Текст книги "Развод с привкусом перца (СИ)"

Автор книги: Арина Эстель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 5

Утро понедельника в «Монохроме» началось со звонкой, почти стерильной тишины. Летнее солнце, еще не успевшее превратиться в душный зной, мягко заливало зал, дробясь на тысячи искр в идеально натертом хрустале. Я шла мимо пустых столов, и каждый сухой стук моих шпилек по мрамору отдавался во мне коротким, победным импульсом.

Валентина Алексеевна вернулась. И здание, казалось, это почувствовало.

– Скатерти на третьем и пятом – заменить, залом по центру. Цветы в вазах освежить, лилии не должны ронять ни единой пылинки на шелк, – мой голос звучал ровно, без лишнего нажима, но официанты тут же включились в работу.

Это была моя территория. Моя идеально выстроенная крепость, где каждый бокал знал свое место.

Персонал двигался в ритме отлаженного механизма, но в воздухе вибрировало предвкушение. Все ждали явления «божества». Марк Борисович Брюсов не скрывал, каких колоссальных усилий и ресурсов ему стоило заполучить Громова в «Монохром». Ходили слухи, что ради этого союза Брюсов пошел на беспрецедентные условия, и теперь ресторан замер в ожидании шторма.

– Валя, ты сегодня сияешь, – Марк подошел ко мне, потирая руки. – Готова? Он уже там. Наводит свои порядки. Сказал, что если хоть одна тарелка будет с ворсинкой от полотенца – вышвырнет всю смену.

Я улыбнулась своей самой безупречной, профессиональной улыбкой.

– Марк Борисович, в моем зале ворсинок не бывает. Пойду представлюсь нашему гению.

Я глубоко вдохнула, поправила юбку-карандаш и толкнула тяжелую дверь, ведущую в святая святых – на кухню.

Контраст ударил по рецепторам мгновенно. После прохлады зала здесь царило пекло. Воздух был густым от аромата каленого масла, жгучего перца и чего-то животного, дикого. Звон стали о сталь напоминал грохот оружия перед боем.

– Резче! Соус не должен ждать рыбу, он должен ее предвкушать! – прогремел властный, пугающе знакомый бас.

Я замерла у входа. В центре этого сверкающего металлом хаоса стоял мужчина. На нем был белоснежный китель, туго застегнутый на все пуговицы, подчеркивающий разворот его невероятных плеч. Рукава были закатаны, обнажая мощные предплечья с той самой татуировкой волка, которая сегодня утром так близко была к моему лицу.

Мир вокруг меня на мгновение схлопнулся. Кровь в жилах застыла, а потом хлынула к лицу обжигающей волной.

Это был он. Мой сосед. Тот самый варвар в полотенце, который требовал, чтобы я «не отсвечивала».

– Ты?! – вырвалось у меня прежде, чем я успела включить «администратора».

Громов медленно обернулся. В его руках был тяжелый шефский нож, которым он только что виртуозно разделывал филе. Его взгляд – темный, маслянистый, наполненный первобытной энергией – прошил меня насквозь. Он не выглядел удивленным. Напротив, в углу его губ заиграла та самая едкая, собственническая усмешка.

– Принцесса? – он всадил нож в деревянную доску так, что эхо ушло под потолок. – Так вот где ты прячешь свои «аристократические» замашки.

Повара замерли. Владелец, зашедший следом за мной, растерянно переводил взгляд с меня на Илью.

– Вы... знакомы? – осторожно спросил Марк Борисович.

– Имеем сомнительное удовольствие делить ванную, Марк, – бросил Громов, не отрывая от меня глаз.

Он шагнул ко мне, сокращая расстояние до опасного. От него пахло жаром, чесноком и тем самым можжевеловым мылом. Его присутствие здесь было еще более подавляющим, чем в тесном коридоре сталинки. Белоснежный китель делал его похожим на жестокого ангела кулинарии.

– Валентина Алексеевна – наш лучший администратор, Илья, – поспешно вставил Марк, чувствуя, как между нами искрит воздух.

– Администратор? – Громов окинул меня медленным, раздевающим взглядом, от которого по моей спине пробежала судорожная дрожь. Его глаза остановились на моих губах, а потом снова вернулись к глазам. – Значит, ты здесь за старшую?

– Именно так… Илья Николаевич, – я сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – И я ожидаю от кухни безупречности. Личные разногласия останутся за порогом квартиры. Здесь – работа.

– Работа, – эхом отозвался он и вдруг резко подался вперед, шепча мне на самое ухо, так что его горячее дыхание обожгло кожу: – Тогда запомни первое правило, Валентина Алексеевна. На моей кухне – только мой закон. И если я захочу прижать тебя к этой стальной столешнице и проверить, так ли ты холодна, как пытаешься казаться, – я это сделаю. А теперь – вон из кухни. Ты мешаешь моим людям.

Он резко отстранился и прикрикнул на поваренка, который засмотрелся на нас:

– Макаров! Если ты еще раз передержишь гребешок, ты его сам будешь жрать в сыром виде! Пошел!

Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его было слышно сквозь музыку в зале. Гнев смешивался с унижением и... совершенно неуместным, диким возбуждением. Контраст между его властностью в кителе и утренним образом в полотенце выбивал почву из-под ног.

– Мы еще не закончили, – бросила я, разворачиваясь на каблуках.

– Мы еще даже не начинали, принцесса, – донеслось мне в спину под аккомпанемент шипения масла на сковородах.

Я вышла в зал, прижимая ладонь к горящей щеке. Воздух здесь казался ледяным, а шпильки – слишком тонкими. Вечер обещал быть не просто сложным. Он обещал стать войной, в которой победителем выйдет только один. И вкус этой войны уже явственно отдавал жгучим чили на моих губах.

Глава 6

Домой я возвращалась на негнущихся ногах. День в «Монохроме» выдался изматывающим: Громов гонял официантов так, словно они были новобранцами в штрафбате, а я только и успевала тушить пожары между залом и кухней.

В квартире пахло... божественно. Запах жареного мяса с тимьяном и сладковатый аромат карамелизированного лука просачивались сквозь щели в моей двери, выкручивая желудок от голода.

Я переоделась в домашние легинсы и свободную футболку, смыла «боевой раскрас» и, набравшись смелости, вышла на кухню.

Илья сидел у окна, за тем самым стальным столом. Перед ним стояла бутылка сухого вина и две тарелки. Он даже не обернулся, когда я вошла, но я кожей почувствовала, как он напрягся.

– Сядь, Сафонова. Ты весь день носилась по залу как заведенная кукла. От одного твоего вида у меня изжога, – бросил он, не оборачиваясь.

– Я не голодна, Громов, – соврала я, хотя рот мгновенно наполнился слюной.

– Не ври мне. Я чувствую голодную женщину за версту, – он обернулся, и в полумраке кухни его глаза блеснули чем-то опасным. – Ешь. Это утка с брусничным соусом. Если выброшу – оскорблю продукт. А я продукты люблю больше, чем людей.

Я медленно опустилась на стул напротив. Тарелка перед мной выглядела как произведение искусства. Контраст между этой высокой кухней и облупленными стенами коммуналки был сюрреалистичным.

– Зачем ты это делаешь? – я взяла вилку, чувствуя, как дрожат пальцы.

– Чтобы ты не упала в обморок прямо на гостя в вечернюю смену. Мне не нужны лишние проблемы с Левицким, – он отпил вина, наблюдая за мной поверх бокала. – Рассказывай. Как ты докатилась до жизни такой? Из золотой клетки – в этот склеп. Артур тебя совсем обобрал?

Я замерла с куском утки у рта. Горечь разлилась внутри, перебивая вкус соуса.

– Ты знаешь Артура?

– Весь город знает твоего бывшего. Любитель дешевых эффектов и дорогих декораций, – Громов подался вперед, опираясь локтями о стол. В тусклом свете его плечи казались еще шире. – Ты была лишь деталью интерьера в своем браке, Валя. Самой дорогой и изящной, но всего лишь украшением. Тебе самой не тошно столько лет было играть роль «идеальной спутницы»?

Его слова ударили наотмашь, вскрывая старую рану. Я резко отставила бокал, так что вино едва не плеснуло на стальную столешницу.

– Я не играла, Громов, – мой голос дрогнул, но взгляд остался твердым. – Я работала. Я в «Монохроме» с самого открытия. Пока Левицкий считал, что я просто занимаюсь ерундой, чтобы не скучать по бутикам, я выстраивала этот проект с нуля. Он никогда не воспринимал мою работу всерьез. Для него это было мелко, глупо, не статусно... «административная суета», как он выражался. А я там жила! Я знаю в этом ресторане каждую трещину на фарфоре и каждый характер в смене.

Илья лишь пренебрежительно фыркнул, подаваясь вперед. Его лицо оказалось в опасной близости от моего, и я почувствовала кожей исходящий от него жар – смесь специй и чистого мужского адреналина.

– Артур видел в тебе фасад, принцесса. Красивую обертку, которая вечером должна была сидеть рядом с ним на приемах. А я вижу профессионала, который чертовски устал доказывать свою значимость.

Он замолчал на секунду, его глаза потемнели, впитывая мое возмущение. Внезапно он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы, горячие и мозолистые от вечной работы с ножами, обожгли мою кожу. Ток прошел по руке, ударяя прямо в низ живота. Я хотела отдернуть руку, но пальцы словно налились свинцом.

– Кольца нет, а след остался, – прошептал он, медленно поглаживая большим пальцем мой безымянный палец.

Я замерла, глядя, как его темная кожа контрастирует с моей бледной. Там, где раньше было тяжелое золото, осталась ровная белая полоса – кожа, которая годами не видела солнца.

– Ты всё еще его чувствуешь, Сафонова, – его голос стал низким, вибрирующим где-то глубоко под моими ребрами. – Эту фантомную тяжесть. Ты ходишь так, словно оно всё еще на тебе. Сними его. Выкинь этот хлам из головы.

Он не просто смотрел на мой палец – он поглаживал его так медленно и интимно, что по моему телу пошла волна жара, осевшая внизу живота тягучим, томительным напряжением. Это было за гранью приличий. Это было вторжение.

– Почему ты вернулся? – тихо спросила я, пытаясь вернуть себе самообладание, хотя пальцы всё еще горели от его прикосновения. – Три года назад ты был на пике. Звезды, премии, очереди на месяц вперед. А потом – тишина. Где ты был, Громов?

Илья усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья – только сухая, осевшая на губах горечь прошлых лет. Он медленно откинулся на спинку шаткого стула, который под его весом жалобно скрипнул.

– В тени, Сафонова. В маленьком портовом ресторанчике на севере Франции, где меня никто не знал. Чистил рыбу, которую рыбаки приносили на рассвете, и жарил ее на чугунной сковороде без капли пафоса. Там отличная школа: если ты плохо приготовил улов, тебе не пишут гневный отзыв в соцсетях, а просто перестают приходить.

Я невольно подалась вперед, рассматривая его в тусклом свете лампы. Теперь его ремонт на этой кухне – холодная сталь, идеальный порядок, профессиональные ножи – обрел смысл. Он превратил эту старую коммуналку в свой личный полигон, где за последний год, судя по обжитости, довел свою технику до абсолюта.

– Сбежал от обожания к анонимности? – недоверчиво спросила я.

– Сбежал от фальши, Валя. От критиков, которые рассуждают о «нотках земли», не понимая вкуса продукта. И от таких, как твой Артур, которые покупают поваров для коллекции, как антикварную мебель. Но, кажется, прошлое решило меня догнать в виде одной строптивой блондинки с идеальным маникюром и стальным характером.

Он резко отпустил мою руку, словно обжегся, и залпом допил вино. Встал, возвышаясь надо мной, и оперся ладонями о край стола. Весь его облик сейчас дышал властностью человека, который точно знает, чего стоит.

– И запомни, Сафонова. В «Монохроме» я не потерплю фальши. Завтра открытие в восемь. Постарайся, чтобы твой зал соответствовал моей кухне. Опоздаешь хоть на минуту – и мне плевать, что у нас равные полномочия. Я найду способ заставить тебя чистить лук. Лично.

Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел, уступив место холодному азарту.

– Я работаю в этом ресторане больше трех лет, Громов. Я была здесь, когда ты еще «пропадал в аду». Так что прибереги свои команды для поварят. Зал будет безупречен не потому, что ты так сказал, а потому что это мой стандарт.

Я встала, медленно отодвинув стул, и добавила, понизив голос до шепота:

– А посуду помоешь сам. Это будет твоя плата за то, что я согласилась разделить с тобой стол.

Я вышла из кухни, чувствуя на своей спине его горящий, тяжелый взгляд. За дверью я прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Мы были равны по должности, но в этой квартире, в этом полумраке, правила игры диктовал не контракт, а что-то гораздо более древнее и опасное.

Глава 7

Лето за окнами «Монохрома» плавилось, превращаясь в густое марево, но внутри ресторана было еще жарче. Кондиционеры едва справлялись с раскаленным воздухом, который вырывался из кухни каждый раз, когда распахивались створчатые двери.

Первый сервис под руководством Громова напоминал не работу, а военную операцию. Я видела, как мои официанты, обычно вальяжные и уверенные, вылетают с раздачи с побледневшими лицами.

– Валентина Алексеевна, он ненормальный! – прошептал Рома, и я увидела, как поднос в его руках мелко дрожит. – Я только потянулся за тарелкой с уткой, а он как рявкнет... Сказал, что я «убил» блюдо, пока менял пепельницу на четвертом столике. Кричал на всю кухню: «Оно сдохло, Рома! Температура упала, соус заветрился! Вынеси это своей кошке, а не гостю!». И швырнул тарелку в мусорный бак...

Я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. Чистота и дисциплина в зале всегда были моей гордостью, но Громов превратил сервис в террор.

– Иди в зал, Рома. Я разберусь, – я поправила идеально сидящий жакет, расправила плечи и решительно толкнула тяжелую дверь.

Кухня встретила меня ревом пламени над сковородами и резким ароматом жженого розмарина. В центре этого ада царил Илья. Белоснежный китель уже промок на спине, верхняя пуговица была расстёгнута, обнажая напряжённую жилку на шее.

В этот момент к раздаче подошел Егор, протягивая руку к заказу.

– Стой! – голос Громова прозвучал как выстрел.

Он перехватил руку официанта прямо над тарелкой.

– Ты как ее берешь, идиот? – Илья ткнул пальцем в бортик фарфора. – Ты оставил свой отпечаток прямо у края соуса. Я не для того стерилизовал эту кухню и три часа вываривал бульон, чтобы ты оставлял здесь свои дактилоскопические следы! Это мое искусство, а не место преступления. Пошел вон, переделываем!

– Громов, хватит! – я шагнула к раздаче, упираясь ладонями в холодную сталь. – Ты парализуешь работу зала. Мы задерживаем подачу уже на десять минут! Мои люди – не роботы, они не могут двигаться со скоростью света.

Илья медленно обернулся. В его руке был длинный шефский нож, которым он виртуозно шинковал зелень. Он шагнул ко мне, сминая пространство. Его зрачки были расширены от адреналина, а от кожи исходил такой жар, что у меня перехватило дыхание.

– Твои люди, Сафонова, – это официанты, а не носильщики в порту, – прорычал он, склоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах острого перца и его собственного, мужского мускуса. – Блюдо «живет» ровно минуту после того, как я снял его с огня. Каждая секунда простоя на этой стойке – это плевок мне в лицо. Ты три года здесь работаешь, а не научила их элементарному?

Он внезапно схватил меня за запястье и притянул к металлической поверхности раздачи. Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Повара вокруг замерли, боясь даже вздохнуть.

– Посмотри на этот сибас, Валя, – прошептал он, и его голос, низкий и вибрирующий, прошил меня насквозь, отозвавшись тягучей сладостью внизу живота. – Видишь, как дрожит текстура? Через минуту она станет резиной. Ты хочешь кормить этим людей? Или ты здесь только для того, чтобы красиво ходить на своих двенадцатисантиметровых шпильках?

– Я здесь для того, чтобы этот ресторан приносил прибыль, а не убытки из-за твоих выброшенных в ведро деликатесов! – выдохнула я, глядя прямо в его темные, яростные глаза. – Отпусти. Ты переходишь границы.

– Границы здесь провожу я, – его взгляд скользнул по моим губам, и на мгновение мне показалось, что он сейчас их просто сомнет. – Ты вся вибрируешь от злости, принцесса. Или не от злости? Тебе нравится этот темп, признай это. Тебе нравится, когда всё по-настоящему, без фальшивых улыбок твоего бывшего.

Он резко отпустил мою руку и, подхватив новую тарелку, буквально вложил ее мне в ладони.

– Шестой столик. Лично. Покажи им, что такое сервис, который достоин моей кухни. Или признай, что ты просто красивая мебель.

Я не двинулась с места. Воздух между нами был настолько наэлектризован, что, казалось, поднеси спичку – и кухня взлетит на воздух.

– Перчатки, – произнесла я четко, глядя ему прямо в переносицу и требующе протягивая руку в сторону, не оборачиваясь к замершим поварам.

Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как шкварчит масло на чьей-то сковороде. Илья сузил глаза, в них промелькнула искра – то ли признания, то ли еще более острого вызова.

Через мгновение в руку легла пара белоснежного хлопка. Я быстро натянула их, чувствуя, как тальк холодит кожу, и перехватила обжигающий фарфор снизу, через салфетку-ручник. Пальцы горели – то ли от жара рыбы, то ли от того, что его кожа всё еще жгла мою там, где он меня держал.

Я приняла обжигающий фарфор. Чувствовала, как пальцы горят – то ли от жара сибаса, то ли от того, что его кожа всё еще жгла мою кожу там, где он меня держал.

– Мои руки не дрогнут, Громов, – я выпрямилась, возвращая себе маску ледяного, безупречного администратора. – И за мебель ты мне еще ответишь. Лично.

Я развернулась и поплыла в зал. Спина была прямой, как натянутая струна, а каждый шаг – манифестом. Я несла эту тарелку как священный грааль, кожей ощущая, как Илья смотрит мне вслед. Этот взгляд был тяжелым, обжигающим, он буквально впечатывался между лопаток.

Это была не просто подача блюда. Это была демонстрация силы. И я знала, что этот вечер в нашей общей квартире начнется не с тишины, а с разрядов тока, которые мы принесем на себе из этого ада.

Глава 8

Ночной город за окнами такси мазал огнями по стеклам, превращая улицу в бесконечный поток золотых и красных искр. Мы ехали порознь, но я кожей чувствовала его присутствие в этой ночи, словно мы были связаны невидимым тросом.

Когда я открыла дверь коммуналки, в коридоре было темно. Я сбросила шпильки, которые за двенадцать часов стали орудием пытки, и босиком, чувствуя кожей холодный старый паркет, побрела на кухню. Ноги гудели, а в голове всё еще стоял шум заказов и хриплый голос Громова.

Он уже был там.

Илья сидел у окна в расстёгнутой чёрной рубашке, рукава были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. На столе стояла початая бутылка ледяного белого вина и два бокала. В тусклом свете единственной лампы его силуэт казался высеченным из камня – резким, опасным и чертовски притягательным.

– Ты опоздала на семь минут, Сафонова, – не оборачиваясь, произнёс он.

Его голос в тишине пустой квартиры звучал ниже, чем в «Монохроме». Тягуче. Почти интимно.

– Я закрывала смену, Громов. Пока ты сбегал с кухни, я считала выручку, которую твой сибас помог нам сделать, – я подошла ближе, останавливаясь у края стола.

Я чувствовала, как от него всё ещё пахнет костром, специями и тем самым мужским ароматом, который сводил меня с ума весь день. Мой жакет был расстёгнут, шёлк блузки лип к коже, и я видела, как его взгляд медленно, почти осязаемо скользит по моей шее, задерживаясь на ложбинке между ключицами.

– Вино? – он придвинул ко мне бокал.

– Только если ты пообещаешь не анализировать его букет и температуру подачи, – я сделала глоток. Ледяная жидкость обожгла горло, смывая пыль этого безумного дня.

Илья встал. Медленно, по-хищному. Он сократил расстояние между нами, пока я не оказалась прижата к высокому стальному столу – тому самому, который он притащил сюда. Его руки легли на столешницу по обе стороны от моих бёдер, запирая меня в ловушку.

– Ты хорошо справилась с шестым столиком, Валя, – прошептал он, склоняясь к самому моему уху. Его горячее дыхание заставило меня вздрогнуть. – Твои руки всё-таки не дрогнули. Даже когда я смотрел тебе в спину.

– Ты смотрел? – я подняла голову, встречаясь с его темным, почти чёрным взглядом.

Внизу живота сладко потянуло, пульс застучал в висках тяжёлыми молотами.

– Я не мог оторваться, – его ладонь, горячая и шершавая, медленно поднялась вверх, касаясь моей щели, а затем скользнула к затылку, запуская пальцы в мои волосы. – Ты была чертовски красива в своей ярости. Профессиональная, холодная... И абсолютно невыносимая.

Он подался ещё ближе, так что я почувствовала жёсткую ткань его рубашки через свой шёлк. Напряжение между нами достигло того пика, когда воздуха в лёгких перестаёт хватать.

– Громов... – мой голос сорвался на шёпот.

– Что, Сафонова? Опять скажешь, что я нарушаю правила? – он чуть сильнее сжал мои волосы, заставляя запрокинуть голову и подставить ему беззащитную линию шеи. Его губы были в миллиметре от моих, я чувствовала их жар. – Мы перешли черту в ту самую секунду, когда я переступил порог этого ресторана и увидел, как ты на меня смотришь. С вызовом. Со страхом. С голодом.

Я не выдержала первая. Я подалась вперёд, впиваясь в его губы с той же жадностью, с которой мы спорили весь день.

Поцелуй был со вкусом ледяного вина и долгого, изматывающего ожидания. Это не было нежностью – это была капитуляция перед тем, что мы оба пытались отрицать двенадцать часов кряду. Его губы были жёсткими, требовательными; он буквально забирал мой вдох, заставляя меня плавиться в его руках.

Мои ладони взметнулись вверх, пальцы впились в его плечи, сминая дорогую ткань чёрной рубашки. Я чувствовала под ней перекатывающиеся мышцы, чувствовала, как он тяжело, рвано дышит, задыхаясь мной.

Илья вдруг подхватил меня под бёдра, легко, словно я ничего не весила, и рывком усадил на высокий кухонный стол из тёмного, массивного дуба. Я невольно вскрикнула, когда шершавая, тёплая поверхность дерева коснулась обнажённой кожи моих ног выше колена, где задралась узкая юбка-карандаш. Но в следующую секунду я забыла обо всём на свете. Его руки, широкие, мозолистые и пугающе горячие, скользнули под мой жакет, сминая шёлк блузки, и притянули меня к себе так плотно, что между нами не осталось даже атома воздуха.

– Ты пахнешь рестораном и моим личным безумием, – прорычал он мне в губы, спускаясь поцелуями к шее, прихватывая зубами чувствительную кожу, оставляя там невидимые, но жгучие отметины. – Я весь день хотел сделать это. Прямо там, на раздаче, чтобы все видели, как ты дрожишь, когда я рядом.

– Почему не сделал? – выдохнула я, выгибаясь в его руках, запуская пальцы в его жёсткие волосы, чувствуя, как внутри распускается тугой, жаркий узел.

– Потому что здесь нет свидетелей, Валя. Здесь я могу сорвать с тебя не только маску идеального администратора, – он на мгновение отстранился, глядя мне в глаза с такой первобытной страстью, что у меня потемнело в глазах. – Здесь только мы. И этот чёртов вкус победы.

Он снова накрыл мои губы, и в этом поцелуе было всё: и три года его молчания, и моя выжженная пустота после предательства мужа, и тот невозможный, искрящийся азарт, который мы подарили друг другу сегодня.

Я запустила руки под его рубашку, касаясь живого тепла его спины, ощущая кончиками пальцев каждый шрам и каждый рельеф мышц. Громов был не просто шефом. Он был стихией, которая разрушила мой аккуратный, выстроенный по линейке мир. И в этой тёмной кухне, под аккомпанемент ночного дождя за окном, я впервые за долгое время чувствовала себя не «красивой мебелью», а по-настоящему живой.

Я обхватила его талию ногами, сминая коленями дорогую ткань его брюк, и почувствовала, как Илья глухо зарычал мне в губы. Его ладони, широкие и горячие, собственнически сжали мои бёдра, прижимая меня к себе так плотно, что я кожей ощущала каждый удар его бешеного сердца.

– Хватит, – выдохнул он, на секунду отстранившись. Его зрачки затопили радужку, превратив глаза в два чёрных омута, в которых тонуло моё благоразумие. – Хватит этой кухни, Валя.

Он подхватил меня на руки так легко, словно я была невесомым облаком шёлка, а не взрослой женщиной со своим характером и багажом проблем. Я невольно обхватила его за шею, зарываясь пальцами в жёсткие волосы на затылке. Юбка окончательно задралась, открывая кружевной край чулок, но мне было плевать. Всё, что имело значение – это жар, исходящий от его тела, и уверенный, тяжёлый шаг, которым он нёс меня через тёмный коридор.

В его спальне пахло деревом и каким-то терпким, чисто мужским парфюмом. Он не стал зажигать свет. Лунный столб, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, разрезал комнату пополам, выхватывая край широкой кровати.

Илья опустил меня на прохладные простыни, но не отстранился ни на сантиметр. Он навис сверху, упираясь руками по обе стороны от моей головы, запирая меня в коконе своего тяжёлого, мужского присутствия. В лунном свете, заливающем комнату, его плечи казались огромными, а взгляд – пугающе сфокусированным.

– Весь этот чёртов день... – прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, провибрировал где-то у меня под рёбрами. – Весь день я смотрел, как ты выстраиваешь между нами стену из своих манер, шпилек и ледяных взглядов. Ты думала, что в «Монохроме» ты всё контролируешь, Сафонова?

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри всё плавится. Мои пальцы, всё ещё дрожащие от адреналина смены, впились в его предплечья, ощущая под кожей стальные мышцы.

– Ты сводишь меня с ума, Валя, – выдохнул он прямо мне в губы, и в этом признании было столько яростной правды, что у меня перехватило дыхание. – С той самой секунды на раздаче, когда ты потребовала перчатки... Я только и думал о том, как сорву с тебя этот идеальный шёлк.

Он перехватил мои ладони, прижимая их к подушке над моей головой. Его колено раздвинуло мои бёдра, сминая узкую юбку, и я невольно выгнулась навстречу этому напору.

– Так сорви, – мой шёпот прозвучал как вызов и капитуляция одновременно. – Покажи мне, на что ты способен, Громов.

Он усмехнулся – той самой хищной, собственнической усмешкой, от которой по коже пробежал электрический разряд. Его губы накрыли мои, но теперь в поцелуе не было борьбы – только чистый, концентрированный голод. Он пробовал меня на вкус так, словно я была его личным наркотиком, единственным рецептом, который он мечтал разгадать.

– Твой запах... – пробормотал он, спускаясь поцелуями к шее, прихватывая зубами нежную кожу у самого уха. – Он повсюду. В зале, на кухне, у меня под кожей.

Его рука медленно скользнула по моей ноге, вверх к кружевному краю чулка, дразняще касаясь обнажённой кожи. Каждый миллиметр, которого он касался, вспыхивал огнём. Я задыхалась от близости его тела, от этого невозможного сочетания его грубой силы и внезапной, почти болезненной нежности в том, как его пальцы очерчивали мой силуэт.

В эту ночь в «Монохроме» погасли огни, но здесь, в полумраке его спальни, разгорался пожар, который невозможно было потушить. Здесь не было должностей, не было прошлого и не было Левицкого. Были только горячие губы, тяжёлое дыхание и два человека, которые наконец-то нашли друг друга в этом безумном кулинарном аду.