Текст книги "Корпоративный Морок: Норма пребывания в Конторе (СИ)"
Автор книги: Антоний де Крупе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Он открыл книгу. Идеально чистые страницы местами слипались, издавая при разъединении ни с чем не сравнимый хруст. Фолиант сидел в руках как влитой. Впервые за долгое время Генри захотелось не просто прогулять работу, а полностью проигнорировать её в пользу того, что было сокрыто от его прежнего слабого ума. Он чувствовал: здесь – важное, а Стойло пусть идет к черту.
Заварив две чашки, он лег на читальный диван. Мир Витража, Конторы и Сцежа отключился.
Фрагмент: [Эпифания у красной стены]
Иногда в моменты пикового удовольствия Генри накрывала неподдельная эйфория. То, что три года назад он понимал «пятнами», теперь входило в него дословно. Каждый абзац отзывался в груди, горле и затылке хаотичным разливом гормонов – колючих, щиплющих, до дрожи приятных.
Час шел за часом. Вторая кружка давно опустела, обед был пропущен, а беглый перекус занял не более пяти минут. Он погружался в пласты эпох, окончательно осознавая: прогресс коснулся только коммерции, а человек остался неизменным – тем же, что и тысячи лет назад.
На девятый час полета, в самом финале, заглавие и первое предложение новой главы ударили молнией. Одна мысль зациклилась в сознании: «Вот оно! Это оно!». Пульс забился в ритме маркера – цель достигнута, всё было не зря. Он дочитал книгу до конца, но внутри осталось ощущение травмы.
Он вернулся назад. Три раза подряд Генри перечитал свой неизбежный момент падения. В черном провале окна горели огни соседнего дома. Книга безвольно свисала из руки. Генри смотрел в красную стену и молчал. Был десятый час вечера.
Текст вскрывал Асимметрию капитала: рынок бессмертен, а клиент – биологический объект с конечным запасом денег. Обнуление этого ресурса в столкновении с бесконечным хаосом – лишь вопрос времени. Генри жадно глотал строки о «Ловушке Ансамбля». Аниматоры Стойла продавали статистику группы, где смерть соседа не мешает остальным. Но для живого человека, в одиночку идущего по шкале времени, 1 % риска – это не погрешность, а неизбежная точка.
«Последовательное умножение на ноль», – эта фраза пульсировала в висках.
Генри осознал физику процесса: если клиент успешно торгует 23 дня, ловя эйфорию, то на 24-й день встреча с этим одним процентом риска навсегда останавливает его «двигатель». Для системы 99 выживших продолжат путь, но для одиночного субъекта 25-й день не наступит никогда. В точке обнуления происходит окончательный разрыв: рынок идет дальше, а человек вышвырнут из процесса навсегда.
Любая стратегия или Арендованный огонь Цифрового Прометея – это лишь способы удлинить дистанцию до бетонной стены, ведь система неэргодична. Математика не оставляла места для надежды: вероятность потери депозита при системной торговле равна 100 %. Это свойство системы, а не ошибка игрока.
Генри закрыл книгу. Единственный способ не проиграть Уроборосу – это отказаться от роли игрока. И от роли того, кто заманивает в эту игру других.
Фрагмент: [Серый контур и занавес]
Теперь Генри увидел картину целиком. Продажа обучения была лишь предлогом для пополнения торгового счета – деньгами, которые клиент успешно сольет. А потом пополнит снова, ведь рынок – это зависимость, тяжелая и липкая.
Гребешков получал свои тридцать три процента комиссии прямым переводом на криптокошелек. Вот и разгадка его страсти к выплатам в «цифре»: крипты у него было в избытке, а с «белых» денег нужно платить налоги. Чтобы не делиться с государством, был запущен…
Глава 23. Эхо распада
… трафик-шунт, исправно выводивший средства в серый контур.
Генри осознал свою роль: он был «умным дурачком», белым рыцарем, выигрывающим любое тактическое сражение ради чужого грабежа. Он продавал людям в товарных количествах то, что не имело шансов на успех, – механизм, созданный исключительно для изъятия. У них не было и не могло быть шанса ни обучиться, ни сохранить капитал. Рынка не существовало. Был только Морок.
Единственная мысль, окончательно укоренившаяся в голове Генри, ударяла бескомпромиссно: «Я продавал людям яд».
На следующее утро он уволился.
Эхо распада. Фрагмент: (Архитектура хрупкости)
– …Хорошо быть правым. Слава богу! У меня в Дубае ничего нет. Не был и не тянуло. Хотя у меня там, в нашем посольстве кум, Варечку его крестил – отношения, сам понимаешь.
Толстячок сидел на покрытии у кромки корта. Опираясь на скамью, он выталкивал массу тела вверх – обратные отжимания. Короткие, жилистые ноги расставлены, белые кроссовки пускали солнечных зайчиков в глаза сопернику.
– Кум звал: офшоры, рынок, роскошь. Мол, сам понимаешь. А люди смышленые предупреждали: искусственные структуры хрупки. Предрекали крах. И двадцати лет не прошло – рухнул ваш Дубай. Вы просто еще не поняли.
Он рывком встал. Заправил рубашку под массивный, довлеющий живот. Начал наклоны, не сгибая колен. Несмотря на избыточный объем, двигался резко – внутренняя пружина потенциала рвалась наружу через капиллярную сетку лица. Гребешков сидел слева на скамье, прижимая руками голень к груди.
– Хотел там квартиру через смарт-контракт. Свояк взял. А я зашел в Изолятор «Ось». И вовремя. Только соседи сверху… деревенские.
Гребешков цокнул, качнул головой. Розовый хайрлайнер на лбу в цвет напульсника удерживал седые кудри. Стряхнув с голубых шорт невидимую пыль, он добавил:
– Зато безопасность. Все-таки жешь охрана до зубов. Даже «Баба Яга» не проскочит.
Гребешков усмехнулся. Встал, сдвинул розовую ленту к бровям, когтями пальцев зачесал волосы назад.
– Какой корт выберем? Солнце или крытый бункер?
– Киснуть не будем. Задача – пропотеть, сосуды прокачать. В Сочи теперь выберусь не скоро, сам понимаешь. Хорошо здесь.
Толстячок замер, глядя за горизонт. Три секунды статики – словно прожитая жизнь.
– На разницу в двадцать лет не смотри. Жалости не будет. Играем до двух победных. Кто проиграл – несет инвентарь и сдает чужое белье в прачечную.
Он зафиксировал сделку поднятым пальцем.
– И приносит чистое! Сам понимаешь. По рукам?
Гребешков сжал ладонь. В воображении уже возник пакет с мокрыми «семейниками» по пути на технический этаж. «Проще делегировать ресепшену», – мгновенно придумав как схитрить, он пошел на позицию.
Фрагмент: [Сцеж и динамика Стойла]
– 40:40, Сережа. Сам понимаешь. Подаешь сегодня отменно – только бэкхендом и достаю. А ну, давай еще раз.
Толстячок льстил, подтрунивая; реальность на корте была обратной. Гребешков вышел на линию. Привычно застучал мячом о покрытие – ритуал профи, лишенный практического смысла, но фиксирующий ритм.
– Да что тому бизнесу будет? Все как обычно: увольняются – набираешь новых. Или сам режешь. Коммерческий у меня ушел… Фрукт оказался. Деньги получать рад, а как поставил над ним исполнительного – конкуренции не выдержал. Обиделся.
Гребешков подбросил мяч. С резким «Муа!» вложился в удар. Глухой звук – сетка.
– Ух, какой лихой фолт! Благо не прошел, такой бы я не принял, сам понимаешь, – продолжал развлекаться Толстячок. – Ну ушел и ушел, Сережа. Жалеешь? Если хорош был – верни. Дай, что просил, раз он того стоит.
Толстячок замер во фронтальной стойке. Правой рукой сжимал рукоять, левой поддерживал обод, привычно вращая ракетку вокруг оси в ожидании приема.
– Да что в нем особенного? Середняк. Решил характер показать, ушел бескомпромиссно. Просто слабость. Другого найду. Точнее, нашел уже, на испытательном сидит. До этого еще один был – полтора месяца посидел и «отвалился». Муа!
Вторая подача. Толстячок сделал шаг, принял открытой ракеткой. Короткий выдох «Хух» – и мяч ушел в центр поля. Гребешков считал замысел, рванул к оси корта и форхендом выкинул высокую свечу.
Толстячок оценил траекторию. Ловко, вопреки массе, отработал назад к линии. На опережении в прыжке вколотил смэш. Мяч вонзился Гребешкову под ноги – мертвая зона.
– Один: ноль, Сережа. Меняемся.
Толстячок шел к сетке, глядя в пол. Гребешков пытался поймать его взгляд; крылья ноздрей широко раздувались.
– Не выдержал, говоришь, конкуренции?
Толстячок дважды хлопнул себя по животу и протянул тяжелую ладонь. Улыбка мгновенно стерлась.
– Мы за собой не замечаем. А потерявши – плачем. Сам понимаешь.
Несколько секунд он буравил Гребешкова взглядом. Тот «сдул» ноздри, спрятал глаза и, коснувшись руки партнера, побрел на чужую позицию.
Фрагмент: [Физика случайности и лиловое небо]
– А, ну так понятно, Сережа. Солнце под углом в левый глаз – вот ты и продул. Такая карта выпала, сам понимаешь. Коммерческого ты, может, и найдешь, да сам бизнес-то… грязненький.
Толстячок выдал пятисекундный бег на месте.
– Подаю, Сережа. Разминочный. Хух!
На разминочный не похоже: удар плотный, сильный. Гребешков едва принял мяч, направленный в удобную зону под руку.
– Муа!
Хруст антрацитовой крошки озвучил инерцию приема. Мяч ушел в «девятку», в дальний угол. Но Толстячок, просчитывая последствия второго и третьего порядка, уже стоял в точке приземления.
– Хух!
Принял. Двойным хватом подкрутил мяч в левый угол. Гребешков рванул туда, готовя форхенд.
– Муа!
Отбито. Гребешков сместился к центру. Мяч ушел в противоположную сторону поля – добежать нереально. Но Толстячок дотянулся бэкхендом.
– Муа!
Сетка. Гребешков подпрыгнул, победно вскинув локоть.
– Да-а! Красиво, угу? – Толстячок не расстроился, скорее был рад. – Да, Сережа, красиво. С моими габаритами такие не берут – сам понимаешь. О бизнесе всё, или еще что есть?
Изумрудное небо наливалось лиловым. Солнечная колесница скрылась. Ветер не проявлял силы – не вихрил, не качал ветки, – но возник вой, будто от зимней вьюги. Соперники переглянулись, пожали плечами и вернулись к ритуалу подачи.
Фрагмент: [Прометей и сирена ветра]
– После коммерческого месяц прошел, последовал второй трюк – ушел мой Оператор Стойла, – продолжил Гребешков. – Цифровой Прометей внешнего контура, верстальщик Арендованного Огня. Мы с ним восемь лет с лидов номинал снимали. Я ему машину давал, голубую ласточку, а он свинтил. Потянул за собой половину Младших Аниматоров.
Гребешков замер. Лицо скривилось.
– Ушел, а я рад. Терпеть его не мог, распустился он и его команда. Да и примелькался – мошенником кличут. Есть другие на примете, снимать будем еще пуще прежнего. Время на настройку уйдет – что поделать?
Трижды постучал мячом о грунт. Вытянулся стрункой.
– Муа!
Фолт. Ветер выл в трубу, над головой пронеслась стая ворон.
– Так а Исполнительный, Сережа? Стоило того? Справляется?
Толстячок шумно втянул носом воздух, как собака перед грозой. В небе кружило воронье.
– Да, неплохо. Рад решению. Потока финансового сейчас нет – она переживает. Хотя дело не в ней, что дергаться? Говорит, обязательства перед кем-то. Стандартная история. Зато время появилось в Сочи выбраться.
– Муа!
Второй фолт. 15:0, подача проиграна.
– Сережа, я советы не даю, но в теннисе понимаю. Со стороны видно, сам понимаешь.
Толстячок почти кричал – голос тонул в сирене ветра.
– Хоть ты сейчас подаешь, давай покажу. Секреты раскрою. Быть может, пригодится?
Гребешков вынужденно одобрил тренинг коротким кивком.
Фрагмент: [Механика колена и первый гром]
– Первое: когда подаю, я целюсь тебе сквозь сетку прямо в колено.
Толстячок указал левой рукой на ногу партнера.
– Второе. Все говорят – «струнка», но вытягиваться надо наполовину. Выжмешь максимум – потеряешь силу. И третье: не вкладывай всё в удар. Плечо вылетит, мы не профи.
Атмосфера выла. Вороны кружили воронкой, захлебываясь карканьем. Гребешков присел, готовый принимать.
– Хух!
Мяч прошил воздух. Гребешков не коснулся его струнами. Толстячок поманил его к сетке движением руки – кричать против ветра надоело. Когда они сошлись, он заговорил тише:
– Не обращай внимания, случайность. Подача вышла сильная, сейчас еще раз покажу и продолжим. Понял принцип?
Гребешков кивнул. Приблизился к лицу соперника:
– После ухода коммерческого я весь бизнес переписал на технического директора – Саню Крыгу. Он сейчас и.о. генерального. Мужик проверенный, с самого начала со мной в Стойле. Переписал быстро – то ли чутье, то ли расчет. Саня уже коммерческому и в трудовой расписался. Так что фактически я безработный.
Гребешков щелкнул ракеткой по розовому хайрлайнеру и заулыбался.
– Мутный ты, Сережа, человек. И бизнес у вас грязненький.
Толстячок отступил, фиксируя дистанцию.
– Ну что, я еще подачку, а ты попробуешь повторить?
Не дожидаясь ответа, он ушел к линии. В небе разразился первый гром. «Ничего, на крытом продолжим», – отсек Гребешков и приготовился принять коронный мастер-класс.
Фрагмент: [Блюр и отказ систем]
Толстячок застучал мячом о грунт. Отскок не подошел – он разгреб антрацитовую крошку белым кроссовком. Стукнул еще пять раз, подбросил мяч, резко вытянулся и вложил весь объем в удар.
– Хух!
Глухой хлопок о струны оглушил самого подающего. Мяч ушел с такой силой, что Гребешков его не зафиксировал. Он увидел лишь, как Толстячок бросает ракетку и бежит к нему, перемахивая через сетку – легко, словно прыжка и не было.
Толстячок упал на колено, махал руками, что-то кричал, но Гребешков ничего не слышал. В глазах возник блюр, резкость возвращалась и снова тонула в мути. Гребешков сидел на покрытии корта. На розовом хайрлайнере остался отпечаток мяча.
Встать он не мог. Не мог даже пошевелиться.
Ветер стал утихать. Лиловое небо разливалось обратно в изумрудный. Улетавшая ворона кричала: «Пропустил! Пропустил!».
Зрение вернулось, за ним – слышимость. Первой распознанной фразой была:
– Прости меня, я не хотел… Сынок, прости…
Фрагмент: [Архитектура возврата и биология пайки]
Петербург был хмур. Полуголые деревья и прелая листва нагоняли ностальгию. Сергей Александрович Гребешков сидел в квартире матери – в пятиэтажке с жестяной крышей. Он смотрел на балкон, за которым блестела такая же металлическая кровля фальцевой системы.
В квартире было тепло. Колени накрывал клетчатый плед с запахом горной свежести. На кухне звенели кружки: сестра заваривала чай. Залив кипяток, она разбавила застывшую кашу, взбила ее до однородности и пошла в комнату. Окна не открывали – Сергей Александрович мог простудиться.
Она села рядом. Поправила плед. Поставила чай на журнальный столик и, взяв тарелку, стала кормить брата, как маленького. Тот не открывал рта. Мычал.
– Ну что ты не ешь, дорогой? Пару дней потерпи со мной, окажи милость. Я не сиделка, выготавливать для людей с твоими особенностями не умею. Но я стараюсь!
Она отгрузила половину каши обратно в миску. Поднесла ложку с порцией поменьше и умоляюще посмотрела:
– Сергей, ну ради меня. Три ложечки!
Она склонила голову на левое плечо; каштановые волосы, как в детстве, зависли в воздухе. Гребешков сдался. Проглотил ровно три ложки.
Сестра бросила тарелку в раковину. В коридоре принялась повязывать шарф и надевать берет у зеркала. Она делилась планами, глядя в свое отражение. Брат сидел к ней спиной в пяти метрах и продолжал смотреть в окно.
Фрагмент: [Инвентаризация Тверди]
– Пару дней, Сергей, и мы отвезем тебя на дачу. Оборудование закупили, уже поставили – всё готово принимать тебя с новыми особенностями. Наняли сиделку, контракт на пять лет.
Она надела берет. Стала застегивать красно-алое пальто.
– По завещанию имуществом распоряжаемся мы с матерью. Ты такой умница, что оформил всё вовремя, как в воду глядел.
Сестра застегнула последнюю пуговицу, натянула перчатки.
– Твои шесть квартир… Две уже продали, обеспечили твое содержание на пятилетку. Включая «Изолятор Ось» – куда тебе, парализованному, на двадцать второй этаж? Будешь на даче.
Она сменила тон на детский, заманивающий:
– Там природа, воздух. Мы будем навещать, угу? Остальные квартиры тоже уйдут на пожизненное содержание, ну и нам с мамой кое-что купим. Капиталы распределены, не переживай. А за Контору еще не брались, времени не было. Но многого там не ждем.
Сергей Александрович замычал. Двигаться он не мог – лишь глотать и моргать. Из правого угла рта сочилась слюна, из левой ноздри – жидкие сопли. По щекам струились слезы, попадая в рот.
– Ну, будет тебе. Жизнь продолжается. Хватит плакать, ты мужчина – прояви характер.
Сестра набросила сумку на плечо, взяла ключи.
– Всё, через пять часов буду. Погляди в окно – видишь, какое солнышко?
Она подошла сзади, поцеловала его в затылок.
– Убежала.
Дверь хлопнула. Сергей «гукал» и «хрюкал» сильнее, пытаясь привести инвалидную коляску в действие. А на перилах открытого балкона сидела черная ворона и смотрела на него.
Самосцеж. Фрагмент 1: [Биология распада в ожидании Жоппа]
– Ноешь, хныкаешь, – Алина медленно цедила слова, обращаясь к подруге. – Потом снова ноешь. И снова хныкаешь.
Волосы Алины были растрепаны. Левый глаз выкатывался из орбиты, правый – полуприщуренный – дергался под властью тика.
– А уже поздно, дорогая моя.
Алина уперлась руками в скамью, придвинулась ближе. Улыбка транслировала чистый, кристаллизованный страх.
– Поздно? – Валя сощурила глаза, больше не способные на слезы. – Для чего поздно?
Она вжалась в дерево скамьи. Ладони вцепились в голову, закрывая седые виски и впалые щеки.
– Тебе уже для всего поздно, хорошая моя. – Алина сияла зловещей радостью. – Ты полностью захвачена!
Алина ткнула пальцем в подругу и резко отвела руку в сторону, словно вскрывая её пополам.
– Может, еще не всё. Может, поймут на допросе, – Валя уронила руки на колени. – Может, Пан Капитан Жопп явится и выручит. Я столько времени ему платила…
Она снова схватилась за голову и принялась раскачиваться – мерный ритм душевного слома. Алина смотрела на нее по-матерински, склонив голову набок. Спустя пять мгновений она запрокинула лицо к небу и зашлась зловещим хохотом. Десны её были черны у основания зубов.
Фрагмент: [Геометрия железного ящика]
Они сидели друг напротив друга в железной коробке: два метра на полтора, высота – не больше человеческого роста в сидячем положении. Встать или разогнуться было невозможно. Запястья Вали стягивала сталь наручников.
– Ох и глупая ты рыжая мышь! Жопп был у тебя три часа, двенадцать минут и четырнадцать секунд назад. А спустя сорок восемь минут и пятьдесят семь секунд после его ухода тебе вынесли дверь и надели «наручи».
Алина постучала сизым, гнилым ногтем по лбу.
– Думай, исполнительный директор! – Она принялась сидя танцевать, имитируя движения чирлидерши в тесном пространстве.
– Но я же заплатила ему! – Валя сжала кулаки, вырывая клочья собственных волос. – Я ничего не утаила, объяснила всё: Контора нищая, Генеральный – овощ. Отдала последние деньги. Он сам видел собранные сумки. Я просила отсрочку на три месяца, хотела уехать в пансионат…
Валя выкинула вперед по три пальца на каждой руке. Алина замерла, впившись в подругу зловещим взглядом.
– Он взял деньги и сам предложил: «Три маловасто, давай лепей четыре». Похлопал по плечу, сказал – сам найдет. Почему я здесь?!
– Ох и рыжая ты курица. Ты – чемодан без ручки. Он устал тебя нести, что тебе не ясно? – Алина нарисовала мертвым пальцем знак вопроса в воздухе.
– Так он снял с меня последнее и отправил на тотальный сцеж?
Глава 24. Самосцеж
А зачем сказал про отсрочку… Это был юмор?
– И у нас правильный ответ! – Алина захлопала в ладоши, запрыгала на лавке и грандиозно прошептала: – Чтобы ты никуда не рыпалась! Понятно?
Фрагмент: [Информационная сетка и шпионский номинал]
– Мне выразили подозрение в измене! – Валя сорвалась на крик. – Я за «Ридну»! Как они смеют?! Я с четырнадцатого создала информационную сетку, моя ботоферма столько шуму на полуострове наделала, что кацапы не знали, куда деться!
Слева по металлу коробки трижды глухо ударили – будто локтем. Со скрипом отошло маленькое окошко, затянутое мелкой сеткой.
– Мовчаты, кому кажу! Ще раз – и бильш ни разу!
Окошко захлопнулось.
– Всем начхать, безбровая ты моя, что и для чего ты делала из личных целей. У тебя паспорт с орлом и нет денег откупиться.
Алина приставила гнилые указательные пальцы к вискам.
– Включи голову! Тебя сцеживали. А как только денежный номинал иссяк, кто-то решил выставить начальству пойманного шпиона. Получить похвалу, премию.
Алина выстроила из рук сложную конструкцию: левую согнула в локте перед собой, создав опору, а правую водрузила сверху, подперев подбородок указательным пальцем. Застыла в позе карикатурного мыслителя.
– Кто же это мог быть? – Она отняла палец от лица. – Подсказка: фамилия из четырех букв, последние две – «п-п».
Железный ящик заполнился бесовским хохотом.
Фрагмент: [Биология Самосцежа]
– Чему ты удивляешься? Это твой метод: войти в доверие, вытянуть информацию под видом обмена опытом, найти компромат, манипулировать и присвоить всё себе. Ты была убеждена, что мир движется только этим. Так почему ты удивлена?
Алина приложила палец к губам Вали. Из-под сизого ногтя просочился зеленый гной.
– Тсс, хорошая моя. Не отвечай. Знаю, ты не можешь поверить, что так обошлись именно с тобой.
Алина убрала палец. Заметив гной на коже подруги, она демонстративно, с видимым удовольствием слизала его раздвоенным языком.
– У тебя воспалена печень. Ничего страшного, осталось недолго. О чем ты хотела спросить? Стоп!
Алина выставила ладонь. По ней лениво ползли три опарыша.
– Ни слова больше. Я отвечу сама. «Мера за меру». Ты думала, что сцеживаешь других? Это мы внушили тебе такую иллюзию. На самом деле ты совершила Витальное Самосцеживание. Просто – Самосцеж.
Алина придвинулась вплотную.
– Видишь ли, нет лидов. Нет кацапов. Нет генеральных директоров для доения. Нет Генри, который своим номиналом должен обеспечивать твою жизнь. Есть только ты и твой Витальный ресурс. Каждый твой осознанный обман, каждый гнусный замысел – это мой корм. А кушать я люблю.
Алина оскалилась, предвкушая трапезу. В тесноте железного ящика она стала походить на обезумевшую собаку.
Фрагмент: [Метафизика Сцежа и лики Светоносного]
– Вижу, хочешь поговорить. Ладно.
Алина хлопнула в ладоши, и Валя обрела голос.
– Какой Витальный ресурс? Какая «мера за меру»? Я не читала Библию, я вообще не религиозна.
Валя попыталась отступить в привычную зону переговоров.
– Какой-какой… Благодать. Душевный свет. Первородная чистота, с которой рождается каждый.
Алина произнесла это с трепетом, как нечто безвозвратно утраченное.
– Библию ты не читала, зато читала, как манипулировать массами. Как обманывать, как делать селфи и вебинары. Что такое воронка продаж и как прошивать Персональный Движитель нарративами. Ты каждый день читала ленту на Площадках, а Заповеди пропустила. Так мы и познакомились. А то, что ты «не религиозна»… Слово «религия» – не вера. Просто маркер, за которым ты пряталась от Него. Но, прячась от Него, ты пришла ко мне. Чтобы я мог отведать твоей благодати.
Слюни Алины стекали на грудь; она не успевала их сглатывать.
– Понимаешь, мы тоже состояли из благодати. А потом нас сцедили. Ладно, нас тоже развели, и мы самосцедились. Один «светоносный» отец нарративов…
Алина сплюнула черную жижу между своих босых гниющих ног.
– Нет, вы посмотрите на нее! – Валя пошла в атаку, оскалившись. – Ты – это я, мое сознание. Я больна, галлюцинирую. Но мы – одно. Придет конец мне – придет и тебе. Не понимаешь?
– О, ошибаешься, несчастная комбинаторша. Это в других историях так: психоз, перегруженная железа, избыток серотонина. Биология и психиатрия. Но здесь – всё иначе. Ты – это ты. А я – это я.
Валя принялась истерически смесятся, сидя топая ногами по полу.
Фрагмент: [Легион и анатомия Каразула]
– Ну да, отдельно от меня. Еще скажи, что ты с друзьями, – Валя зашлась хохотом.
– А, ты уже и их чувствуешь? Хорошо. Значит, разум готов к знакомству. Рад представиться.
Алина отвесила издевательский поклон, очертив правой рукой дугу.
– Меня зовут Каразул. Командующий легионом.
Голова Алины начала деформироваться. Она уменьшалась, втягиваясь в плечи, пока не исчезла совсем, а на её месте стала раздуваться иная – вдвое больше человеческой.
Зеленая кожа. Вместо носа – провалы. Основная пара белых глаз без зрачков и еще две пары поменьше, уходящие вверх, к самому лбу. Из темени, как у ископаемого ящера, торчали два черных острых рога, нацеленных вперед. Изо рта свисал гигантский, тройной длины язык, источающий смрад животного страха. Черт втянул язык в пасть, как спагетти, и оскалился.
– Каразул. Ударение на «у». Если не веришь – потрогай. Я – не ты.
Бес протянул Вале лапу. Она долго смотрела в его пустые глаза, слыша древний шепот, зовущий в бездну. Очнувшись от транса, Валя коснулась мохнатой зеленой кожи и вздрогнула.
– Верю! Господи, помоги мне! – она вскинула сложенные ладони к небу.
Бес захохотал хором голосов.
– И я верю, что ты веришь. Но, как я уже сказал – поздно. В тебе нет благодати. Твой Персональный движитель взломан до последнего винтика. Ты сама Его выгнала, и теперь я тут бог.
Черт положил лапу Вале на колено.
– Чем скорей смиришься, тем быстрей закончатся человеческие мучения. И начнутся другие. Вечные.
Хор бесов заржал, как обезумевший табун лошадей.
Фрагмент: [Инфернальный коучинг и 10 % номинала]
Хохот подавлял остатки воли. Страх Вали выгорел, смотреть в белые провалы глаз больше не хотелось.
– Ну вот, всё кончено. Ты уже не человек, – Каразул довольно потер мохнатые лапы. – Почти. Осталась последняя капля Благодати. Варианта два: хранишь её и ждешь гибели, чтобы попасть в общий котел – тебе там явно не понравится. Или добровольно отдаешь мне последний глоток и присягаешь на верность. Примкнешь к моему легиону. Выбирай. Девять минут, восемнадцать секунд.
Каразул скрестил зеленые лапы на груди.
– Как? И почему я? Зачем я тебе? – Валя знала ответы, но инстинктивно втянулась в переговоры.
– Будешь делать то, что умеешь лучше всего: сцеживать, обманывать, взламывать контуры через пропаганду. Убеждать, что нужно отдавать жизнь за режим, что женщины обязаны вносить вклад в борьбу. Ненависть к врагу, желание убить брата – весь твой арсенал. Заменишь женскую долю рупором, будешь посылать дурочек на баррикады.
Каразул широко развел лапы.
– А мы будем всем легионом ими питаться. Твоя доля – десять процентов. Даю столько только потому, что сегодня добр. Семь минут, пятьдесят три секунды.
– А как я буду это делать? – Валя продолжала «рубить» глухую.
– А вот это мне уже нравится! – Черт ткнул пальцем ей в грудь. – Сразу к делу. Залезешь в такую же, как ты. Есть на примете одна некрещеная. Будешь наращивать её духовную деградацию и получать контроль. Я всему научу. Считай меня своим коучем. Шесть минут, сорок шесть секунд.
Фрагмент: [Бренд-менеджмент Легиона]
– Я еще не решила. Есть вопросы, – Валя начала торги. Черт замер, превратившись в слух. – Какая должность? Кто еще в составе, какие позиции?
Валя имитировала вовлеченность; Каразул не скрывал восторга.
– Все-таки жешь не зря на тебя поставил! Сразу к должностной инструкции и знакомству с коллективом. Что ж, за пять минут управимся.
Каразул начал презентацию.
– Со всеми знакомить не буду, нас там шестьсот шестьдесят шесть «чертополохов». Но твоя команда – высший состав. Отчитываешься напрямую мне – на твоем языке, Генеральному директору. Моя правая рука – Гулжея. Совратительница. В твоей старой картине мира – директор по маркетингу. Сцеживание через сексуальность.
Зеленая голова Каразула начала сдуваться, втягиваясь в шею. Из плеч вытолкнулась иная форма: фиолетовая дьяволица. Аккуратные коровьи рожки, перекачанные губы, прямые волосы с ровным пробором. Глаза в стиле «смоки-айс», нарощенные ресницы, острые скулы.
– Гулжея. Ударение на «е».
Когда она заговорила, Валя почувствовала себя змеей под дудочкой. Дьяволица протянула фиолетовую руку; на каждом пальце – пёстрый гель-лак.
– Будем сцеживать по полной. С твоими данными нашему легиону очень повезло.
Голова Гулжеи начала плавиться, уходя обратно в плечи.
Фрагмент: [Офер на позицию Заменителя]
Из плеч Гулжеи выехала красная голова с огромными, в три витка закрученными рогами. Лицо отсутствовало – на месте глаз, рта и носа была натянута гладкая багровая кожа, что не мешало существу говорить. Оно протянуло красную руку с черными когтями.
– Мурхалий, ударение на «а». Контент-директор. Обезличиватель. Гулжея – вечная невеста Каразула, а она моя любовница. А мой парень – Каразул. Ты ведь за свободу плоти, равноправие и толерантность?
Валя кивнула, с трудом проглотив слюну.
– Вот этим я и занимаюсь. Рад видеть в команде – мы о тебе наслышаны.
Голова Мурхалия ушла в плечи, уступая место зеленой мохнатой коже.
– С остальными познакомишься после перехода. У тебя минута и пятьдесят три секунды на решение.
Каразул схлопнул все три пары глаз и принял позу «ждуна». Валя не отступала:
– С пропагандой и премией понятно. А должность? И что с предыдущим? Почему вакансия свободна?
Валя уставилась в зеленый лоб. Бес распахнул все глаза в изумлении.
– Ты получила оффер на позицию Заменителя. Ранее её занимал Сакинер, ударение на «и». Но… У нас чуть больше минуты, так что короче: «Светоносный» откусил ему голову, перевернул тело и воткнул в лаву на тридцать лет. Вакансия освободилась. Ну? Да – да, нет – нет.
Каразул вопросительно замер.
Фрагмент: [Абстиненция Благодати]
– А за что его так? – Валя мастерски выдерживала тайминг.
– За то, что он упустил вашего коммерческого. Мы на него всем адом молились. А теперь… он побежал к папочке и пока спасся. За это Сакинер лишился головы. Двадцать восемь секунд.
– То есть он спасся? А я могу?
Валя посмотрела на Каразула и поняла: ответов не будет. В белых провалах его глаз цифры таймера отсчитывали финал пять, четыре, три…
– Я согласна!
Прежде чем фраза затихла, Каразул гадюкой бросился на Валю. Мохнатые лапы сжали её виски, притиснув лицо к губам беса. Огромный язык черным жгутом пролез в её горло, заполняя пространство грудной клетки. Спустя мгновение чёрт вырвал язык обратно, став подчеркнуто собранным.
– Слушай внимательно. Сейчас на допросе признаешься во всем. Возьмешь на себя больше, чем сделала. Тебя признают изменницей и на закате наградят пулей. Солнце не сядет, как мы встретимся в твоей новой должности. Поняла?
Валя кивнула. Она сидела вкопанная, глядя в металлическую стену. Каразул шевельнул когтем. Валя округлила глаза, вцепилась в грудь, словно там образовался вакуум, и начала выть – от тихого хрипа к оглушительному ужасу. Она рухнула на пол железного ящика, забилась в конвульсиях, вырывая волосы.
– А-а-а! Что со мной?! Что это?! – проорала она в агонии.
– Чуть не забыл, – Каразул склонился над ней. – Так чувствует себя сущность, лишенная божественного света. Абстинентный синдром, умноженный на бесконечность. Теперь понимаешь, почему мы охотимся за Благодатью? Мы навеки лишены Его любви и хотим прикоснуться к ней хоть на миг. Всё. Чем быстрее умрешь, тем скорее выпьешь свои десять процентов.
