Текст книги "Маленький принц и его Роза. Письма, 1930–1944"

Автор книги: Антуан де Сент-Экзюпери

Соавторы: Консуэло де Сент-Экзюпери
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я снова вожу самолет. Ничего не забыл. Скорее показалось занудством, немного посложнее велосипеда. Спортивные радости меня больше не греют. Таволга, я умираю от жажды и не нахожу, чем напиться. Где она, моя правда?

Жду с нетерпением первого боевого задания^[198]. Может, почувствую, что нужен.

Пока у меня одна радость: телеграмма, которая мне сказала, что ты немного думаешь обо мне^[199].

Девочка, девочка, только вы можете мне помочь, как никто другой в мире. Я прижимаю вас, мою драгоценность, к самому сердцу.

Ваш муж

АНТУАН

93. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, 24 апреля 1943 Пасхальное воскресенье, в час ночи ^[200] )

Мой муж, мой Тоннио, мой дорогой,

Мне так вас не хватает, без вас я такая маленькая, такая одинокая на пяти этажах нашего пустынного дома^[201]. Только собака носится по лестницам с костью в зубах, умоляя поиграть с ней.

Твой стол в библиотеке много чего говорит о твоем отъезде. Твой беспорядок на месте, я к нему не прикасалась, слишком слаба еще, чтобы наводить порядок. У меня жмет сердце, знаешь, да? Я уже на несколько часов поднимаюсь с кровати^[202]. Но чувствую себя защищенной только в постели. Думаю, что ты вот-вот вернешься, вот-вот войдешь в комнату, с минуты на минуту. Тогда я принимаю таблетку и засыпаю. Но с весной силы прибывают. Вчера Рушо^[203] пригласил меня поужинать в ресторан и с таким восхищением, с такой любовью говорил о тебе. Он любит тебя как человека. Ждет от тебя столько хорошего, так много замечательного от твоей будущей книги. Я сказала ему, как я тебя люблю, люблю на всю свою жизнь. И как это трудно: столько тревог, столько разлук. Он мне сказал: «Когда все кончится, когда вы умрете, добрый Господь вам скажет: Дитя Мое, вы видели в жизни небо и ад. Вы жили с Тоннио. Что я могу вам дать, мое Дитя? И вы ему тихо ответите: Тоннио. И так оно и будет. Аминь». Муж мой, заботьтесь о себе, не ударяйтесь в дверях (головой). Пишите мне. Дарите мне свет завтрашнего дня вашими письмами. С каждым днем мне все тяжелее твое молчание, твое отсутствие. Это тяжесть, она настоящая, я ее ношу. Я хочу нести ее с достоинством и изяществом. Помогите мне, говорите мне о том дне, когда я окажусь под защитой ваших рук, ничего не боясь, не боясь даже твоей любви. Я вас целую. Надеюсь, что мое письмо дойдет, потому что я прошу Господа, чтобы Он дал тебе его прочитать.

Твоя жена

КОНСУЭЛО

94. Антуан – Консуэло

(Алжир, конец апреля 1943)

Дорогая моя женушка, вот опять я с тобой рядышком. Только что виделся с Ла Розьером^[204], он уезжает. Попросил его позвонить тебе из Канады. Женушка моя, дорогая, хочу тебе сказать: до чего же я был счастлив в Нортпорте^[205]. Я понял это только сегодня. Там, наверное, был последний рай в моей жизни. Моя дорогая, милая женушка, вы разводили для меня огонь, подбрасывали поленья, и я мог впитывать тепло всем сердцем без горечи, упреков и сожалений. Огонь, согревающий мой дом. Моя милая, дорогая женушка, мне грустно, грустно, грустно. Я совсем один. Мне одиноко, одиноко, одиноко. Я еще никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Андре Рушо

Ты представить себе не можешь человеческую пустыню в этой стране. От встреч ни малейшей радости. Это встречи в зале ожидания. Встречи на вокзале. Вне жизни. Эгоизм, сплетни, политика. А мне так нужна культура, религия, любовь. Милая, дорогая женушка, может, вы сможете меня спасти?

Через три дня я буду на войне. Не знаю, успокоится ли там мое сердце? Какими будут мои товарищи? Быть может, тоже с загнившим от алжирской гнили сердцем? Мой злобный малыш, даже в вашем гневе находилась для меня жизнь. В выгребной яме Северной Африки я чувствую себя вне жизни. Каково тем, кто воюет? Может, им добавляет достоинства близость к смерти, мой птенчик? У меня онемела душа. Я пожертвовал всем и не получаю ничего. (Придурки вроде Бретона не понимают, что я отдал абсолютно все.) И не получил ничего. Пока не получил ничего. Может, мне нужно вернуться с фронта на продырявленном самолете, чтобы снова почувствовать себя собой.

Потому что вокруг меня – и это правда – все такое ветхое, и себя я еще никогда не чувствовал таким старым. Возможно, немного болен. (Конечно, в этом причина моей безнадежности.) По каким же причудливым тропам приходится брести внутри себя, пробиваясь к свету… Дорогая, я всегда и во всем искал только чистоты. И конечно, не раз обманывался. Дорогой мой, дорогой, я не хочу обмануться на этот раз.

Ненавижу Алжир. Возможно, потому, что совсем по-другому представлял, как буду воевать в пустыне. Но по-другому выбрать я не мог. Мой инстинкт, я на это еще надеюсь, подсказал мне правильно. Но знай, что здесь – невыносимое людское предместье. Зона. Блошиный рынок чувств. Вот уже три дня нет даже бомбардировок. Они придавали здешним людям хоть чуточку достоинства. Хотя бы на взгляд. Но сегодня к вечеру я устал до смерти, и все они кажутся мне убогими. Я пересох, Консуэло. Умираю от жажды. И не нахожу ничего, чем ее утолить.

И, конечно же, я тревожусь о тебе. Противным, мучительным беспокойством, которое сосет сердце. Я любил тебя гораздо больше, чем тебе казалось. Я люблю тебя больше, чем ты знаешь. Я всегда говорил с тобой на языке, который не достигал до твоего сердца. Может, ты любишь меня, но никогда, никогда, никогда ты не задумывалась о моей любви. Когда я бывал нежен, когда весь тянулся к тебе, переполненный лишь желанием позаботиться, ты ни разу не улыбнулась от радости. Никогда не одарила меня своей радостью. Я был лампой и ничего не освещал. Не видел, что от меня есть свет. Если я убегал, то из жажды найти в этом мире хоть что-то, что вернуло бы мне каплю отданного мной света. Когда я клал руку тебе на лоб, я не становился деревом, укрывавшим тебя своей тенью. Один только раз в Монреале утром^[206] ты вдруг произнесла совершенно неожиданно – помнишь? – «Фасолька…» Я переспросил: «Ты о чем?» Ты ответила: «Я с тобой. Я счастлива…» Я замолчал. Ты меня потрясла. Для меня случилось чудо. Цветок, за которым я так ухаживал, так заботился, которого так желал, подарил мне лучик света. Потом я ждал, что чудо повторится. Ждал. Я надеялся. Надеялся. И снова начал умирать от жажды. Деточка, Консуэло, тебе было так легко опьянять меня благодарностью. Если одно нелепое слово так опьянило. Девочка моя, было так легко говорить иногда: «Я счастлива…» Если бы я умел отдать тебе все-все! Какое горе приносит солнцу маленькая планета, которую оно никак, никак не может одарить хоть каплей света. И сейчас, если мне придется неведомо где умирать с пулей в животе, у меня не слишком большой запас воспоминаний, которые помогут мне засыпать. Только дурацким словом «фасолька» я буду баюкать себя до самой смерти.

Я ошибся. Ты еще один раз показала мне свою радость, это было в нескольких шагах от Лютеции, мы уже расстались, и я подарил тебе Кодак за восемьдесят шесть су. Детка Консуэло, глупая индюшка, жалкая скряга, в этот день я готов был подхватить тебя на руки и снова сделать единственной своей судьбой. Когда мы порой ужинали вместе в ресторане, надо было мне только сказать: «Как я счастлива…» Я бы не устоял перед искушением твоего счастья.

Любовь моя, мне было так необходимо светящееся окно.

Мне так необходимо светящееся окно сейчас.

Ты знаешь, светящиеся червячки – дамы, и у них есть мужья с крылышками. Мужья возвращаются из долгих странствий к ним под ели, потому что они светятся. И если вы мне скажете: «Я была счастлива…», мне, может быть, удастся вернуться.

АНТУАН

95. Антуан – Консуэло

(Алжир, май 1943)

Птенчик, заглянул пожелать вам доброго вечера. Птенчик, я снова ушел от пустых, бесполезных разговоров. Птенчик, дорогой, я снова ушел от людей, которые ненавидят других людей. Птенчик, дорогой, я не могу больше этого выносить, больше не могу. Птенчик с взъерошенными перышками, будь мне садом, будь родником. Птенчик, мой дорогой, мне необходимо беречь кого-то, иначе я буду легким-легким, до того легким, что улечу одной прекрасной ночью, сам того не заметив… Птенчик-малыш, не превращай меня в самолет без посадки. Нужно, чтобы я стремился вернуться.

Я вижу с земли, что меня ждет ночью в полете: светящиеся пули (все самолеты, которые прилетали, были сбиты). Ты видишь, как взлетает сотня тысяч пчел, удивительное зрелище, лучше любого фейерверка.

Птенчик, малыш, я в глубочайшей безнадежности. А это плохо, очень плохо. Расти для меня трех кроликов в мирном доме, под мирными деревьями. Птенчик, малыш, я больше не знаю, где же люди. Все, кто здесь, вовсе не они. Здесь политики, болтуны, борцы. Птенчик, я усомнился в людях. Поэтому мне очень нужны рассказы про кроликов, про черные пятна на их мордочках и еще о том, как пахнет листва. Птенчик, малыш, мне так хочется любить запах деревьев возле моего дома, без него мне некуда будет вернуться. Птенчик, малыш, смастерите для меня ловушку, куда бы мне очень хотелось попасть. Поместите в нее трех кроликов, деревья, детку Консуэло, которая умеет залечивать раны, детку Консуэло, которая прилежно шьет, склонившись над белым батистом. И, может, еще цветок в стакане воды. Можешь положить сигареты, кофе с молоком, тартинку с маслом. Но! Птенчик, малыш, не надо ничего из того, что я ненавижу. Я стал так уязвим. Не из-за пуль. Потому что с трудом вижу себя на этой планете. Так что, если ты не зажжешь на своем окне маленькой лампы, спокойной и доброй, боюсь, что в военной ночи я не смогу найти обратной дороги.

Знаешь, Франция напротив меня – в двух с половиной часах полета. И я чувствую себя таким виноватым, что не делю с ней беду. Я чувствую себя потерянным, потому что отсечен от корня. Мне нужно отдавать. Нужно быть вместе с ней хотя бы там, где она воюет. Отдать всего себя. Ты хорошо меня знаешь. Мне не знать покоя без работы на войне. Мне необходимо окунуть свое сердце в звездный океан, на который в эти дни я смотрю с земли. Вокруг слишком шумно, на самолете легче. Ничего не слышно. Есть только звезды.

Любимый птенчик, поберегите немного того, кто бережет вас.

АНТУАН

96. Консуэло – Антуану

(Телеграмма)

(Нью-Йорк, 10 мая 1943 ^[207] )

[…] ORD 159/ P VIA WL NEWYORK 33 10 V

ПОПРАВИЛАСЬ^[208] СЛАБА ИЗ-ЗА ТВОЕГО ОТСУТСТВИЯ НАДЕЮСЬ НЕБО БУДЕТ ТЕБЯ ХРАНИТЬ ВСЮ ЖИЗНЬ ЖДУ НОВОСТЕЙ ЦЕЛУЮ НЕЖНО КОНСУЭЛО ДЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

97. Антуан – Консуэло

(Ужда (Марокко) приблизительно 15 июня 1943 ^[209] )

Дорогой мой, моя Консуэло, моя женушка,

Как же мне тоскливо без тебя! Как мне грустно! Живу в дощатом бараке, комната на троих^[210]: работать нет возможности. Вот уже три недели не видел ни города, ни домов. Только песок с мелкими камнями, непохожий на настоящую пустыню. Скорее пригород, нищий и печальный.

Не могу тебе сказать, где я, любимая. Летаю на одноместном истребителе, который делает семьсот километров в час! Я слишком стар для таких игрушек, но приложу все силы, чтобы продержаться как можно дольше. Я упорный, храбрый. (Хотя тут, на днях, испугался, но эту историю я тебе не расскажу.)

Знаешь, мы – мы занимаемся войной, потому что наши самолеты летают очень далеко. Оружие на них заменено на фотографические аппараты. Ох, дорогой мой птенчик, у тебя муж контрабандист, и, скажу даже больше, старейшина контрабандистов. (Тот, что летает на таких же самолетах и идет вслед за мной, лет на семь моложе меня…) Эх, малыш, вспоминаю нью-йоркскую брань, клевету Андре Бретона^[211], всю эту грязь. Но я все-таки верю, что отдал все. Мне ничего не осталось! Я чувствую, я беден, беден, беден до смерти. Но перед смертью мне хотелось бы повидать тебя, моя Консуэло, моя таволга. Так что вернусь.

Не знаю, доходят ли до тебя мои письма. Ничего не знаю. Не знаю о тебе, мой благословенный огонек. О, Консуэло, будьте благоразумны, расцветайте к моему возвращению. И понемножку молитесь за своего мужа-контрабандиста. Много, очень много огорчительного. Много о чем не могу говорить.

Напишу вам все-таки свой военный адрес:

КАПИТАНУ ДЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

3RD ФОТОГРУППА APO 520

[ЗАЧЕРКНУТО: US ARMY]

c/o Postmaster Newyork City New York

Но, дорогой мой птенчик, пишите и на адрес Пелисье, вот он:

Доктору Жоржу Пелисье

17, ул. Данфер-Рошеро

Алжир

Консуэло, благодарю, благодарю от всего сердца за твои старания быть мне товарищем. Я сегодня на войне, я затерялся на огромной планете, у меня одно утешение, одна звезда – свет вашего дома. Птенчик, храните его в чистоте.

«Знаешь, о чем я больше всего сожалею, Консуэло? Что не вам посвятил “Маленького принца”» Антуан – Консуэло. (Ужда, около 15 июня 1943)

Консуэло, благодарю от всего сердца, что вы мне жена. Если меня ранят, есть кому за мной ухаживать. Если убьют, мне есть кого ждать в вечности. Если вернусь, мне есть к кому возвращаться.

Консуэло, все наши ссоры, наши разногласия умерли. Я весь благодарное песнопение.

Три недели тому назад был проездом в Алжире и виделся с Жидом^[212]. Сказал ему, что с Нелли все кончено, что я люблю тебя. Показал ему твое письмо^[213]. Он сказал: «Необыкновенно трогательно». (Это единственное письмо, которое я от тебя получил.) «Вы были правы, будучи против Нелли и против Ивонны^[214]…» Знаешь, о чем я больше всего сожалею, Консуэло? Что не вам посвятил «Маленького принца».

Скажите, дорогая, его полюбили? Скажите, дорогая, вышла ли книжка у Кольера^[215]? А у Брентано^[216]? И что говорят? Я не знаю ничего, ничего, ничегошеньки.

Дорогая, хочу рассказать вам давний сон, он приснился мне, когда мы жили в разводе.

Мы стоим с вами на равнине. Вокруг мертвая земля. Мертвые деревья. Нет запаха, нет вкуса.

Здесь явная ошибка в подписи: повтор сожаления по поводу посвящения «Маленького принца». Но это конец письма. И можно выбрать:

«Ты была солью земли, Консуэло». Антуан – Консуэло. (Ужда, около 15 июня 1943)

И вдруг, хотя на взгляд ничего не изменилось, изменилось все. Ожила земля, ожили деревья. Все обрело вкус, все запахло, так мощно, сильно, для меня даже слишком. Слишком быстро мне вернули жизнь.

Я понимал, в чем дело. Я сказал: «Консуэло воскресла. Консуэло здесь». Ты была солью земли, Консуэло.

Ты пробудила во мне любовь ко всему вокруг просто потому, что вернулась. Консуэло, тогда я понял, что полюбил вас навек.

Консуэло, дорогая, станьте моей защитницей. Укройте плащом вашей любви.

Ваш муж

АНТУАН

98. Консуэло – Антуану^[217]

(Вашингтон, июнь 1943)

Муж, мой милый муж, мои часы с песком пустыни, вы моя жизнь. Дышу, иду к вам с корзинкой, полной всего, что ты любишь, а еще с луной-чародейкой, пусть служит тебе зеркалом, чтобы ты знал: какой ты чудесный. И тогда ты поверишь, что закатов будет много-много, и наступающие часы будут сладки твоему сердцу. Если бы ты был рядом со мной, я порадовала бы тебя музыкой кофейной мельницы и никуда бы не спешила. Хочешь так, да?

Удивительное везенье, один друг Понтона д’Амекура^[218] доставит тебе это письмо, если ангелы, помощники жен, захотят, чтобы я тебе повторила свою, полную любви, молитву.

Дорогой мой, прошу тебя говорить побольше со звездами и песчинками, они верные друзья моего Тоннио.

Ты не один. Сколько барышень-звезд танцуют и гладят тебя по оставшимся волоскам. Я знаю это. И когда ты вернешься, ты будешь богаче их любовью. Ты напишешь «Маленькую принцессу песков», это говорят линии твоей правой ладони. И обеими руками ты протянешь мне ее в подарок, чтобы я больше не твердила: «Если бы он посвятил мне «Маленького принца», если бы он повез меня в Вашингтон…» Дорогой, ты повезешь меня туда, куда ни один муж не возил свою жену.

Я получила твое первое письмо и живу теперь окутанная целебной нежностью. Я сейчас в Вашингтоне, чтобы получить разрешение вернуться в Мексику. Гурвичи^[219] хотят поехать вместе со мной в августе на три недели в Мексику, если получится.

Я крепко обняла тебя и не отпускаю ни на секунду. Здешние зеленые летние деревья почтительно тебе кланяются.

У меня пятнадцать минут, чтобы написать тебе письмо. Ты получил мои другие письма?

Со всеми моими поцелуями.

У меня маленькая миленькая квартирка на год: 2, Бикман-плейс^[220]. Нью-Йорк Сити.

99. Антуан – Консуэло

(Ужда (Марокко) примерно 15 июня 1943 ^[221] )

Консуэло, деточка моя дорогая, моя любимая, Консуэло, мой певучий родник, Консуэло, мой сад и моя прерия, мне грустно до невыносимости. Столько, столько любви прилило к сердцу.

Понимаешь, моя Таволга, я был в разлуке с тобой три долгих года. Это было похоже на изгнание. Я прекрасно знал, что люблю тебя и никого больше в мире не люблю. Деточка, я слеплен из того же теста, что и ты, и не умею менять дома. Консуэло, Консуэло, я не мог представить своего дома без тебя, старости без тебя, зимнего вечера без тебя. Консуэло, благодарю вас всем своим существом, сердцем, костным мозгом за то, что вы так крепко держитесь за меня, вцепились, как маленький упрямый краб. О, Консуэло, без вас у меня не будет старости. Потерять вас – значит умереть. Консуэло, вы спасли меня, отказавшись со мной расстаться.

Конечно, абрикосик, вы мне делали больно. И часто очень сильно. Но как прочно это забыто. Я помню только ту боль, которую причинил вам я. О ваших слезах, Консуэло. О ваших одиноких ночах, Консуэло. О вашем ожидании, Консуэло. Консуэло, на этом свете я люблю только вас и благодарю вас за то, что вы знали, что я вас люблю.

Консуэло, вы нужны мне седая, возле меня, чтобы умереть. Консуэло моей вечности. Консуэло, которую дал мне Господь, потому что мы муж и жена. Консуэло, единая плоть, Консуэло, без которой я теперь не могу обходиться в своих снах. Консуэло, я был капитаном твоего сна. И теперь, когда я состарился, я знаю, что не было в моей жизни лучших странствий, чем ночной путь вдвоем к божьему подарку – утру. Детеныш моих слез, долгих ожиданий и наших пробуждений тоже, – и ночей в твоих объятьях, словно в глубинах морской зыби, неизменной навек, где мне открывалась такая подлинность истины, что теперь, когда я во сне один, я зову на помощь.

Я состарился, осиротел, у меня нет любимой сестры, нет детей, мне не хватает вас в стольких обличьях этого мира. Я боюсь за вас, боюсь за себя, боюсь звезд, ночи, моря, революций, войн, забвения, предпочитаю умереть, умереть мгновенно, чем не знать, где вас искать. Я слишком стар, чтобы бегать, слишком стар, чтобы вечером ждать, слишком стар, чтобы ловить у окна малейшие шумы улицы, когда вы запаздываете, слишком стар, чтобы вас, пускай всего лишь на час, потерять среди миллионов и миллионов жителей этой поганой планеты, где я – ожидая – настолько несчастен.

Мне немедленно необходим рай, где было бы все надежно. Где было бы все неизменно навек. Где ваш голос оставался бы ровным, где он больше не грозил бы измениться. Где вы больше не были бы рассеянной, спешащей, смущенной. Золотая моя жатва, мне очень, мне до крайности необходимо, чтобы я был сложен в ригу возле вас, когда буду возвращен в дом. Хватит с меня, любимая, дождей на улице, множества толп, множества мужчин и множества женщин, я хочу быть собой, быть с тобой и, наконец, отдохнуть.

Я живу в лагере в дощатом бараке. Спим втроем в одной комнате. У меня нет норы, нет убежища хотя бы на час. Палит жара, медленно разгуливают песчаные смерчи, похожие на тяжелые башни. От слепящего солнца у меня болят глаза. Полет меня изнуряет, уже не по возрасту. Я устало тащусь на буксире огромной толпы великого исхода, и все мои старые раны болят сильнее, чем когда-либо. Таволга моя, кто догадается об этом, если не вы, чтобы меня немного пожалеть? Деточка моя, как бы мне хотелось подойти к тебе. Ты бы меня узнала и сняла грациозно кувшин с плеча, чтобы меня напоить. Консуэло, я тебя жажду.

Даже час еды для нас не оазис. Выстраиваемся с котелками в очередь перед американскими бадьями. Повар-американец отмеряет тебе твою порцию мяса, конфитюра, овощей – все разом, и ты садишься, скрестив ноги, все это жуешь, ни тебе стола, ни застолья с песнями, ни ритуала вина, хлеба, кофе. Я муравей среди муравьев, насекомое среди насекомых, мне ничего не услышать, нечего рассказать. Я тоскую по родине, она в тебе.

Три дня тому назад я мог убиться. Познакомился с очень редкой штукой во время полета, несмотря на весь мой опыт, такого еще не испытывал. (Рассказать тебе не могу.) В общем, смотрел на землю, в которой предстояло устроить себе дыру. Не чувствовал ни страха, ни сожаления. Подумал: на свидание я приду первым. Буду терпеливым, буду ждать тебя в вечности и навек. Консуэло, я не могу уже ни сомневаться, ни бояться. Мне как будто сто тысяч лет, и мне нужен только покой. Мне нужна ты. Консуэло моих седых волос, пусть снег лет укрывает нас вместе, и мои седые волосы сплетаются с твоими, такими же седыми. Ты научила меня совместному сну, ты знаешь об этом? Теперь меня нужно научить стареть. Кто знает, может, и это чудесно?

Консуэло, Консуэло, я кричу тихо-тихо. Мне нужно, чтобы меня утешили. Научили. Вели за руку, Консуэло. Для тебя я малый несчастливый ребенок.

АНТУАН

Пиши в Алжир, дойдет скорее, мой адрес меняется так быстро.

Доктору Жоржу Пелисье

17, ул. Данфер-Рошеро

Алжир Северная Африка

100. Консуэло – Антуану^[222]

(Вашингтон, июнь 1943)

Мой волшебный краб,

Мне выпал счастливый случай, один из тысячи, отправить вам свое письмо. Через час я еду в Нью-Йорк, пошлю это письмо Понтону^[223], а он передаст его своему приятелю, который отправит вам! Каждый раз, когда я вам пишу, я думаю: это письмо дойдет. Но я, по крайней мере, говорю с тобой, пусть ты меня не слышишь (как всегда). О, сердечко (сердечко Мадам), как оно мало! Мой дорогой, мне хотелось бы стать ручейком среди ваших песков, чтобы освежать вас. Для меня существуете только вы. Хочу, чтобы вы были целы, горды, полны сил. Знаешь, Папусь, Рушо (Андре) сказал мне: «Говорю вам совершенно серьезно, его «Каид»^[224] лучшее, что я когда-либо читал, это пища завтрашнего дня!» И он говорит это всем своим друзьям. Он повторяет мне: «Он вернется, он обязательно к вам вернется. Разве сможет он где-то быстро вырастить другую Консуэло, а эта уже посажена, ухожена, подстрижена. Он непременно вернется собирать жатву».

В Вашингтоне дикая жара. Пока не знаю, где буду купаться летом. Может быть, только на Бикман Плейс, в ванне. Когда я уезжала из дома с Ганнибалом^[225], мне было грустно, дождь, такси! Прощание с Ружмоном и маленькой Пеггин Гуггенхайм^[226] (падчерицей Макса Эрнста). Я переехала в отель Наварро^[227]. Но две комнаты в отеле, несмотря на оживленный район Центрального парка, были тюрьмой после дома на Бикман. Тебе он не нравился, потому что мы приехали из Нортпорта^[228]. Но я, как птенчик, искала, искала и нашла гнездышко на реке, где устрою для тебя комнату с твоими костюмами и старыми ботинками. Я наняла квартиру без мебели, но на восемнадцатом этаже, очень светлую, с кухней больше гостиной. Огорчение у меня одно: я не могу сразу же в ней приготовить для тебя еду. Я навестила семейство Вертес^[229], попросила научить меня правильно жарить утку и еще взять меня с собой летом в Нортпорт. Может быть, что-то выйдет и не обойдется мне слишком дорого. Есть еще план поехать в Мексику (на август месяц), но я не поеду, если не получу все бумаги (разрешение вернуться в Соединенные Штаты). К тому же (Демоне) слишком грустный. Доктор часто прогуливается с другими красавицами. Я оставляю на Бикман Плейс, 2 ключ для тебя, мой адрес в Мексике будет El Consulado del Salvador. Если вдруг чудом ты позвонишь, на поезде, на самолете прилечу. Но я знаю прекрасно, мой птенчик, что ты слишком занят у себя в песках. Тебе необходимо было действие, активное участие! Из-за твоего отъезда у меня несколько дней были температура и бред. Мне так тяжело было бы видеть лица чужих людей в минуту нашего расставания. Если бы это я была доблестным воином и прощалась бы с тобой перед всем двором перед долгой разлукой, тебе тоже было бы не до смеха. Говорю об этом, чтобы извиниться за огорчение последних минут. Но теперь мне уже лучше.

Солнце помогает, твое письмо тоже, и, мой взрослый муж, знай, что в бескрайнем небе есть прекрасная волшебная звезда, которая бережет Тебя. Знай, что это мое сердце. Я хотела бы столько тебе рассказать, но скоро уже шесть часов. Скоро отойдет поезд, и это письмо отправится к Понтону, если месье, который повезет его, приедет к нам.

Трудись, дорогой, рисуй, если не получается писать, и присылай мне с друзьями длинные письма.

Бесконечно благодарю тебя за твое первое, я его ем, я танцую с ним, я горда, я богата, я вознесена до самых небес. В моем поцелуе тоже благодарность.

Ваша

КОНСУЭЛОЧКА

101. Консуэло – Антуану^[230]

(Вашингтон, июнь 1943)

Маленькое письмецо, чтобы сообщить тебе: «Маленького принца» очень, очень хорошо приняли, Брентано еще нет, но мне сказали, что будет на этой неделе. Кольер уже. Друзья и публика – все растроганы^[231].

А твой Главный Роман?

Ты его начнешь?

Мой Тоннио, если понемножку писать, это тебе поможет, Папусь, и камни будут не такими серыми.

А что, если сможешь?

Хочешь, приеду к тебе солдатиком и буду готовить для тебя еду в твоем бараке? Только если меня примут, мой дорогой. Не оставляй меня потом одну среди жителей Северной Африки! Я могу пережить большие разочарования, но мелкие меня убивают.

Мне скоро на поезд, я в Вашингтоне проездом на сутки. Мне кажется, что я повидалась с тысячью друзей. Я возвращаюсь в Нортпорт^[232], но каждую неделю буду брать почту на Бикман Плейс, 2. Пиши всегда туда. И будь поосторожнее с печенью, головой и ногами, не расчесывай их, чтобы хорошо ходили. Протирай розовой водой. Когда вернешься, мы с псом Ганнибалом расцелуем тебя повсюду.

Дорогой мой, боюсь, что мои письма до тебя не доходят.

ТВОЯ КОНСУЭЛОЧКА

Автограф Консуэло «Маленького принца» очень, очень хорошо приняли» Консуэло – Антуану (Вашингтон, июнь 1943)

102. Консуэло – Антуану

(июнь 1943)

(фрагмент письма, листок 5)

Большое утешение в моем одиночестве ваше первое большое письмо, где ты мне говоришь с такой нежностью, что жалеешь, что не посвятил мне «Маленького принца», тогда бы я была в твоем луче, и он защищал бы меня. Я поверила, что ты написал мне правду, плакала от избытка чувств, я так боялась, что изгнана из твоего сердца…

Посылаю это письмо, возможно, самолетом. Крепко-крепко обнимаю вас, мой дорогой. Никогда больше не оставляйте меня где-то позади, я так страдаю, если не мчусь с вами, я чувствую только тебя, люблю только тебя.

КОНСУЭЛО

103. Консуэло – Антуану

(июнь 1943)

Тоннио,

Я получила два ваших письма. Я уже написала вам тысячу… Я не решаюсь их отослать. Получите ли вы их когда-нибудь?

Где вы, мой дорогой?

В моем сердце, да, навсегда.

Ваша жена

КОНСУЭЛО

104. Консуэло – Антуану

(июнь 1943)

Папусь,

Вы не получите моего листка, но я отправляю его как крик, кричу изо всех сил, от всего сердца. Услышьте, мой дорогой – спасибо за ваши два последних письма!

Я так боюсь, что плохо их поняла, мой дорогой, но даже если плохо поняла*, когда вы говорите, что никогда больше меня не покинете, что у нас будет ферма, что ты напишешь свою книгу! Услышьте меня, мой Тоннио, моя любовь, спасибо, что вы живы, спасибо Всемогущему Господу!

Я написала вам целых десять страниц. Я не понимаю, куда вам писать, потому что вы не получаете моих писем. Что же делать? Я пошлю это письмо в Оран, вдруг на этот раз почта будет в порядке, мой взрослый муж. Может быть, она принесет вам то, что я посылаю вам неустанно, что не устаю повторять вам

Во имя жизни –

А моя жизнь так мала,

Так коротка,

Что я не хочу больше

Растрачивать время, которое принадлежит вам –

Я посылаю вам добро, посылаю благо. Никогда больше я не сделаю вам больно, мой любимый.

*Дорогой, когда я написала, что «плохо поняла», я хочу сказать: а вдруг это не обо мне? Это как будто мечта, сон, который снился мне, но когда-то давным-давно. Я благодарю небо за все, что оно пожелает нам даровать. В первую очередь, за твое здоровье, за твою жизнь. За твою прежде, чем за мою.

Ваша жена

КОНСУЭЛО

105. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, июнь 1943)

Тоннио дорогой,

Не знаю, как сделать так, чтобы ты получал все мои письма! Пожалуйста, посоветуй. Я все время пишу тебе через нью-йоркскую «Почту Мастер», но не понимаю, получаешь ты их или нет. Но знайте, дорогой (птенец в невидимых перьях), что я не прерываю долгого нежного разговора с тобой!

Сегодня я обедала с (Саннореном), другом Рушо. Ему очень понравилась твоя последняя книжка^[233]. Ты ее получил? Расскажи хоть немного о своей жизни, иссыхаю без твоих новостей. Какое долгое ожидание! Я потеряна без тебя. Возвращайся, мой супруг, я приготовлю вам пуховую постель и пуховую жену.

Ваша

КОНСУЭЛО

106. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, июнь 1943)

Мой малыш, любовь моя,

В Нью-Йорке удушающее лето. Мои легкие этого не любят, вернулась астма, и по вечерам я жгу волшебный порошок себе в помощь. Не знаю, доходят ли до тебя мои письма, интересуют ли мои новости. Я получила от тебя письмо, которое мне поможет жить всю войну. Господи, как трудно без тебя, ты все наделяешь красками, добротой и достоинствами, даже «Бекеров» и всяких там «Элен»^[234] (sic!). Ты басовый ключ, все остальное выстраивается за тобой. И когда ты ошибаешься, все танцуют неправильно.

Я только начала писать тебе письмо, как мне позвонили и сказали, что есть оказия – молодой человек его отвезет. Бегу вместе с Ле Руа^[235] отнести эти глупые строчки, но они скажут тебе, что я все время рядом с тобой, и я на тебя надеюсь.

Завтра я напишу тебе еще.

Твоя Консуэлочка очень нежна, очень тиха, очень сумасбродка, очень твоя жена. Я была в больнице, навещала Рушо (…). Его лечит доктор Хартман. Он говорил о тебе с такой любовью, с таким уважением, что я так бы и задушила его поцелуями из благодарности. Его сын уезжает вместе с Жиро, а три его девочки и он сам, может быть, навестят меня в Нортпорте. У меня там дом на июль месяц. Только там я могу хоть немного почувствовать тебя.

Не забывай меня. Я сняла маленькую квартирку на год, Бикман Плейс, 2. Целую тебя, мой бегучий краб, яркость моего завтра, мой дорогой.

КОНСУЭЛО

107. Консуэло – Антуану

(Вашингтон, июль 1943)

Тоннио,

У меня нет очков, чтобы тебе писать, но я надеюсь, ты разберешь. Может быть, благодаря мадам Фенар^[236], ты получишь это письмо, она отдаст его адъютанту генерала Жиро^[237].

Мое сокровище, мое чудесное перо золотого времени года, осени, оно покачивается вдали от меня, а потом возвращается, как море возвращается к своим пляжам и целует их. Мой Тоннио, возвращайтесь ко мне, и вы встретите маленькую принцессу, которая ждет вас в моем сердце. Вы будете единственным, умеющим устраивать для нее торжественные приемы, и трон, с которого она никогда не упадет, вокруг нее столько угроз… толчков… до самых звезд, где баюкает ее забвение.