Текст книги "Маленький принц и его Роза. Письма, 1930–1944"

Автор книги: Антуан де Сент-Экзюпери

Соавторы: Консуэло де Сент-Экзюпери
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

52. Антуан – Консуэло

(Санта Моника (Калифорния) 28 сентября 1941 ^[129] )

КЛЕН – ПЕРЕПРАВЛЕНА ИЗ МАРСЕЛЯ PCV 4, 85

NLT RP 8,52–ЭКЗЮПЕРИ У ПОЦЦОДИБОРГО

НИЦЦА, Б-Р В. ГЮГО, 40

6214 САНТАМОНИКА КАЛИФ 237 41 28 19 SH

ОТПРАВИЛ СТО ДОЛЛАРОВ БОЛЬШЕ НЕВОЗМОЖНО ТЧК ЕСЛИ ПОЛУЧИЛА ПОРТУГАЛЬСКУЮ^[130] ВИЗУ ПОЕЗЖАЙ ЛИССАБОН ПО ПРИЕЗДЕ ПОЛУЧИШЬ ДЕНЬГИ ПО АДРЕСУ АМЕРИКЕНЭКСПРЕСС ТЧК ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧИШЬ СРОЧНО ТЕЛЕГРАФИРУЙ НЬЮ-ЙОРК С НЕЖНОСТЬЮ АНТУАН

53. Антуан – Консуэло

(Телеграмма)

(Нью-Йорк, ноябрь 1941)

CLM NLT СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ В ДОМЕ ПОЦЦОДИБОРГО

Б-Р ВИКТОРГЮГО, 40 НИЦЦА М-МЕ

ВСЕ ГОТОВО ЖДИ АДМИНИСТРАТИВНОГО РЕШЕНИЯ ОНО ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ НО ЕГО НЕВОЗМОЖНО УСКОРИТЬ ТЧК ДЕНЬГИ НА ПУТЕШЕСТВИЕ РАЗБЛОКИРОВАНЫ^[131] ПОЛОЖЕНЫ В БАНК ТЧК УМОЛЯЮ МУЖЕСТВО И ПОЛНОЕ ДОВЕРИЕ ВАШ МУЖ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

54. Консуэло – Антуану

(Каблограмма)

(Лиссабон, 6 декабря 1941 ^[132] )

СЕНТЭКЗЮПЕРИ

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРК 240

СОУТ НЬЮЙОРК

ВЪЕЗЖАЯ ПОДВЕРНУЛА НОГУ УЖЕ ЗДОРОВА ЕДВА ВЕРЮ ТЕБЯ УСЛЫШАТЬ. МОЙ ТЕЛЕФОН 48 101 НЕ РАЗОРЯЙСЯ МОЯ ВОЛШЕБНАЯ ЛОШАДКА РАЗМЕСТИ ГДЕ ПОЖЕЛАЕШЬ НО БУДЬ ВСЕГДА МОИМ РЫЦАРЕМ МАГОМ. ВАШ ХРОМОЙ ПТЕНЧИК КОНСУЭЛО

55. Антуан – Консуэло

(Телеграмма)

(Нью-Йорк, 10 декабря)

WORRIED PRESENT SITUATION MAY DELAY YOUR DEPARTURE TRY GET VISA IMMEDIATELY FOR TRANSIT VIA BRAZIL IF YOU CAN NOT JOIN ME DIRECTLY GET INFORMATION ABOUT BOAT AND CABLE ME HAVE SENT YOU A HUNDRED DOLLARS COULD NOT TELEPHONE YOU BECAUSE CAN NOT TALK ENGLISH [BLESS] YOU KEEP AWAY FROM NEWSPAPER MEN AVOID ANY REPORTS YOU OWE ME THAT MUCH TENDERLY = ANTOINE SAINTEXUPÉRY 240 CENTRAL PARKSOUTH NEWYORKCITY1^[133].

56. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, конец декабря 1941 ^[134] ) 4 часа утра

Тоннио,

Дело в том, что однажды я увидела у тебя на глазах слезы, они пришли издалека, из страны твоих снов, оттуда, где ты страдаешь, где прячешься, и я узнала любовь. Я поняла, что я тебя люблю. Но еще из-за этих слез я в одну секунду поняла всю горечь этой любви. И сразу отказалась выходить за тебя замуж в Буэнос-Айресе. Так в детстве, когда ты маленькая, застываешь на пороге темной комнаты, хотя за ней тебя ждет кроватка, друг, кукла, прогулка, свет.

Я говорю тебе об этом, мой муж, потому что я боюсь темноты, боюсь этой ночи, боюсь, что не добегу до своей кроватки, до света, до покоя (не перейду через темную комнату? А так близко цветы, музыка, твои руки, а я не перейду через темную комнату? Я упаду?), а твои руки так близко.

Море еще качает меня у тебя на глазах, в белизне этих нью-йоркских комнат.

Я молюсь Господу за нас.

Мне хочется сделать шаг и освободиться.

Муж мой, я вас целую.

Работайте старательно, я люблю вашу книгу^[135], я люблю жить.

Ваша

57. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Малыш,

Обедаю в Сен-Режис^[136] с начальником службы разведки^[137] – не имел возможности найти вас и предупредить о часе или двух моего отсутствия, чего никак не мог избежать.

Буду сразу после.

Извините меня.

Ваш

АНТУАН

58. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Детка Консуэло, когда я к вам так обращаюсь, мне кажется, я говорю с девочкой из сказки. Детка Консуэло, я чувствую, мне очень скверно. Письмо вам пишу для «потом». Вы его перечитаете. Узнаете, что долгими молчаниями, нерешительностью берегли очень маленькую девочку, которой, может быть, и не было.

А во мне было нечто ценное, словно плод, который пора сорвать. Но самый ценный из моих даров всегда отвергался. Самая переполненная из моих ветвей изнемогла, и я давно – если бы не эта жажда уснуть – я бы давно опять отдал все лучшее, что во мне есть. Сохраните это письмо. Может быть, потом, в пустыне, вы увидите в нем нежность.

Я не вовлекаю вас больше в свою жизнь, потому что персонаж, которым вы представляетесь, детка Консуэло моей мечты, крайне меня смущает. Да, я потрясен исчезновением моих бумаг, но вы неправильно толкуете мое потрясение.

Когда я видел, что исчезли два экземпляра «Земли людей» или двадцать долларов, я говорил себе: «Бедная глупая мышь. Она же знает: мне для нее ничего не жалко! Но она хочет грызть все в одиночку. Она заскорузла в своих привычках. Надо ей помочь». Я думал увидеть смущение и был готов прижать вас к сердцу (сказав несколько суровых слов, разумеется!). Я сказал бы: «Глупая мышь! Не слишком-то вы обогатились, а мне причинили боль. И у меня так тяжело на сердце, если приходится вас разыскивать из-за вашего недомыслия…»

Но я колотился о стену. Скорлупа оказалась непробиваемой. Я не нашел смущенной маленькой девочки, огорченной собой, которую хотел утешить, которой хотел помочь, с которой хотел встретиться в своем сердце.

Хорошо. Я ошибся? – Будь по-вашему.

Но клянусь своей честью, я готов был к прощению и тогда, когда обнаруживал беспорядок в своих бумагах, кнопку на двери, передвинутую на «открыто», после каждого вашего визита к моей секретарше^[138]. (Я ошибся? В чем?) когда – и очень часто – мышь сгрызала кое-какие бумажки. Но я всегда думал:

«Глупая мышь слишком долго занималась мышиным ремеслом. Она не может с собой сладить. Это сильнее ее. Она хочет знать. Хочет докопаться. С одной стороны, это гнусно. Но, с другой – это проявление любви. Я обругаю ее как следует, а потом скажу:

– Глупая мышь, что вы можете так узнать? Слишком дорого вам обойдется адрес ничего не значащей дурочки, а меня вы отбросите дальше звезд. А ведь я вам нужен! И если до меня дотянулось сомнение, я начну сомневаться во всем. Буду опасаться за свои письма, телеграммы, бумаги, будет страдать мое целомудрие^[139], а я так чувствителен в отношении всего, чем сердечно дорожу. Каждое задержавшееся письмо разбудит во мне подозрение, я начну винить вас в тысяче вещей, за которые вы не в ответе. Прижмите свою головку к моей груди и позвольте вам помочь. Мне не нужны умопомрачительные сеансы лжи. Я не могу ошибаться во всем. Вы отрицаете все, и я уже ничему не могу поверить. Глупая дурацкая мышь, помогите мне вам помочь!

И опять я уперся в стену.

Консуэло, Консуэло, вы хотите увидеть настоящие жизненные проблемы? Хотите помогать жить?

Консуэло, вне правды это невозможно.

Прощайте, до встречи.

А.

«Мне кажется, я говорю с девочкой из сказки».

Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, 1942)

59. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Вы знаете, Консуэло, мне кажется, вы не понимаете, в чем моя проблема.

Я хлопотал, чтобы вы приехали, надеялся и волновался. Я говорил себе: «Если она полностью переменилась, я буду счастлив. Война прошла без нее. Может быть, она поняла, что важно в жизни. Может быть, она поняла, что такое участие и надежность». Но все, что от вас, для меня так болезненно (возможно, из-за глубокой любви), что мне нужны подтверждения. Необходимы. Вы упрекаете меня, что я не принял вас сразу, но мне необходима уверенность, что я не покончу с собой. Если я снова приму вас всем сердцем, то как смогу выжить, если иллюзии развеются? Тогда, в первый раз, я едва не умер от тоски, изнеможения, горя. Я не могу рисковать, бездумно приняв ненадежное примирение… Меня починили, но я был сильно, сильно изношен, по крайней мере, сердцем.

Не подумайте, что я сужу вас за все эти ужасные истории с ящиками. Консуэло, маленькая-премаленькая девочка, постарайтесь меня понять. Я не обвиняю, мне просто очень больно, и я рассказываю о своей боли. После вашего приезда начались очень странные совпадения. Крайне странные. Тысячи всяческих мелочей, я уж не говорю о кнопке «открыто» на моей двери всякий раз, когда приходит Амели, а потом и вы. Много и других всяких совпадений. Но я не полицейский. Мне претят ловушки. Я мог бы узнать все достоверно, но все это вместе мне кажется низостью. Так что я полагаюсь на приведенное в отчаяние чутье. Но вы, вы-то ведь все знаете, детка Консуэло. И это не упрек, клянусь, я делюсь с вами горем… Больнее всего мне от ваших торжественных клятв, а не от этой мелочной возни. Вы клянетесь так искренно, но вы роете пропасть между нами, если в клятвах нет правды. Я же не смогу вам верить. Конечно, чтобы не умереть от отвращения, я, в конце концов, предпочту верить вам, но с тяжкой горой на усталом сердце.

Поймите, я вовсе не о том, какая Мадлен. Я хочу понять, каким образом она может знать наизусть длинные фразы из писем Нада^[140], лежавших в ящике, который вы поклялись, что не открывали. Вы не поняли, что меня потрясло. Не поняли, что в этот вечер я снова услышал от вас ваши давние клятвы, и они разъели мне душу и печенку. Я не о том, что вы сделали то или сделали это. Мое прощение бескрайне, как земля. Я о том, как фантастически вы лгали. О том, что я не смогу вам больше поверить. Я почувствовал себя в безысходном отчаянии оттого, что лишился этой возможности. Я не нуждаюсь в словах: я ищу очаг, участие, чудо взаимопонимания. Детка Консуэло, люди не лгут. Детка Консуэло, вы не лисица в капкане, которая защищается от охотника. Детка Консуэло, я не охотник. И если просил вашей любви, то и ради того, чтобы погрузиться в великую сладость прощения. Чтобы начать жить по-новому, жить в доверии. Бог мне свидетель. Когда вы мне что-то доверяли, Консуэло, я никогда в пылу ссоры не обращал это против вас – никогда, Консуэло – вы поступаете наоборот. Хотя должен сказать, дорогой мой малыш, мне редко надобилось мое глубочайшее почтение к доверенным мне признаниям – вы никогда ни в чем не признавались, даже в очевидном.

Может быть, вы считаете, что отдаете слишком много? Но что мне нужно? Какого птичьего молока я ищу? Из-за какого потерянного рая отчаиваюсь? Какой рай мог бы стать моим? Есть только одна вещь, единственная, и желание обладать ею разрывает мне сердце. Это доверие. Интуиция, которая больше ничего не подсказывает. Доверие ко мне, когда я говорю: оставьте эту нелепую историю с Ивонной (Ванде). И полное мое доверие. «Я этого не делала» – и я вам верю. Каждое ваше слово свято.

Вот мое представление о счастье. И еще уважение к дому. Я не получил права ни на то, ни на другое, хотя полон любви, которая ничему не послужит.

А! Кто придет мне на помощь!

Сейчас 3 ч. 30.

Я буду счастлив умереть. Знайте, я мог казаться другим, но был полон нежности, переполнен прощения, которого ни разу не попросили, и это причиняет мне боль.

Вы христианка? Я плохо вас понимаю, девочка. Плохо вас понимаю. И это мучительно.

Так поздно. Так плохо. Так холодно.

А вы знаете, что ночное ожидание меня убивает. Вы это знаете хорошо. Я звонил даже из больницы^[141].

Так холодно. Так тревожусь.

Пока.

60. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, апрель 1942)

О, Консуэло! Я провел жуткую ночь. Господи, до чего вы глупая и сумасшедшая. Разве вы не знаете раз и навсегда, что вы единственная женщина в мире, которую я по-настоящему любил?

Ах, Консуэло… но я так боюсь – я боюсь вас. Вы мне делаете так больно. Так было нужно, чтобы я вам верил. Так не нужно было мне лгать. Так не нужно было искать у меня за спиной против меня оружия. Так не нужно было продавать домашние секреты. Нет, не нужно, Консуэло, нежная моя любовь, моя любимая. Ваша лживость меня ужасает. Бог мне свидетель, я вас ждал, чтобы принять всем сердцем.

Консуэло, любимая, умоляю всеми своими силами. Я не так плох. Мне так трудно с вами. Конечно, я причинил вам боль. Был жесток. Но это все страх. Я боюсь жути тех давних ночей, память о них возвращается от самой невинной лжи. От малейшей неясности. Вопреки очень громким возражениям так много сомнений по поводу самых разных вещей. То и дело открытые ящики, напряженные лица при встрече со мной, множество других мелких знаков. Знаков чего? Откуда мне знать? Я не верю в расследования. Я в ужасе, я загнан в угол. Я грызу сам себя. Я как муха, которая бьется о стекло. Консуэло, я бегу от вас, и я вас ищу. Консуэло, вы умеете быть нежной: так пожалейте же сердце, которое все-таки сбереглось для вас. Которое впало в нищету, которое в нищете искало пищи. Которому нечего было никому отдать, потому что оно так много отдало вам.

Консуэло, я кричу вам изо всех своих сил: возвращайтесь! Я хочу испробовать шанс, и если суждено, то и умереть, от него умереть. Потому что случилось так, что я люблю в этом мире только вас – я это знаю – только ваше лицо для меня лицо любви. Консуэло, я знаю, что, любя вас, я могу стать игрушкой миражей. И если бегу за вами – а вы неуловимы – то потому, что однажды благодаря вам во мне вспыхнул свет, потому что раз или два в голосе были нежность и смиренность, хотя я знаю: пытаясь вас поймать, я могу умереть от жажды. Я очень хорошо это знаю. Нет гарантии, что я обрету в вас то, на что надеюсь, и тогда, Консуэло, моя любимая, я уже не выдержу удара. Но я хочу поставить на кон свою жизнь. Я играю на свою жизнь. А что вы, вы что ставите, Консуэло?

Консуэло, утенок, исповедуйтесь мне. Очиститесь от всего, что горой навалилось мне на сердце. Ящики, прочитанные письма, Консуэло, я уже вас за все простил. Вы же знаете, я не раскидываю ловушек. Мне не нужны предлоги и зацепки. Консуэло, для меня это знаки вашей любви, хотя неуклюжие и – глупые. Воспользуйтесь моим прощением, Консуэло. Какой вам прок доказывать мне без устали, что вы правы, и убивать нас обоих? Воспользуйтесь моим прощением. У меня неистощимые запасы прощения, а вы никогда к ним не обращались. Они причиняют мне боль, как молоко, которое не понадобилось. Консуэло, скажите мне все, как сказали бы священнику, отцу. И, клянусь вам честью, вся жизнь по отношению к вам будет построена на правде. Но нужно положить начало. Нужно открыть новую землю. Нужно выйти из прошлого. Необходимо подтверждение. Консуэло, прислонитесь к моему плечу. Поплачьте. Положите конец этому невыносимому смущению. Скажите «да» по поводу этих мелочей. Вы так и не поняли, что я прошу вас признаться только из желания крепче сжать вас в объятиях, простив от всего сердца. Не поступки причиняют мне боль, а клятвы, такие торжественные, такие непреложные, что у меня не получается до конца им поверить, и вы становитесь непонятной и непознаваемой. Не та, что читает мои письма, приводит меня в ужас. Она ревнива, бестолкова и неразумна. Меня пугает та, что так красиво клянется, клянется такими святыми вещами – и все-таки я не могу, не могу верить ей до конца. Тройная стена между вами и мной. Так где же быть близости?

Консуэло, я увезу вас отдыхать. Утащу вас. Буду беречь, как могу. Мы поедем в деревню к Ванслюсу^[142]. Консуэло, мой апрельский лягушонок, если захотите, я буду счастлив.

✦

Непокой не главное в моей любви. Все равно умирать, и я понял, что лучше попытать счастья. Приложу еще одно письмо, которое писал в больнице^[143]. Одно из ста тысяч писем, полных любви, которые я вам никогда не посылал, потому что не могу. Не могу вам полностью довериться.

Консуэло, если я подарю вам свое доверие, никогда ничто в мире его не поколеблет.

Помогите мне, дорогая.

АНТУАН

(приложенное письмо из больницы)

Консуэло, сегодня вечером я пишу вам любовное послание – потому что иногда, несмотря на множество ран, на слова, которые от вас не услышал, на мольбы, не пробившиеся сквозь стекло вашей маленькой закрытой души, я не выдерживаю груза любви, которая так и не проторила себе дороги.

В вас есть та, которую я люблю, и радость от нее свежа, как апрельская травка. Были мгновения с вами, похожие для меня на появление солнца. Радостный вскрик из-за пустяка, пустячные радости, вспышки света, который покорил мою жизнь. Фотоаппарат за двадцать пять су, затаенная благодарность, неожиданная покорность, словно обещание: «Мне знакома смиренность». И я полон изумления, я одеваю вас светом, и мне кажется, на моих глазах рождается новый мир. Я говорю себе: «Снег растаял, ледник стал лебединым озером… Я знал, знал, что окажусь прав…»

61. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Детка Консуэло,

Вы не понимаете, что меня смущает, чему я сопротивляюсь, моего мучительного внутреннего напряжения, а значит, не понимаете, что просите от меня того, что свыше человеческих сил.

Консуэло, я хотел бы полностью вам довериться. Это единственное мое спасение. Но скрытое остается лежать тяжелым грузом. Если бы вы были искренни, Консуэло, мы давным-давно были бы вместе. Вы выбрали эту уродливую жизнь. Выбрали, потому что предпочитаете винить во всем меня и вести судебное разбирательство, а не довериться мне, сказав правду и одарив меня покоем. К чему это привело? Позволило вам на меня жаловаться. Насколько лучше было бы сделать меня счастливым. Счастливыми нас обоих. Но вы предпочитаете быть несчастной, крича о своих обидах, вместо того, чтобы стать счастливой, честно признав ошибки. Я от этого болен, Консуэло.

Вы хотите, чтобы я поверил – но это выше моих сил, это требует от меня запредельного идиотизма, – что женские адреса (например, Нади Буланже^[144]) исчезли из моего ящика по воле Святого Духа или что фразы Нада^[145] передал вам вертящийся столик. Когда вы при этом клянетесь самыми святыми вещами, мне больше нечего сказать. Какие у меня доказательства? Вы плачете, я молчу. Вы «выиграли» процесс.

Но я, вопреки моей воле, пребываю в отчаянии от происходящего, сколько ни стараюсь, я не могу поверить. Не могу впасть в полный идиотизм и отмести все свои ощущения, а главное, меня потрясает бесчеловечность лжи. Бог мне свидетель, Консуэло, как же я ждал, как хотел возможности простить!

Вы хотите оседлать семейную жизнь, Консуэло, отвоевать, заявив свои права, собрав доказательства моих вин. Это безумие. Не получится счастья на бумагах судебных приставов.

Сегодня вечером я возмутился комедией, которую разыграла образцовая Консуэло, которую я «несправедливо» обрекаю на ожидание.

Свое счастье всегда вы держали в своих руках. Вы никогда не хотели найти для него опору в доверии ко мне и в освежающей правдивости. Никогда не позволяли мне надеяться на воздух, которым я только и могу дышать. Вы никогда не хотели того счастья, которое я мечтал вам дать. Вы любили счастье, которое приносил вам «выигранный» вами – так вам казалось – процесс. Вы предпочли ваши сердечные страдания, предпочли полное отъединение просто воздуху, просто уважению, просто ясности, которые мне необходимы.

Это глупо, глупо, глупо, глупо, так глупо! Потому что у меня столько нежности!

АНТУАН

✦

Мне не удается ясно высказаться. Я из кожи вон лезу, чтобы вы меня поняли. В хорошие наши минуты между нами стоят не ваши поступки, мои запасы прощения неистощимы. Между нами стоит это невостребованное прощение, оно давит мне на сердце.

Подумайте вот о чем, я в это верю всем своим существом:

«Когда изменился, то все, что тебе в себе не нравилось, чего в себе не хотелось, что ты сам в себе чистил, в этом всем признаться нетрудно, потому что речь идет как будто уже о ком-то другом – тебе даже хочется исповедаться, закричать, как ты ошибался, и получить прощение. Хочется, чтобы тебя любили таким, какой ты есть. Невозможно переносить, что влюбленный в тебя любит лживую картинку. Невозможно получать уважение за фальшь. И не страшно признаться в прошлых уловках и обманах, потому что они больше не нужны. Ты сам от них отказался. Ты тоже их презираешь. Освобождение приятно, как таяние льда.

Но если признаться не хочешь, значит, веришь, что любовь можно скрепить фальшивой бумагой. Значит, можешь снова и снова так поступать. Вы не признаетесь, что рылись в моих ящиках, и читали все подряд, и значит, в будущем, если вдруг сочтете нужным, снова будете в них рыться, а потом снова все отрицать, требуя от меня, чтобы я вам верил.

Если бы вы изменились, вы бы сами пришли ко мне со слезами и сказали: «Я новая Консуэло, вы можете на меня положиться. Подтверждением этому мой отказ от всех моих прошлых ухищрений. Я не защищаю их молчанием, они мне больше не нужны. Мне необходимо быть любимой такой, какая я есть. Ради меня самой, и я не хочу ничего прятать. Не хочу, чтобы вы любили другую, чем я, пусть она кажется гораздо лучше. Я нуждаюсь в помощи. Будьте моей поддержкой и союзником против моих недостатков. Я знаю, у вас щедрое сердце, простите меня и излечите. Я хочу все, все вам рассказать, я не могу выносить вашего смущения, напряженности, безнадежности. Я хочу, чтобы вы чувствовали: рядом с вами свой – он не ограбит вас, отнимая любовь увертками и обманом. У меня нет уловок, я ваша. Я не хочу уничтожать любовь. Я хочу купаться в ней такая, какая есть, потому что вы меня ею одарили. Все мои окна открыты, милости прошу в ваш дом».

Но вам неизвестен этот язык, Консуэло, детка Консуэло, и поэтому вы не можете обещать, что я могу надеяться на счастье с вами и что вы выберете счастье, а не свою гордость.

Ваша ловкость, Консуэло, разрушительна и глупа.

Меня она убивает и очень быстро. Вы этого хотите? Неужели вы верите, что эта ваша ловкость – а не моя глубинная и неистощимая нежность, существующая вопреки брезгливости, – помогла вам приехать сюда и все еще не быть в разводе? Ваша ловкость, Консуэло, никогда не мешала мне вам не верить, она мешала мне верить в вас.

Консуэло, умоляю вас на коленях, станьте неловкой. Хоть один только раз побудьте новой Консуэло. Побудьте один только день, благословенный среди всех остальных дней на свете. Ласковости мне недостаточно. Вы были так ласковы в Буэнос-Айресе. И я мучился целых семь лет^[146]. И опять вы так ласковы. Вы хотите, чтобы я поверил, что это не ловушка для новых семи лет мучений? Ваша ласковость бесит меня и пугает до дрожи. Мне нужно совсем другое подтверждение, важное для меня. Мне нужно знать, что вы изменились.

АНТУАН

62. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Консуэло,

Не отказывайтесь понимать. Я знаю, голос у меня становится неприятным, и я злюсь. Злюсь – всегда, – когда меня не понимают. Я начинаю всегда ласково, я говорю: моя девочка, моя милая, это не лучший способ и, наверное, не стоит им пользоваться. Я разговариваю, как с учеником, уважительно, заинтересованно, я готов ночей не спать и помогать ученику взрослеть.

Но ученик на все мои слова отвечает обидой. Я оказываюсь критиком ТЕБЯ, Консуэло, обидчиком ТЕБЯ, Консуэло, словно я напал на творение Микеланджело, словно я критикую Микеланджело. Язык, которым говорят с нарождающимся творением, имеет другой смысл, чем язык, обращенный к законченному, то есть мертвому, чья судьба завершена. Когда ты восстаешь против оскорблений, которых не было, стараешься меня ранить во имя гордости, которая не была оскорблена, я падаю духом, огорчаюсь, чувствую себя несчастным.

Главное из того, что я хочу сказать, вот оно: чтобы двигаться вперед, нельзя разбрасываться, надо скрести, вкапываться вглубь и, если понадобится, мучить себя до отвращения, потея над фразой (или картиной), если хочешь, чтобы она стала ловушкой. Мадам Андре Бретон^[147] делает на холсте шесть мазков и считает их неприкосновенными, ибо она «выразила себя» этими шестью мазками. Она может так работать хоть двести лет, и за эти двести лет она ничего не создаст. Когда я вижу, как вы наращиваете число страниц, я знаю: эта работа впустую. Это как если бы каждое новое поколение начинало строить культуру с нуля. И у нас никогда бы не было Микеланджело и даже Макса Эрнста.

Мне неважно, занимайтесь абстрактной живописью, хотя начинать с нее мне кажется опасным – и если честно – неправильным путем. Если хочешь вырастить из ребенка большого поэта-сюрреалиста, начни его учить спрягать глаголы. Иначе его будут упрекать за ошибки во французском языке. Это справедливо для любого дела. А если от ребенка ждать сюрреалистических творений, он скажет: Бо-ба-би-бу-ба и ничего больше. Но кроме этого замечания у меня есть другое, более существенное: даже если вы рисуете абстракцию, вы должны над ней работать. Только так вы будете двигаться вперед. Китайский художник пять лет подряд будет уточнять наклон ручья и размещение трех точек – птиц на чашке. И достигнет такого мастерства, что в один прекрасный день создаст прекрасную чашку за пять минут себе на забаву. Но для него она будет пустяком. Произведение живет столько времени, сколько времени ты его создавал.

Художник не продвинется ни на шаг, если разрисует хоть сто тысяч чашек подряд, надеясь, что его осенит гениальность.

Метод «в час по картине» кажется мне оскорбительным. Я предпочитаю другой: одна картина за всю жизнь. Если копать долго-долго, можно докопаться до истины. Если сто тысяч раз ковырнуть землю лопатой, воды не добыть.

63. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, конец апреля 1942)

Детка Консуэло,

Я в крайнем замешательстве. Я готов помочь вам, помогите и вы мне тоже. В Канаду^[148] я собираюсь не на одни сутки. Значит, придется приехать вам. Двадцать минут я буду в ярости: не стоит на меня обижаться. Это ненадолго…

Мы поедем, чем-нибудь полюбуемся. Вы будете довольны, может быть, и я тоже. Консуэло, если бы вы знали, как мне нужна помощь…

Ваш

АНТУАН

64. Антуан – Консуэло

(Квебек, май – июнь)

Консуэло,

Вас найти невозможно!

Вы не у парикмахера, а за нами зашел доктор Бризбуа^[149].

Я задерживал его, сколько мог, но дальше уже невозможно: невежливо…

Я бесконечно сожалею, что иду на прогулку без вас, это не по моему желанию и не по моей вине.

Позвоню вам через час.

А.

65. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, лето 1942)

Тоннио,

Вы назначили мне встречу в 10 часов сегодня вечером очень милым тоном. Я не понимаю… скоро час ночи… я жду. Почему вы меня так обманываете, почему вы мучаете меня, заставляя ждать, вы, который так не любит ждать… Вы не находите, что я и так уже очень утомлена и очень несчастна из-за этих отдельных квартир^[150], из-за жизни, которая меня убивает бесконечным ожиданием нашего счастья… о котором знаете только вы. Если его (этого счастья) на самом деле больше не существует… в вашем сердце… потому что я не могу в него больше войти… Тоннио, не будьте таким злым! Не играйте останками надежды-трупа. Я теряю уважение к вам, когда вы такой, мне начинает казаться, что все это сплошные ярмарочные фокусы… Адвокат, судья… пресса… Я не хочу больше ждать… Я не могу больше ждать… Я теряю разум. Бог не слышит меня… каждая минута – тьма, вы не приходите, вы не звоните… Господи… Защити меня… Вы что, ангел тьмы? Я уже в бездне, куда столкнули меня вы вашими прекрасными рассуждениями и добрыми словами… Тоннио, я схожу с ума… Я приняла таблетки, чтобы заснуть, не беспокой меня ночью… лишь бы мне заснуть… Я без сил! Пусть простит вас Бог, как прощаю вас я, мой муж.

КОНСУЭЛО

А вы не думаете, что я жду с десяти часов. Я вернулась на пять минут – узнать, поеду ли я завтра за город – предложить, если вы один, вам свое общество.

66. Консуэло – Антуану

(Телеграмма)

(20 июля 1942)

NBH 37 55 ГРИТБАРРИНГТОН^[151] МАСС 20 1200Р

СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

240 ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРК СОУТ

1942 ИЮЛЬ 20 PM 1 30

ПРИЕЗЖАЮ ЗАВТРА ПРОШУ ВСТРЕТИТЬ СЕРДЕЧНЕЕ ЧЕМ ПРОШЛЫЙ РАЗ ВЕЗУ НЕЖНОСТЬ ОГРОМНОЕ ЖЕЛАНИЕ УВЕЗТИ ВАС ЗА ГОРОД^[152] ЧТОБЫ ВЫ ПУСТИЛИ НОВЫЕ ЛИСТОЧКИ ВАША КОНСУЭЛО

67. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк ^[153] , конец декабря 1942)

Консуэло, я очень несчастлив.

Эта история ночью на Рождество^[154], когда вы были такой злой, вы продолжаете ее вспоминать. Я хотел все простить. Зачем каждый день стараться мне доказать, что это была моя вина? Вина была ваша, детка Консуэло, и я вам ее простил.

Думаю, ваш ужин и ваш концерт этим вечером – грех против меня. Ваши слова с туманной угрозой мне сказали об этом. Никогда, Консуэло, я не грозил вам, что уйду. У меня есть недостатки, но вы живете рядом со мной в полной безопасности. Я всегда говорил вам: «Я надежней скалы. Вы можете спать спокойно. Я защищаю вашу жизнь».

Но в каждой ссоре – особенно, когда вы неправы – вы стараетесь разрушить мою.

Почему так случилось – что, любя вас, – я так с вами мучаюсь?

Почему, когда я вернулся – вместо того, чтобы ласково меня поцеловать и мило сказать мне «пока», чтобы у меня посветлело на сердце, и я сел работать (конец отсутствует).

68. Антуан – Консуэло^[155]

(Нью-Йорк, зима 1943)

Ссоры всегда имеют более глубинный смысл, чем кажется на первый взгляд… Я отчаиваюсь потому, что я перестаю работать. Меня ужасает растрата, мне кажется, я лечу в бездну, и мне из нее не выбраться… И меня переполняет горечь, потому что сцены вроде той, что была в рождественскую ночь, опустошают меня на долгие недели, лишая возможности работать. После психологического шока, ночной тревоги, мучительного ожидания я долгие дни остаюсь бесплодным, и мне кажется, что так будет всегда… Помогать мне в работе не значит побыть милой один день, мне это не поможет. За один день я не вернусь к работе. Помочь – это пощадить меня от ударов, которые так надолго оставляют во мне рубцы.

69. Антуан – Консуэло^[156]

(Нью-Йорк, зима 1943)

Единственная моя проблема… работа. Если вы создадите для меня спокойную атмосферу, если я буду спокоен и буду работать – я буду счастлив. Не моя вина, если потрясения вроде той рождественской ночи выбивают меня на целый месяц, и я с неимоверным трудом восстанавливаю равновесие… Вокруг меня должен быть покой. Вам нужно жить своим домом…

70. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Я хотел вас порадовать и пригласил на концерт^[157]. Я хотел попытаться жить с вами в мире.

Я испытал шок, когда вы подошли и потянули меня за рукав. Я излишне чувствителен. Чувство тоскливой безнадежности было несоразмерно с жестом, который, возможно, был даже мил.

Мне нужно было немного побыть одному. Десяти минут одиночества мне бы хватило, чтобы вас простить. Я неожиданно встретил Жака Маритена^[158], он один из святых с белоснежными волосами. Я взял его под руку. Я ничего не сказал. Я напитался его покоем. У меня на сердце стало тихо. И я вернулся.

Вернувшись, я вас не нашел, и сердце у меня больно сжалось. Мне невыносимо знать, что я огорчил вас. Я знаю, что в этот вечер был виноват я. Я понял это сразу, как только вы отошли.

Пустяковые жесты, от которых у меня вдруг перехватывает горло, сами по себе не имеют значения, но они возвращают меня в прошлое. А я тогда так мучился. И больше уже не могу. Рука, схватившая мою руку, когда я говорил со своим другом детства, обретенным непостижимым образом, – это было сравнимо с перевернутым столом в Мадриде.

Консуэло, Консуэло, как бы я хотел суметь и забыть наше прошлое. Но тогда я так близко подошел к смерти. И что-то во мне разрушилось, может быть, непоправимо. Понимаете, меня больше ничего не держит. Для меня мучительно доставлять вам огорчения, и я задыхаюсь от малейшего приближения прошлого.

И еще я всегда очень сильно волнуюсь, когда вас нет.

Вы могли бы попробовать успокоить мою тревогу. Но я не представляю себе, как вы могли бы с этим справиться. Скорее всего, это означало бы просить вас о величайшем самозабвении. Вам понадобился бы не один месяц стараний. Понадобилось бы суметь понять, насколько тяжкие жертвы приносил вам я, терпеливо переживая столько, столько, столько ночей со сценами, криками и упреками. Вам предстояла бы тяжелая работа, Консуэло, и, возможно, она вам не по силам.