом отбили очередную яростную атаку немцев, – окончательно кончилось наше отступление. Теперь или мы их всех, или они нас. Третьего не дано.

Я тогда не понял до конца этих его простых слов. И по-настоящему понимание пришло только на следующий день, когда немцы снова пошли в очередную массированную атаку, и старшина с отчаянным криком «За Родину! За Сталина!» внезапно поднял в дерзкую контратаку то немногое, что еще осталось от нашей роты. Я бежал рядом с ним.

Тогда я впервые совершенно точно убил живого человека. До этого момента мне уже много раз приходилось отчаянно стрелять в наступающих немцев, просто стрелять вместе со всеми остальными бойцами, и кто-то из наступающих падал там, впереди. А здесь предельно четко видел, как длинная очередь, выпущенная мною из трофейного немецкого автомата, буквально вспорола толстую шинель врага, бежавшего прямо мне навстречу.

Потом упал и я сам, неожиданно получив острым осколком гранаты по ноге. Не очень сильно, но довольно больно. Санинструктор, молоденькая субтильная девчонка, ненамного старше меня самого, быстро перевязала рану прямо на холодном снегу, яростно матерясь сквозь стиснутые зубы.

– Живой обязательно будешь, боец, – уверенно сказала она тогда. – Обыкновенная царапина, не переживай.

Санинструктора звали Маша. Маша Смирнова. Она была родом из Рязани, до войны училась на учительницу начальных классов, когда внезапно началась проклятая война. Пошла добровольно на ускоренные курсы военных медсестер и уже осенью сорок первого попала на фронт. Мы много говорили потом, когда нашу измученную часть отвели на короткий отдых. Говорили о родном доме, о мирной довоенной жизни, о том светлом, что обязательно будет после окончательной победы и войны.

Я, кажется, влюбился в Машу. Наверное, это была настоящая любовь. Или я только думал, что влюбился по-настоящему. Она была невероятно доброй и искренне улыбалась даже тогда, когда вокруг непрерывно рвались снаряды. Для меня у неё всегда находилось доброе теплое слово.

Под Ржевом Машу жестоко убили. Острым осколком тяжелой мины. Я до сих пор помнил, как держал ее стремительно умирающую за холодную руку, помнил глаза, широко раскрытые, удивленные происходящим. Она отчаянно попыталась что-то сказать мне, но изо рта у неё внезапно хлынула алая кровь, и получилось только на прощание слабо сжать мою руку.

Первую медаль «За отвагу» я получил, когда после Машиной перевязки категорически отказался уходить в медсанбат и остался вместе с остатками нашей роты окапываться на с трудом отбитой у немцев высоте. Никто так и не узнал, что это была обыкновенная мальчишечья бравада перед понравившейся мне девчонкой-санинструктором.

Оказалось, что нашу отчаянную шальную контратаку с наблюдательного пункта дивизии внимательно видел сам командующий фронтом, грозный генерал армии Жуков, и он лично приказал срочно подать ему список всех отличившихся. Я в нем неожиданно оказался как получивший ранение и при этом не ушедший с поля боя.

Маша трагически погибла, когда самоотверженно выносила какого-то тяжелораненого нашего из-под интенсивного огня. Я за неё дотащил его до наших спасительных окопов, а потом вернулся обратно и за ней самой. Мне было совершенно невыносимо даже думать о том, что она останется лежать на нейтральной полосе и будет считаться пропавшей без вести.

Свой собственный осколок я поймал, когда уже осторожно спускался с бруствера в казавшийся уже спасительным ход сообщения.

В медсанбате, находясь уже в выздоравливающей команде, я совершенно неожиданно узнал, что это назвали настоящим подвигом и наградили меня второй медалью «За отвагу». А потом были краткие трёхмесячные курсы младших лейтенантов.

На этом просмотр мысленного «кинофильма» с говорящим названием «Из жизни Георгия Хабарова, 1941 год» закончилось, и я заснул. Но это было только начала.

Этот «кинофильм» я смотрел еще шесть раз и всегда было одно и тоже. После шестого просмотра ни как не мог заснуть, у меня появился страх, что во сне я умру. Но потом все-таки заснул и проспал почти четырнадцать часов.

Когда я проснулся, то понял, что болезнь ушла так же внезапно, как и пришла, осталась только слабость. Андрей был уже на ногах и заявил, что он здоров. Но Иван Петрович был непреклонен, вернее находящийся с ним на связи товарищ Андреев, и только на следующее утро мы покинули Блиндажный.

Кошевой с Блиновым как положено по сменам охраняли меня во время болезни и они почему-то ни чем не заболели. Утром к семи часам за нами приехал Михаил. Он наконец-то выздоровел и вернулся на службу. Я попытался узнать как идут у нас дела, но он только как-то странно улыбался и только говорил:

– За сейчас все сами узнаете, Георгий Васильевич.

Секрет такого странного поведения моего водителя Михаила раскрылся, когда мы приехали в партийный дом. Стоящие на входе сотрудники НКВД, охраняющие его, как-то очень лихо козырнули мне и Кошевому, который вместе с Михаилом против обыкновения пошли вместе со мной. Андрею тоже было приказано следовать со всеми.

Со стороны это выглядело, что я иду куда-то как бы под конвоем. Знакомыми коридорами мы прошли к кабинету Чуянова, Михаил открыл дверь и я сделал шаг вперед.

В кабинете Чуянова вдоль стены стояло все партийное и советское руководство области и города, во главе с Алексеем Семёновичем и генералом Косякиным. Стоило мне сделать шаг кв кабинет, как он сказал:

– Внимание, товарищи! – и продолжил, обращаясь ко мне. – Уважаемый товарищ Георгий Васильевич Хабаров! Позвольте по поручению Президиума Верховного Совета СССР вручить вам Золотую звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Это почетного звания вы удостоены за проявленные мужество и героизм на фронтах Великой Отечественной войны.

Непосредственно награды вручал генерал Косякин, ему наверное в таких условиях еще не приходилось вручать награды, тем более такого высокого ранга. И сам момент вручения коробочек с наградами и особенно грамот получился каким-то сумбурным. Я чуть не выронил коробочку с орденом Ленина.

Виктор Васильевич был видимо очень взволнован эти поручением. В глазах у него стояли слезы и своё «Поздравляю» он сказал дрогнувшим голосом.

Но это было не все. После генеральского вручения слово опять взял Чуянов и совершенно буднично сказал:

– Мне поручено наградить вас, товарищ Хабаров еще и медалью «За оборону Сталинграда».

После этого были аплодисменты, не скажу что очень бурные переходящие в овации, но пару минут возможно ладошками постучали.

На этом торжественная часть сегодняшнего дня закончилась, и мы все приступили к работе. Я конечно немного был растерян, не каждый день тебе вручают сразу несколько государственных наград.

Глава 16

Сейчас в 1943 году никакого протокола вручения наград нет, даже самых высоких. В основном это делается по обстановке, как придется. На фронте я однажды был свидетелем, как практически под огнем противника в блиндаже командира батальона вручали одному нашему ротному Золотую звезду. А в другой раз видел, как в госпитале одному безногому танкисту. Так что ничего удивительного в таком вручении награды нет.

У нас конечно уже не фронт, но устраивать торжественные вручения наград как-то рука не поднимается. Да и, по большому счету, еще негде. Город только начинает отстраиваться, нормальных помещений для церемоний просто нет.

Из кабинета Чуянова я зашел к Виктору Семёновичу. У меня уже несколько дней назад появилась мысль, что не надо постоянно носить свои награды. Я стал от этого испытывать чувство неловкости, которое с каждым днем усиливалось.

Несколько раз люди соглашались со мной исключительно после взгляда на ордена и медали. Мне это было крайне неприятно. Получалось, что я как бы попрекал или даже давил на других своими заслугами. Типа ты кто такой, а вот я герой, меня слушай. Такое положение вещей меня угнетало все больше. Я не хотел, чтобы мои слова имели вес только из-за наград, а не из-за правильности самих предложений.

Поэтому я решил посоветоваться с Виктором Семёновичем. Он получается мне самый близкий человек здесь, с которым можно в общении выйти за служебные рамки. С ним я могу говорить более-менее откровенно, не опасаясь быть неправильно понятым.

– Виктор Семёнович, у меня к вам есть немного неожиданная просьба, – я решил сразу же взять быка за рога, не вилять и не мямлить. – Я хочу перестать постоянно носить ордена и медали. Можно я буду у вас в сейфе их хранить?

Виктор Семёнович оторвался от бумаг, которые изучал, и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалось неподдельное удивление.

– А что это ты вдруг так решил? – спросил он, откладывая документы в сторону и полностью переключая внимание на меня. – Что-то случилось?

– Боюсь просто потерять, да и вообще, – объяснять истинную причину моей просьбы я не хотел, поэтому несколько дней и сомневался, стоит ли вообще это делать. Слова звучали неубедительно даже для меня самого.

– Наверное, это правильное решение, раз вообще, – усмехнулся Виктор Семёнович, вероятно что-то предположив по поводу моего решения. – Золотую звезду сразу же в сейф положишь?

– Сразу, – кивнул я. – Честно скажу, не хочу, чтобы воспоминания приходили. Я от них боюсь с ума сойду.

Виктор Семёнович ничего не ответил. Он встал из-за стола, подошел ко мне и молча взял награды, которые я уже снял и держал в руках. Ордена, медали и грамоты к ним аккуратно положил в большой плотный бумажный пакет. Достал из ящика стола чернильную ручку, тщательно вывел на нем: «Награды товарища Хабарова Г. В.» и поставил дату. Затем открыл массивный сейф, стоявший в углу кабинета, и положил его на верхнюю полку, где лежало еще несколько подобных преметов.

– Вот так, видишь не ты один такой, – сказал он, захлопывая дверцу сейфа и проворачивая ключ. – Будут в сохранности. Когда понадобятся, скажешь.

– Спасибо, Виктор Семёнович, – я почувствовал облегчение. – Честно говоря, прямо камень с души.

– Садись, давай я теперь перед тобой отчитаюсь, что в твоем хозяйстве произошло за время болезни, – Виктор Семёнович вернулся за свой стол и указал мне на стул напротив.

Я расположился за рабочим столом и начал доставать свою рабочую тетрадь. Виктор Семёнович быстро открыл свою, что-то дописал, а потом поднял голову и посмотрел на меня.

– К работе ты готов? – спросил он.

– Так точно, готов, – подтвердил я, открывая чистую страницу.

– Отлично. Итак, на 23.00 15 мая, то есть на вчерашний день, в Сталинграде было организовано триста двенадцать черкасовских бригад общей численностью четыре тысячи триста семьдесят два человека, в среднем по четырнадцать человек в каждой. Организованными бригадами считаются те, что на шесть ноль-ноль следующих суток готовы выйти на работу в течение дня. Схема организации движения твоя: центральный городской штаб в управлении треста и штабы на строительных участках. Всё это организовано и работает.

Я записывал цифры в тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали. Четыре тысячи с лишним человек каждый день дополнительно выходят на восстановление города. Это же огромная сила! Даже не верится, что за несколько дней вот так всё развернулось. Я представил себе, сколько работы могут сделать такие бригады, и меня охватило чувство гордости за наших людей.

Виктор Семёнович тем временем продолжал меня просвещать, листая страницы своей тетради.

– Твои товарищи решили начать закреплять бригады за конкретными объектами. Примерно половина занята в вашем тресте, четверть в других строительных организациях, а четверть на разборе развалин, где они преимущественно собирают всякое разбитое и поломанное, то что можно будет отремонтировать. Думаю, ты с этим согласишься? – Виктор Семёнович вопросительно посмотрел на меня, и его рука с карандашом зависла над тетрадью.

– Конечно соглашусь, очень разумное и правильное решение, – поспешил я согласиться с таким грамотным шагом моих товарищей. – И очень важно, что так оперативно принято. Закрепление за объектами даст и ответственность, и заинтересованность в результате.

– Вот и я так же думаю, – кивнул Виктор Семёнович. – Продолжаю. Артели и все ремонтники эти бригады готовы на руках носить, столько всего нужного уже собрано. Электрики даже говорят, что если так дело пойдет, то можно будет даже частично собранные и отремонтированные провода пускать на проводку, а всяких отремонтированных розеток и выключателей у них уже сейчас выше крыши. Ценно, что очень много различного электрического оборудования и сантехники удается собрать в поселках, которые строили иностранные специалисты.

Виктор Семёнович замолчал и внимательно посмотрел на меня, ожидая моей реакции на его слова об иностранном оборудовании. Еще недавно такие слова могли оказаться для многих советских граждан поводом для кучи неприятностей. Упоминание чего-либо иностранного требовало осторожности. Но сейчас война изменила многие правила. Я молча кивнул в знак согласия и понимания, и он тут же продолжил:

– Это то, что касается черкасовского движения. Теперь о твоих предложениях. Мы на бюро обсудили их очень подробно и решили согласиться с тобой. Бюро обкома и Сталинградский ГОКО тоже одобрили. Москва поставлена в известность. В качестве эксперимента до первого сентября в Сталинграде замораживается выделение любых средств на ремонт помещений в частном секторе. Твой трест помесячно будет получать материальные и финансовые ресурсы в размере выделенных на эти цели в апреле. Расходование этих фондов исключительно на организацию ремонта частного сектора по заявкам граждан. Если фонды будут выбираться быстрее, то возможно их дополнительное выделение.

Виктор Семёнович протянул мне несколько листов с отпечатанным текстом этих решений и расшифровкой его слов о фондах: рубли, тонны и килограммы, кубометры различных материалов и прочее. Я быстро пробежал глазами по цифрам. Ресурсов было немало, но и задача стояла грандиозная.

– Ты ратуешь за концентрацию сил и средств, – продолжил Виктор Семёнович. – Твою позицию и в этом вопросе решено поддержать. Тебе подчиняются все строительные организации и подразделения, занятые на восстановлении детских дошкольных учреждений, школ, училищ, институтов и всех медицинских учреждений. Особое требование к восстановлению детских домов. Это приоритет номер один.

Виктор Семёнович закончил говорить, устало потер лицо обеими руками и откинулся на спинке стула. Я видел, как напряжены его плечи, как устал он за эти дни.

– Ты уверен, что справишься со всем этим? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. – Ты ведь такую кашу заварил, что страшно становится. За провал такой спрос будет, что никакие заслуги не помогут. Как врага народа к стенке поставят, и не вздрогнут.

– Не поставят, – твердо ответил я. – Не сомневайтесь, Виктор Семёнович, справлюсь. У меня есть план, есть понимание, как это организовать. И люди есть.

– Надеюсь на это, – вздохнул второй секретарь. – Очень надеюсь.

– А что решили с восстановлением здания обкома в бывшей Александровской гимназии? – решил я, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Надо было поставить все точки над «и» и спросить обо всем сразу.

– А ты как считаешь? – Виктор Семёнович хитро прищурился.

Я пожал плечами. На мой взгляд, любую инициативу надо поддерживать, если от нее будет толк и не надувать при этом щеки. Лишнее усердствование и показуха только вредят делу.

– Пусть пробуют, – сказал я. – Они же хотят начать исключительно своими силами, без привлечения наших ресурсов. А там видно будет, как пойдет.

– Правильно рассуждаешь, – одобрительно кивнул Виктор Семёнович.

– А всё остальное рассмотрели, то что Гольдман просит, товарищи на Спартановки?

– Всё рассмотрели и обратились за помощью в Москву, – ответил Виктор Семёнович, снова открывая свою тетрадь. – Однозначно нам помогут с подбором литературы, какую просит Илья Борисович, и возможно с кадрами, если такие специалисты есть у академика Веснина. Его народ готов проконсультировать по архитектурным вопросам и при необходимости выехать к нам. А в отношении учителей, – Виктор Семёнович покачал головой, – обещали, но рассчитывать посоветовали на свои силы. Где их только взять. Учителя, как и врачи или фельдшеры, на ускоренных курсах не подготовишь. Это штучный товар, требующий времени и образования.

– Виктор Семёнович, я знаю, что есть учителя, которые ушли в речники или работают на заводах, например, точно на судоверфи. Их можно было бы вернуть. Но есть две проблемы. Это более высокие зарплаты на производстве, а самое главное, пайки. Если бы у нас была возможность учителей обеспечивать так же, как рабочих оборонных предприятий, уже было бы другое дело, – никаких конкретных предложений и готовых идей у меня не было.

Всё, что я говорил, это были мои рассуждения на вольную тему, размышления вслух. Любое стимулирование на местах сейчас невозможно, это прерогатива исключительно Москвы. Тут на месте конечно можно как-то организовать что-то разовое, как мы, например, однократно накормили черкасовскую бригаду и их детей. Но организовать им дополнительное постоянное питание мы не можем, банально нет ресурсов. Только через центр.

– Я попробую попросить всех в Сталинграде подать списки таких учителей, – задумчиво произнес Виктор Семёнович. – А там посмотрим, что можно будет сделать. Может, удастся что-то выбить в Москве. Но сейчас практически тупик, честно говоря.

Виктор Семёнович курил очень редко, и я никак не мог понять, в какие моменты его тянуло это сделать. Видимо, когда особенно нервничал или раздражался. Но вот сейчас он с явным раздражением отодвинул свою рабочую тетрадь, потянулся и спросил:

– У тебя махорка есть? – в его голосе слышалась усталость. – Хочется чего-нибудь позабористей, чем эти папиросы.

Я достал свой кисет и протянул его товарищу второму секретарю. Георгий Хабаров до попадания в эту реальность был заядлым курильщиком, а вот Сергей Михайлович курил очень мало. По молодости он был активным курильщиком, но после рождения дочери с этим делом начались проблемы. Девочке категорически не нравился запах табака, и пришлось делать выбор между привычкой и комфортом ребенка. В итоге курить он стал редко и исключительно на работе, где дочь не могла учуять запах.

В нынешней реальности в отношении курения я все больше становлюсь заслуженным строителем России и, скорее всего, курить скоро вообще брошу. Нормальных сигарет еще нигде нет, все без фильтра. От папирос часто возникал кашель, особенно по утрам, а от крепких сигарет или махорки даже рвота случалась, когда крошки табака попадали на губы. Бр-рр, неприятное ощущение, прямо скажу.

Но кисет и пачка папирос всегда были со мной. Кисет сам по себе был памятью о погибшем товарище, вещью почти священной. Содержимым кисета я частенько угощал кого-нибудь, как и папиросами. Этим делом сотрудников обкома и горкома снабжали хорошо, строго по нормам и без перебоев. Последнее время почти исключительно «Казбеком», самыми статусными советскими папиросами. По крайней мере, мне выдавали именно их.

Я сам за день выкуривал не больше пяти-шести папирос, а остальное у меня, как правило, «расстреливали» в течение дня разные люди. Тот же Михаил был заядлым курильщиком и, когда я доставал папиросу, всегда просил угостить. Отказывать товарищу не было причин.

Сейчас я составил компанию своему начальнику, но закурил, в отличие от него, «Казбек». Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своем. Виктору Семёновичу, похоже, перекур нужен был, чтобы успокоить свое раздражение и собраться с мыслями. А я тщетно пытался что-нибудь придумать по поводу учителей, но ничего дельного в голову не приходило.

– У меня только одна идея, – осторожно начал я, – но она на грани завиральства, честно признаюсь.

– Давай, выкладывай, – Виктор Семёнович внимательно посмотрел на меня. – Всё равно других вариантов нет.

– Если нам удастся наладить обмен с Закавказьем восстановленной техники на продовольствие, то возможно будет ввести небольшие дополнительные пайки и льготное питание в наших рабочих столовых. Для учителей, медиков и других нужных специалистов.

– Это ты, Егор, загнул, – покачал головой Виктор Семёнович. – Действительно завиральство. Для этого надо, чтобы обмены были постоянными, хотя бы до конца войны, вернее до массовой демобилизации. И объемы должны быть какие-то серьезные, чтобы хватило не на один раз.

– Так они и будут постоянными, – уверенно возразил я. – Немецкая техника долго жить у нас не будет. Всё-таки это уже б/у, использованное. А самое главное, она на бензине работает, а наш бензин ей не очень подходит по качеству. Поэтому или менять, или постоянно ремонтировать. А запчастей к этой технике нет, только если мы будем поставлять. А Кошелев, я уверен, производство запчастей наладит. Хотя бы из того металлолома, что будет разбираться. Того немецкого, что уже набили, на несколько лет работы точно хватит.

Виктор Семёнович сделал последнюю затяжку и с сожалением затушил самокрутку в пепельнице на столе.

– Ты ведь махорку не куришь, – констатировал он. – Отпиши мне свой табачок, я ведь, Егор, папиросами не накуриваюсь. Вот сейчас попробовал твою махорку и понял, чего мне не хватало.

– Виктор Семёнович, – удивленно протянул я. – Да без проблем, конечно.

– И откуда, скажи на милость, у тебя такой табачок? – с любопытством спросил Виктор Семёнович. – Он явно нетакой, что наши снабженцы выдают. Другой совсем, крепче и ароматнее.

– Табачком меня наши ребята комсомольцы балуют, – объяснил я. – У них несколько человек из одной деревни, там испокон веку табак выращивали какой-то особенный, местный сорт. Вот они своих ребят и балуют, с оказиями передают им посылки. Летчики с удовольствием это делают, им тоже этот самосад перепадает в благодарность.