Текст книги "Маленький принц и его Роза. Письма, 1930–1944"

Автор книги: Антуан де Сент-Экзюпери

Соавторы: Консуэло де Сент-Экзюпери
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Конечно, я был не прав. Надеюсь, вы не злоупотребите моей тревогой, моим раскаянием из-за того, что я рассердился на вас. Раскаяние делает меня таким уязвимым, я страшусь ночи без сна.

Мне бы хотелось, чтобы в вас сработал инстинкт вернуться пораньше. Будет нормально, если вы вернетесь поздно. Но если вдруг случится, что вы вернетесь рано, как же я буду вам благодарен. От всего сердца.

✦

Я хотел бы попробовать лучше себя понять. Я не могу быть спокойным, если неспокойно вам. Ненавижу быть несправедливым. Я хотел бы быть для вас источником нежности, родником. Хотел бы бесконечно вам отдавать. Это бы меня освобождало. Не думаю, что вам приходилось не спать ночами напролет, раздумывая, как бы мне помочь. Мои приступы на мгновенье – на миг мне перехватило горло – прошло десять минут, и я уже отошел, и я уже думаю, чем могу помочь Консуэло.

Мне пока не удалось согласовать между собой помощь, которую мне хочется оказывать вам, и те вещи, которые мне совершенно необходимы. Если честно, я даже не знаю, куда наношу вам раны. Может быть, вы сумеете мне это сказать?

Мне бесконечно горько, потому что в этот вечер я хотел вас порадовать. А кончилось все так плохо. По моей вине. (Это моя вина, я неправильно понял ваш жест, когда вы пришли за мной.)

Лучше всего мне заняться войной. Мне уже недолго осталось. На мир я уже не надеюсь. Не могу надеяться на мир ни с вами, ни без вас. Вам кажется, я вами пренебрегаю? Я думаю только о вас. Очень странно, что вам так кажется. Я думаю о ферме, которую вам подарю. Что со мной вы будете в безопасности. О вас, и снова о вас, и опять. Но вы меня раните, и мне это совершенно непонятно.

Мне бы хотелось, чтобы вы помогли мне быть вам в помощь. Может быть, два последних дня оставили во мне этот ужасный привкус (вы были несправедливы), и я до сих пор не могу прийти в себя. Может быть, меня надорвали жертвы, которые я приносил ради вашего покоя. А может быть, я просто всерьез болею. (У меня температура – всерьез, Консуэло – каждый вечер. Но от вас мне нет никакой поддержки.)

Консуэло, избавьте меня от мерзкого привкуса безнадежности. Я еще надеюсь, что он не увеличится от вашего ночного отсутствия. Наверное, когда вы вернетесь, вы долго будете говорить о себе. О моей несправедливости, о ваших несчастьях. О вашем нездоровье. И мне нечего будет сказать.

Умоляю, пусть в вас проснется что-то материнское, малая капелька. Возвратите мне хоть чуточку доброты, которой, надеюсь, вы получили от меня так много.

Забудьте на этот вечер свои обиды и положите мне на лоб свою руку. Мне тоже очень нужно, чтобы меня спасли.

Я часто спасал вас, но не уверен, что имею право на вознаграждение. Не уверен, что то, в чем я так нуждаюсь – у вас есть.

Детка Консуэло, я не шучу. Вспомните гидросамолет в Сан-Рафаэле, Ливию, Гватемалу, войну^[159]. Но я никогда еще так остро не ощущал опасность. Не знаю, откуда взялось это предчувствие. Но взялось. Не знаю, что вам интереснее: отстаивать свою правоту, защищаясь от моей минутной несправедливости, или пожертвовать частичку себя. Возможно, вам нужно было бы иметь больше ума и более щедрое сердце. И еще иногда хоть немного забывать о себе.

Ожидание для меня болезненно, но отсутствие – ваше право, вам не надо оправдываться из-за вашего отсутствия. Но хотелось бы – для моего спасения, – чтобы вы не дорожили этим своим правом. Хотя, возможно, я прошу слишком многого. Чтобы вы чуть-чуть – совсем чуть-чуть – побыли сестрой милосердия.

И еще, чтобы вы постарались понять, что именно в вас, какие ваши движения ранят меня особенно глубоко. И какой ваш тон, реакция, улыбка приносят мне покой.

Я понимаю, Консуэло, очень трудно совершать чудеса.

Совершите одно, пожалуйста.

Услышьте меня, Консуэло, если вы все-таки дорожите Папусем, который вас оберегает, который, несмотря ни на что, добрый и который сумел несколько раз в этой жизни вам помочь.

Это просьба, девочка.

АНТУАН

71. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Консуэло, Консуэло, дорогая,

Поспешите вернуться.

Консуэло, Консуэло, дорогая, поспешите войти. Уже два часа. Мне так нужно с вами поговорить, и мне вот-вот станет больно.

Я не сержусь на вас, но мне так не хотелось бы мучиться.

ВАШ АНТУАН

72. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Консуэло, малыш, я хочу вам ласково объяснить, как мне с вами трудно жить семейной жизнью.

После мадам Маккей^[160] я поехал к Рейналам^[161] показать статью. Оттуда я вам позвонил (около шести часов), чтобы пригласить на коктейль. Никого. Дура-секретарша наверняка отправилась в аптеку.

Я позвонил в семь часов, узнал, что вы звонили. Дура-секретарша, когда вернулась, сказала, что вы недавно ушли и мне ничего не передавали. Я ей сказал: я возвращаюсь, скажите моей жене, если она будет звонить, что я буду дома через десять минут. (Постоянно стараюсь, чтобы вы не тревожились.) Не уходите, пока я не вернусь. Хотел, если вы позвоните, чтобы было кому подойти к телефону. Вернулся в 7.10. Мы договорились встретиться и поужинать.

7.10 никого.

7.30 никого.

8.00 никого.

8.15 никого.

8.30 никого.

Жестоко. Самое жестокое – это равнодушие.

ОНО МЕНЯ УБИВАЕТ, КОНСУЭЛО.

Консуэло, дорогая, оно меня убивает.

Зачем? Зачем?

«Поспешите вернуться» Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, зима 1943)

Рейналы хотели оставить меня поужинать и повидаться с их родственником, физиком, которого я очень люблю, он приехал из Вашингтона и сегодня же уезжает обратно. Ужин был рассчитан с 7.30 до 8.30 из-за его поезда. Время с 7.30 до 8.30 я провел в одиночестве, ожидая вас.

Консуэло, зачем вы снова начинаете меня терзать?

Я дома, я вернулся, я один, сижу, как привязанный, у телефона, сгораю от беспокойства.

Зачем?

Мне опять нужно сбежать от вас, чтобы не удавиться?

А мне так, так, так хочется по-хорошему.

ПОЙМИТЕ ЖЕ!

Консуэло, я совершаю неимоверное усилие над собой, потому что нервы у меня на пределе.

Консуэло, дорогая, вы, правда, не понимаете, что мучаете меня?

Что причиняете мне боль?

Что говорит во мне не гнев, а ГОРЕ!

И если я старался найти вас и не нашел, то не потому, что виноват, а потому, что вас не было дома! Моя жена, до ужина вы могли бы найти меня, я был дома! Я вас ждал с 7 до 9, вы могли бы мне позвонить.

КОНСУЭЛО, ЗАЧЕМ ВЫ МЕНЯ ТЕРЗАЕТЕ? Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫНОШУ ТРЕВОГИ. ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ СЕЙЧАС ВЕРНЕТЕСЬ, ВО МНЕ БУДЕТ УЖЕ СТОЛЬКО ГОРЕЧИ,

ЗАЧЕМ, КОНСУЭЛО? Я НЕ ПОНИМАЮ!

МНЕ ТАК ПЛОХО,

КОНСУЭЛО!

Поймите же, дорогая детка Консуэло.

Я вас люблю.

Я не могу выносить ожидания.

Сегодня вечером я опять был точно в таком же состоянии, когда хочется только умереть, от него я и убежал в 1939 году^[162]. Я никогда не любил Нелли^[163]. Я просто согласился на жизнь, которую она спасла.

Не по своему желанию я себе сказал: «Я вручил Консуэло возможность меня убивать». Война – единственное, чем я могу избавить себя от этого жестокого истязания. Мне бы хотелось, Консуэло, погибнуть на войне. Что я могу поделать, если не могу выносить тоски и тревоги, а у вас нет желания меня пощадить – и я вас люблю.

Так было и тогда. Вот так я проводил часы и часы, больной, истерзанный тоской, исстрадавшийся. Я же говорю вам: мне больно.

Чего мне ждать, когда вы вернетесь? Упреков? Консуэло, ужасно мучиться от любви, а потом слушать, как тебя упрекают. Я был дома за час до нашей встречи! За два часа до нашей встречи я искал вас и передал все, чтобы вы могли меня найти. За три часа до нашей встречи я звонил вам, чтобы пригласить на коктейль.

Я люблю вас слишком давно, чтобы надеяться избавиться от любви. Но, по счастью, я в скором времени могу лишиться жизни.

Консуэло, мне жутко плохо. Мой покой зависит только от вас, а вы отказываете мне в покое.

Я работаю, как вол, не жалею себя ради вас. Но главного, главного, как хлеб, главного, как кровь, по сути, мелочи, которую я прошу вас присоединить к моим усилиям, ВЫ НЕ ХОТИТЕ МНЕ ДАТЬ.

Зачем вы доводите меня до сумасшествия? Консуэло, Консуэло, Консуэло, я верил в вас, я на вас уповал, я поставил на вас свою жизнь. Я проиграл.

73. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Я не хочу чувствовать против тебя злобу.

Не хочу в тебе сомневаться.

Не хочу верить, что ты, зная, как я измучаюсь, не удостаиваешь меня предупреждением и просто уходишь.

Не хочу мучиться уязвленной гордостью, будучи для твоих друзей месье, которому говорят по телефону: «Не приду», и все. Которому передают это через слуг. Я не хочу уродливых мучений. Я принимаю только страдания любви.

Я готов страдать ради тебя. Страдать от твоего беспокойства, которое не дает тебе почувствовать себя счастливой. Страдать, не умея, возможно, ясно рассказать тебе о свете, которым ты светишь для меня, и упрекая себя за это неумение.

Страдать, что не сумел взять тебя за руку и не повел, как невесту, на прогулку, показывая чудеса жизни.

Страдать, что не так богат, чтобы дарить тебе каждый день украшения.

Страдать от мысли, что рядом со мной, когда я работаю, читаю, мечтаю, ты можешь не ощущать моего тепла и чувствовать себя одинокой.

Я не хочу страдать от своего сегодняшнего одиночества, а оно так мучительно, я хочу страдать только из-за твоего.

Потому что я тебя люблю.

АНТУАН

74. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Детка Консуэло, дорогая,

– Цветок всегда винил во всем маленького принца^[164]. Поэтому принц, бедняга, и улетел!

Я бурчу по той же причине.

Если бы ты мне позвонила: «Милый муж, рада вас услышать, как хорошо, что вы работаете…» Это было бы так утешительно.

Когда я уходил, я предупредил вас, что ухожу. Ни вы, ни я не думали об ужине.

«Цветок всегда винил во всем маленького принца». Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, зима 1943)

Вы звонили мне, я звонил вам, но ни вас, ни меня не было дома.

Когда позвонила Надя Буланже (она хочет положить на музыку «Маленького принца»^[165]), я не мог (второй листок утерян).

75. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942 или 1943)

Девочка, я показал вам – думаю, что показал, – что умею понимать вас даже без слов. И что ваше спокойствие мне дорого. Я всегда помогал вам, Консуэло. Я никогда не думал о себе, когда надо было помочь.

Этим утром после того, как мы с вами поговорили, я мог надеяться, что вы на пять минут забудете о себе, чтобы… я даже не знаю… возможно, сказать спасибо или, может быть, в благодарность просветлеете лицом, чего бы мне так хотелось. Просветлеете, чтобы жизнь не казалась такой тяжелой.

Но вы еще старательней занялись собой, только собой, и уже воспользовались моим самопожертвованием, чтобы вас пожалели.

Вы для меня очень необычная пустыня.

А.

76. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Консуэло, вы моя жена, мое лето, моя свобода.

Консуэло, вы мой дом.

Консуэло, вы должны быть чисты, чтобы я знал: я не случайно так дорожил вами, мне нужна уверенность, что я вас спас.

Консуэло, мне нужно вами гордиться. Постарайтесь, чтобы я гордился.

Консуэло, вы должны помогать мне, спасать вашей нежностью, потому что жизнь отчаянно тяжела и трудна. Правдивость ума и сердца драгоценней всего на свете, вот почему нужен сад, где ум и сердце могли бы лечиться. Будьте моим садом, Консуэло.

Консуэло, жена моя, я не изменюсь никогда, никогда. Но дайте мне глоток покоя. Та, кого я выбрал в жены, должна меня спасать, когда мне так горько.

Консуэло, почему вы не сказали мне, где вы? Вы затерялись где-то там на земле, а она необъятна, и мне страшно, так страшно.

Консуэло, моя нежность, Консуэло, моя девочка, Консуэло…

Антуан.

77. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Детка Консуэло,

я хочу вам сказать, как растроган вашими стараниями, простотой и добротой.

Впервые в тот день, когда мне было так тоскливо и я так устал, мне показалось, что я могу немного рассчитывать на вас.

«Консуэло, вы моя жена, мое лето, моя свобода» Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, зима 1943).

Спасибо, Консуэло, милая моя жена. Постарайтесь еще, прошу вас, не видайтесь со слишком эксцентричными людьми.

Консуэло, детка, вы всегда можете рассчитывать на меня. Можете всегда, без малейших сомнений.

Ваш муж

АНТУАН

Сейчас шесть часов (мы с вами разминулись), я иду к врачу. Вернусь к семи часам.

А.

78. Антуан – Консуэло^[166]

(Воскресенье, зима 1943)

(…) чтобы вы не обесточивали мою работу. И тогда я мечтал бы жить в том же доме в Оппеде. Мне уже хотелось бы наградить вас за перемены. Мне уже хотелось бы повести вас на прогулку. В понедельник, если хотите, присоединяйтесь ко мне, поедем в Филадельфию. И поужинаем у Ванслюсов. Послезавтра (во вторник) я вас повезу в Вашингтон, там у меня вечер. Вернемся ночью.

Консуэло, я хочу привести вас в страну подлинности. Вы не созданы – и я тоже – для излишеств фальши. Помогите же мне в помощи вам. У вас тоже много работы со мной. В прошлые времена я отважно взялся за свою часть работы с вами. Детка, дорогая, спасибо.

АНТУАН

79. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Огорчен, что разминулись. Если вечер свободен, присоединяйтесь ко мне и Бонаму^[167]. Если у вас найдется что-то интереснее разговоров о технике, я не обижусь…

80. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

КОНСУЭЛО

Дорогой – все перетекло в настоящий ужин. Вас, естественно, ждут. (Я это предполагал и поэтому так хотел, чтобы вы были свободны.) Привезти ваших знакомых невозможно, они ждут только французов. Но (если вы не можете прийти вместе со мной) я договорюсь о вашем приходе. Поговорю о гитаре. Возможно, получится. Тогда вы присоединитесь ко мне все.

«Позвоните мне, что вы возвращаетесь, и я сразу вернусь»

Я у Леконта дю Нуи^[168], в отеле Дрейк^[169]. Позвоните мне, что вы возвращаетесь, и я сразу вернусь.

WI 20600

81. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

Консуэло, возможно, это еще возможно: пожалейте меня.

Я ненавижу свою любовь, Консуэло. Она не дает мне спокойно жить. Вы бываете самой собой, только когда рядом нет мужчин. Почему, Консуэло, дорогая? Почему, унизив меня, вы продолжаете причинять мне боль и не возвращаетесь? Консуэло, я подыхаю от беспокойства. Почему вы – никогда – не любимый дружок, избавляющий от забот? Я дорого расплачиваюсь за свою любовь к вам.

Значит, вы не знаете, что причиняете мне боль? Боль, Консуэло. Боль. Я умоляю вас, услышьте, я кричу об этой боли, я, у которого в глубине сердца только любовь.

А.

82. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, зима 1943)

ПОЗВОНИТЕ СРОЧНО

Консуэло, малыш, почему вас нет, когда я возвращаюсь? Мне хочется вас спросить об этом по-доброму. Почему не заглянули поцеловать, когда уходили, как обещали? Я теперь не знаю, что мне делать целый вечер. Почему, дорогая детка, вам не хочется унять мой страх, придав значение некоторым пустяковым вещам? Мне очень-очень плохо, и я принял решение, которое, может быть, меня спасет – может быть, погубит. Помоги мне поверить, помоги поверить, что спасет!^[170]

83. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, начало 1943)

КОНСУЭЛО,

Я написал (вчера и сегодня) страниц тридцать Леона Верта^[171].

Спасибо за доброту. Ты можешь позвонить Танже^[172] и сказать, что я не ем и не сплю, пока не закончу работу, она идет (когда идет, заканчиваю непременно), будет примерно СТО страниц ВАЖНОГО текста. Будет стоить книги.

ЕГО ЭТО УТЕШИТ ОЧЕНЬ

Скажи, что о дружбе и цивилизации.

А.

84. Консуэло – Антуану

(Нью-Йорк, зима 1943)

Хорошо ли спали?

Хорошего дня, месье мой муж.

Вот ваши оттиски^[173].

Я обедаю с Верой.

К.

Робер Танже (внизу слева), рисунок Антуана де Сент-Экзюпери. Нью-Йорк, 1942–1943

85. Антуан – Консуэло

Детка Консуэло,

А я ведь обиделся, что ты не попросила меня дотащить твой чемодан!

Детка Консуэло, помолись чуть-чуть за меня. Мне предстоят такие важные решения.

Найти вас у вас невозможно. Я ждал вас час! Девочка, дорогая, помогите, чтобы я вам отдал все.

Мне необходимо поехать в Вашингтон. Умоляю не сердиться на меня за это: мне самому крайне неприятно, что по делам приходится уезжать ночью^[174].

Ваш

АНТУАН

Если не поеду в Вашингтон, хотел бы вернуться с вами к десяти часам.

Позвоню вам в восемь часов, потому что не нашел вас. Оставьте мне записку под дверью, сообщите ваши планы.

NB Раз уж я вам отдал все, я ничего обратно не заберу. Так помогите мне за вас не бояться.

86. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 27 марта 1943)

Консуэло, дорогая,

Тем хуже для Маритена. Я повезу тебя завтра после ужина в Вашингтон. Консуэло, я люблю тебя всем сердцем.

Вечер я провел у Лазареффа^[175]. Вернулся с грустью. Все в мире идет не так. Очень много работы. В будущем буду страдать и мучиться из-за того, что не имею для людей отчетливой правды. Больше всего я люблю правду, я буду страдать за нее, но не буду до конца уверен, что она моя. Я люблю свою страну всеми силами души. Но не знаю, как ей служить лучше всего. Если я утону, Консуэло, дорогая, во время нашего переезда^[176], я утону с горечью. Мне кажутся такими нелепыми амбиции Жиро^[177]. Консуэло, малыш, любовь моя, я в полном отчаянии.

Я не прошу и не желаю ничего для себя, Консуэло. Консуэло, дорогая, я не хочу славы, не хочу денег, не хочу ничего подобного. Я просто хочу приносить пользу. И вот могу умереть без всякой пользы.

Ваш муж

АНТУАН

87. Антуан – Консуэло^[178]

(Нью-Йорк, конец марта 1943)

1 ч. 5 1 ч. 10 1 ч. 20 1 ч.30 1 ч. 40 1 ч. 50 2 ч. 2 ч. 5 2 ч. 10 2 ч. 15

Мне грустно грустно грустно

НИКОГДА КОНСУЭЛО

Я НЕ ВОЗВРАЩАЛСЯ НОЧЬЮ

ПОЗЖЕ ВАС

А я уезжаю и, возможно, навсегда.

«А я уезжаю и, возможно, навсегда»

Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, конец марта 1943)

88. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, конец марта 1943)

Детка Консуэло, мой дорогой, вы, возможно, прочитали мою записку. Тогда знаете, что я очень-очень старался. К двум часам все-таки наступила тоска. Теперь – в 2 ч. 30 – изо всех сил стараюсь, чтобы тоска не стала обидой. Мне от этого плохо, я не хочу, не хочу на вас обижаться.

Консуэло, любимая, приходите быстрей, пока не накопилась горечь. Ненавижу эту нью-йоркскую ночь. Вы знали, что я был у Лазареффа, любимая моя детка. А где были вы, я не знал и не знаю.

Я больше не могу без вас, Консуэло – Утешение, мне так грустно, одиноко, так горько. Мне так, так вы нужны.

Спасите меня. Очень скоро я благополучно скончаюсь, и тогда опаздывайте по ночам, сколько хотите, никто не будет горевать, поджидая вас.

Почему вы не ужинали со мной, любимая?

89. Антуан – Консуэло^[179]

(Нью-Йорк, 29 марта 1943)

Генерал^[180] сказал вчера при вас, что мне нет необходимости отправляться в лагерь, я сразу поеду в Африку.

Меня мобилизовали позавчера, в среду. День провел в треволнениях. Для Африки ни одной целой рубашки, ни носков, ни обуви, ничего. Ломал голову – думал, где взять су. А потом вы возвращаетесь с новыми платьями. Я только поинтересовался, сколько стоят, ничего больше. Я был в расстроенных чувствах.

Думаю, без меня вы будете счастливее, а я, думаю, обрету, наконец, покой, и он будет вечным. Это не упрек. Я ничего не хочу, мне ничего не нужно, кроме покоя. По сравнению с тем, что меня ждет, все теряет свое значение. Девочка, вы лишили меня жалкой крохи доверия к себе, какая у меня была.

АНТУАН

90. Антуан – Консуэло^[181]

(Нью-Йорк, 29 или 30 марта 1943)

Вы понимаете, Консуэло, что мне уже сорок два. За плечами куча аварий. Теперь я даже не смогу выброситься с парашютом. Два дня из трех у меня не работает печень, через день тошнит. В одном ухе после падения в Гватемале^[182] шумит днем и ночью. Материальных проблем в избытке. Ночами сидел за работой, выполнить которую мешали нескончаемые тревоги, и она становилась горой, которую не сдвинуть с места. Я устал, бесконечно устал!

И все-таки еду, хотя по всему должен был бы сидеть дома, у меня десять статей, по каким я негоден, а главное, я уже воевал, и воевал тяжело. Еду. Думаю, что единственный в таком-то возрасте. Еду не сидеть в канцелярии, а работать военным летчиком. Получил на этот счет гарантии. Я еду воевать. Для меня невыносимо жить в стороне от тех, кто мучается. Чтобы жить в мире со своей совестью, мне тоже нужно страдать. Взять на себя как можно больше страданий. Мне отпустят их щедрой рукой, потому что без боли не могу нести тяжесть в два килограмма, встать с кровати, поднять с пола платок.

У меня была мечта. О подруге. Она клала бы руку мне на плечо: «Кажется, вы устали? Чем мне вам помочь?» Она ждала бы меня дома: «Хорошо вам работалось? Вы довольны? Вам грустно?» Она делила бы со мной заботы, тревоги, надежды.

Вам известно, почему вот уже две недели я вымучиваю предисловие^[183]? Какой не идет абзац? Почему он не идет? Чего я добиваюсь, переписывая его снова и снова? Бедняга Бокер^[184] знает об этом в сто раз больше вас…

А если я с вами не поговорил о коктейле, вот это драма! А вы когда-нибудь спросили меня о моих заботах, что у меня болит, над чем я бьюсь, о моей работе, мечтах, страхах? Я могу ночь за ночью терзаться душой и сердцем, вам об этом ничего не известно. Но если на ужине, где не должно было быть дам, их окажется две, вы будете выговаривать мне подряд три месяца.

Я мечтал о жене, которая была бы рядом. Которая умеет быть дома и ждать. К ней приходишь, как к светящей вечером лампе, и она помогает снять тяжелое от дождя пальто, и ты садишься возле пылающего огня, который она развела, пока тебя не было. «Видите, я рядом, я думала о вас…» О жене, которая поможет в заботах. Приглушит шум вокруг. Я мечтал об убежище.

А вы, значит, думаете, что такого не бывает? Но все женщины, каких я знал, обладали даром преданности. У всех было чудесное свойство быть рядом.

Потому что они любили? Консуэло, я же решился, вы помните? Хотя очень долго боялся. Я говорил себе: если решусь, первая сцена, первое ночное ожидание меня убьет. Я не ошибался. Была та самая рождественская ночь и шесть часов криков на лестнице. Не в моих силах начать все опять сначала. Но мне очень хотелось вернуться. И опять начались ночные исчезновения, я не могу их выносить, потому что в прошлом вы выдумали эту жестокую игру.

И теперь за пять, шесть (или четыре) дней до отъезда, что я слышу от вас? Обвинения, которые должны меня убедить, что я во всем виноват, светские сплетни и слухи. Дом еще пустее, чем всегда… Уверения в любви, которые ничего не меняют в поступках, вы никогда не возвращаетесь вовремя, а это помогло бы моей работе и вашей реальной безопасности.

Я уезжаю не для того, чтобы погибнуть. Я еду, чтобы мучиться, и таким образом быть заодно со всеми моими. Но в жизни я сделал кое-что хорошее, у меня есть мой небольшой багаж. В доме мне не хватает воздуха, и я буду рад, если меня убьют. У меня нет желания, чтобы меня убили. Но я охотно принимаю возможность уснуть именно так.

АНТУАН

«Мадам Танже. Рисунок очевидца, который увидел меня очень мрачным… Но это потому, что я покидаю старых друзей. Сент-Экзюпери». Портрет Антуана де Сент-Экзюпери, Нью-Йорк, 1 апреля 1943

Посмертный портрет Антуана де Сент-Экзюпери.

Рисунок Консуэло де Сент-Экзюпери

Северная Африка, Сардиния

Апрель 1943 – июль 1944

91. Антуан – Консуэло

(Алжир, начато 20 апреля 1943)

Детка Консуэло, дорогая,

Мышка моя в перышках, милая таволга, женушка моя, сумасшедшая, мой малыш, как вы там? Мне вас не хватает. Всерьез, как свежей холодной воды. И при этом только Господь знает, как вы невыносимы, яростны и несправедливы. Но за всем этим тихо теплится огонек, нежность, доброта, жена. Детка дорогая Консуэло, вы моя жена на всю жизнь, до последнего вздоха сердца, и я прощаю вам все лишнее, потому что мало-помалу, потихоньку вы выкинете все плохое, громкое, поверхностное и станете такой, какая вы на самом деле: ласковой помощницей, старающейся помочь.

Мне очень нужна помощь. Климат для меня тяжеловат. Я очень далеко, на краю света. Мне горько. Мне пусто. И никто не может заполнить пустоту. Мне больше не нужны авантюры. Мне нужен покой. Я чувствую себя старым деревом, которое хочет питаться от своей земли. Моя внутренняя жизнь была трудной (и это из-за вас, любовь моя). Я бы хотел, чтобы у меня был дом. Хотел бы настоящую подругу. Словом, вас, как в Норпорте^[185], обволакивающую тишиной старых деревьев мою неслышную работу, потому что мне очень нужна тишина.

Так вот, меня не подорвали, таволга^[186], я не стал на дне моря водорослью. Плавание было даже излишне спокойным. Славная компания. Грызли шоколад, курили сигареты, играли в настольные игры (я обыгрывал всех в шахматы и гордился ужасно), пили тайком виски (на пароходе сухой закон). Ночью иногда слышали взрывы, и на следующее утро толпились на палубе и считали суда нашего каравана. Все были в целости. Пансионат на прогулке не потерял ни одной девицы. Война, похоже, была далеко, и мы снова занимались мелкими своими делишками.

Здесь в Алжире я проездом, пережил две бомбардировки. Прямо скажем, будничные, заурядные – убито пятнадцать человек, примерно столько же погибает в автокатастрофах, народ смотрит на них, как будто они в кино. Жалкие эти бомбардировки всегда происходят в одно и то же время (на закате солнца), по ним назначают встречи. «Так когда вы придете ужинать? Так, так… Приходите сегодня после бомбардировки…» И после того, как немцы капнут свои три какашки – похоже, они очень бедные ребята, – люди встречаются.

Малыш, я уже в своей военной части 233^[187]. Я хотел участвовать в войне. И вот теперь я пилот 2/33. Это серьезно. Настоящая война. Я немного староват для этих путешествий, но надо страдать со своими вместе. Ты знаешь, что я об этом думаю. Единственным извинением за то, что я не во Франции, когда там так плохо, будет мое участие во всех неприятностях и рисках. Связь должна быть через плоть и кровь. Подписывать манифесты, как придурок Андре Бретон^[188], слишком просто. Птенчик мой, если меня убьют, тебе все-таки будет приятно, что из всей компании крикунов^[189] я один уехал из Нью-Йорка. Что отказался от всех постов – пропаганда и проч. Что выбрал самое простое: мне поручат стрелять сверху. Это здраво, несложно и немного грустно. И необходимо, для здоровья моего сердца. Алжир еще душнее Нью-Йорка. Все здесь очень милы со мной, меня приглашают, окликают, задают вопросы, но я уже наговорился. Я не создан для бесед, встреч, главных штабов, политических ужинов, лекций, интервью. Незачем попусту тратить кровь. Если что-то думаешь, проверь свою мысль на фронте. И все. Мне легче терять кровь, чем слюну. Я могу только проживать.

Моя группа располагается где-то далеко в пустыне^[190]. Война и песок. (Может, встречу маленького принца?) У меня странная судьба, все время приводит меня в пески. Мне не суждено утонуть в море (потому и подводные лодки не посмели подплыть…). Зайчонок мой, не прирученный, если случится со мной плохое, ты меня не жалей. Я устал почему-то, сам не знаю почему. Нью-Йорк, распри, споры, клевета, всякие истории, Андре Бретон – все опротивело мне до тошноты. Может, поэтому. Это же утомительно. И не по-людски. Фальшивая алгебра. Я угостил его вкусной жареной уткой, а ему показалось: заманил в ловушку^[191]. Ловушку адепта, интеллектуальную, философскую. Какой дурак. И все они дурят понемногу. Они не моя родина. Все это мне претит. Буду стрелять ради покоя в Агее, или ужинов с Лазареффом, или твоих уток (ты не умеешь их жарить, корочка не хрустит), буду защищать «добротность». Я люблю «добротные» вещи. Преданность. Простоту. Шахматы с Ружмоном^[192] (вот он славный человек), верность, а не игры в правду, в которых изгнанники позволяют себе безбожное вранье. Настоящие сады, где по-настоящему хорошо, а не предприятия по уничтожению садов. Мне так нужен сад, где хорошо.

Понятно, что здесь садов нет. Здесь тоже слишком много разговоров. Задыхаемся в пустыне идей. Жизнь сердца предлагают строить по математической формуле. Быть за. Быть против. А я ради садов, ради рая. Осточертели они мне со своими чертежами для нотариусов. Я люблю артишоки, малинники и таволги. Мне уже ничего не говорят a, b и c в уравнениях политиков. Родник, чтобы напиться – вот что мне нужно там, где отродясь не было никаких родников. Вообще-то, не так мне и важно, если меня убьют. Я мало что потеряю.

Но я все-таки вернусь, Таволга. И поэтому прошу, не делай слишком много глупостей. Не делай ничего, что могло бы меня покоробить, дорогая моя детка. Вы такая мудреная и бездумная моя детка, когда рядом с вами нет вашего взрослого друга. Я прошу вас всем своим сердцем, не водитесь с Бретонами и их компанией. Там после скудного словесного бреда доживешь только до самоубийства. Растите герань или кролика. Это непросто. Появляется связь. Возникает отдача. Геранью любуешься, кролика можно съесть с друзьями. Не занимайтесь реконструкцией мира, это нетрудно. Найдите себе просто друзей. Друзей, которые чувствуют людей и уделяют частичку себя. Которые поведут в сад, а не будут рассуждать о нем. Не готовьте для меня пустыню, если мне суждено вернуться. Избавьте меня от необходимости краснеть. Помогайте мне, пожалуйста. Иначе я не вернусь. У меня достаточно ран. Я разлюбил камни. Мне хочется поспать на травке. Не заставляйте меня спать среди песков.

Общайтесь с чудными людьми вроде Хэлен Маккей. С Ружмоном, Ле Руа^[193], Гурвичем^[194]. Особенно дружите с добрыми женщинами. Вы таких знаете, милая мышка. Научитесь не глотать рвотное. Жаклин Бретон. Соня^[195] тоже не для вас, отдает нездоровьем. Не вредите себе. Вы можете быть просто чудом, когда станете, наконец, самой собой.

Консуэло, детка Консуэло, я вас очень люблю. Мне нужно помогать вас любить.

ВАШ АНТУАН

Капитан де Сент-Экзюпери

Зачеркнуто: авиагруппа 2/33 – просьба передать через Алжирские воздушные силы, Алжир.

Боюсь, что письмо потеряется. Пока не знаю своего адреса (буду в своей авиагруппе через три дня), так что пиши:

С просьбой передать: доктору Пелисье^[196].

17, ул. Данфер-Рошеро,

Алжир (Северная Африка)

92. Антуан – Консуэло

(Алжир, конец апреля 1943)

Мой дорогой,

Письмо, которое отправляю вам, написал на следующий день после приезда. Потом ждал удобного случая, чтобы отправить. И вот, наконец, сегодня уезжает один мой друг.

Мой дорогой, я тоже уезжаю сегодня вечером к своим товарищам^[197]. Там все пойдет лучше, таволга. Но сегодня мне грустно. Грустнее, чем обычно. Сомневаюсь в людях, в жизни и в себе самом.

В письме я писал тебе о бомбардировках в Алжире, потому что в первые два дня после моего приезда противовоздушная оборона американцев устроила нам замечательный спектакль в небесах. И несколько немецких бомб придали окружающему вкус войны. Я думал, что летать будут каждый день, что ленивая совесть проснется, что зашевелятся мозги этих побочных сыновей. Но все кончилось. Ничего. Люди приглашают друг друга на коктейли (скверные, надо сказать) и обсуждают свои мелкие делишки. Деточка, дорогая, я совсем задыхаюсь.