Текст книги "Корпоративный Морок: Норма пребывания в Конторе (СИ)"

Автор книги: Антоний де Крупе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Он вернулся во внешний мир, показал ей «класс» и стал быстро сгибать большой палец, барабаном высекая искру кремня. Валерика замерла, покраснела и протянула пачку. Виталик достал сигарету, отдал пачку назад владелице, и развернувшись на девяносто градусов, пошел к столу.

Фрагмент 3: Иллюзия портфеля

Музыка стихла. Удары о металл проступили отчетливо. Присутствующие замерли, каждый в своем ментальном тупике. Суета: кто-то давил окурки, кто-то оправлял одежду. Новая волна ударов. Взгляды сошлись на Дурнейко. Он стоял спиной к залу, пуская дым; налил в пластик коньяк из квадратной бутылки и выпил залпом. Загнал между красных от щетины щек дольку лимона, всасывая мякоть.

– Виталик, кто там? – полушепотом спросил кстрактор.

Виталик левой рукой указал на занятый рот, а правой, с зажатой в пальцах сигаретой, дважды махнул в сторону двери.

– Открыть? – экстрактор перешел на голос.

Виталик повторил жест дымящимся острием, продолжая обсасывать корку. Дверь открылась. Двое ввалились в гараж в приступе истерики. Один, икая, заговорил с театральным надрывом:

– Виталик, пока мы дышали воздухом, я сделал портфель на миллион двести тысяч! – Он сунул всем под нос телефон. Мониторинг счета подтверждал сумму. – Докажи теперь, что я не трейдер!

Парни зашлись смехом, девушки заулыбались. Пока компания была занята цифрами, Дурнейко случайно опрокинул стакан с минералкой.

– Ну вот, все штаны облил… И куртку… – Он опустился за стол, свесив распухшие щеки. – Давайте выпьем, что ли.

Гости медленно потянулись к бутылкам.

Фрагмент 4: Стеклянная коллекция. Отходная

После нескольких подходов с пластиковыми стаканами гости начали терять тонус. Музыка больше не стимулировала. В тесном кругу стола сидели молча, глядя друг на друга, пока некоторые не начали клевать носами.

– Виталик, ик… а почему мы сидим в гараже, в котором нет машины, ик? – при икании голова экстрактора дергалась к потолку и возвращалась в исходную точку.

– Меня прав лишили, – ответил Виталик, глядя воспаленными глазами в область рта собеседника. – Давайте выпьем. Я налью.

Он оценил бутылку: на дне оставалась едва ли седьмая часть.

– Н-не, с этой не нужно, пусть будет. Где еще? – Дурнейко поднялся, задавая вопрос в пустоту.

Один из экстракторов притянул к себе портфель, лежавший на гаражном диване, и почти с головой ушел в него, изучая содержимое. Вынырнул, вытаскивая запечатанный коньяк.

– Вот. Последняя.

Виталик перехватил бутылку, зубами сорвал пробку и принялся разливать, сопровождая каждый жест персональной репликой:

– Вот это вам… это вам… а это – вам. Всё, это финишный круг. Прошу всех встать.

Гости медленно поднялись, сжимая пластик. Виталик затостовал:

– Отходная! – голова его качнулась. – Хорошо посидели. Будем!

Он опорожнил стакан быстрее всех. Пока остальные медленно допивали, Дурнейко взял бутылку с остатком в одну седьмую, затем вторую, только что разлитую с такой же долей на дне, и направился к углу. Он открыл нерабочий холодильник «Минск», одиноко стоящий у ворот. Внутри, в холодном чреве, уже ждали четыре такие же бутылки с коньяком на дне.

Фрагмент 5: Вершина мужества. Фиолетовый эпилог

Снег не прекращался. Тарифы такси выросли. Гости начали утекать в ночь. Четверо, включая одну из девушек, ушли…

Глава 21. Метафизика неба

… первым рейсом. Вторая машина притерлась к бетону. Экстракторы-неразлучники волокли коллегу под мышки. У машины одному пришлось самостоятельно рвать ручку двери.

Тело развернули спиной к проему, механически всадили на сиденье, забросили ноги через порог и захлопнули створку. Один из экстракторов постучал водителю в стекло, показав указательный палец. Развернулся к Дурнейко.

– Виталик, спасибо. Как всегда – весело. Желаю тебе перестать ездить на работу на троллейбусе. – Он начал обходить кузов.

Второй прижал ладонь к груди:

– Да, Виталик, спасибо за прием. Желаю тебе в сорок лет не жить с мамой. – Он отдал подобие чести Валерике: – Как всегда, доберется сама.

Хлопнула дверь, такси тронулось.

Виталик и Валерика вернулись в гараж. Дурнейко упал на диван. Валерика знала, где находится рубильник – желтый свет погас. Ровно через семьдесят две секунды в плотной тьме проявились два красных уголька.

Валерика вызвала машину. Открыла сталь, подмигнула Виталику, сидевшему на стуле в дальнем углу, и скрылась за снежной ширмой. Дурнейко выпускал дым. Коньяк пульсировал в артериях, обжигая с каждым ударом сердца. Гормоны растекались по грудной клетке тяжелыми волнами. В голове звенело чувство триумфа. Виталик находился на своей вершине.

Метафизика Неба. Фрагмент: Твердь и Термика

Ветер имел вес. Солёная плотность входила в Генри, стирая нужду в координатах. Крики птиц – не звук, а часть рельефа. Море дробило себя об отвесный камень в дюжине разных акустик. Тени вжались в раскалённый песок: полдень.

В центре синего вакуума росла гора, выкачивая жизнь из воды. Титан. План Генри был архитектурно прост: созерцать жар и слышать воду.

Утро началось с высоты матраса. Вчерашний день схлопнулся в 120 страниц перелёта и 15 минут асфальта. Затем – «Эрл Грей» и рывок к береговой линии. Тело подало термический сигнал: запрос на смену режима.

Щелчок. Влажный вес стекла в руке. Мозг достроил белый дым над горлышком и микро-взрывы брызг на коже – аванс грядущего холода.

– Сабах аль-хейр, беша. Сода?

– О, фирайт илля.

Рука у сердца. Доллар. «Хамдулилля».

– Можешь по-русски, я хабиби. Увидимся.

Фрагмент: Термический цикл и Гравитация

Пить нужно так, чтобы жидкость всасывалась в ткани, не достигая желудка. Дистанция глотка. Терпеть ритм, не ускоряясь.

Ветер – единственный стабилизатор. Без него жара превращает пространство в духовой шкаф за пять секунд. Штиль – перегрев, порыв – компенсация. Цикл «морской огранки» продолжается. Сода кончилась. Пора менять среду.

Кроллус, копт из Александрии, выдал полотенце. Генри сбросил его на шезлонг и пошёл к Тверди.

Железный причал уходил в синеву. На краю, под надзором голубоглазого «надзирателя» с газетой, застыл воздух.

– Сабах эль-фуль.

– Сабах эн-нур-р.

Пятиметровый обрыв. Генри поджал колено, оценивая высоту. Дистанция до воды – это вопрос разрешения.

– Can I jump?

– Yes.

– No problem?

– No problem.

– Yalla go?

– Yalla!

Два шага разгона. На третий – толчок обеими. Тело вышло в свободную фазу, медленно проворачиваясь в воздухе по вектору инерции. Вход руками. Смена режима завершена.

Фрагмент: Зеркало Бездны

Вход в воду. Вертикаль. Г е н р и застыл в толще, став частью её плотности. Время не бежало – оно отсутствовало. Потребность в кислороде аннигилирована самим фактом пребывания здесь. Дыхание больше не биологическая нужда, а атавизм.

Среда прозрачна до звона. Водные жители не замечают чужака – в нём нет веса, нет движения, нет суеты. Г е н р и не всплывал и не погружался. Он просто знал всё.

Перед ним, в паре метров, левитировал М а л ь ч и к. Девять лет. Взгляд – неподвижная ртуть. Он смотрел на Генри всегда: до прыжка, до перелёта, до его рождения.

Г е н р и: Почему я здесь?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне. Ответы внутри.

Г е н р и: Я рожден для другого. Только не знаю – для чего. Я просил указать путь или увести с текущего.

М а л ь ч и к: Ты просил истинно и был услышан. Но когда ты увидел этот путь вблизи, когда почувствовал его вкус – ты захотел иного. Ты решил, что Бог завел тебя не туда. Что тебе нужно другое: чистые цели, высокая плата, иное окружение. Ты сам скажи мне: когда у тебя не было ничего, ты просил о малом. А Он дал тебе больше, чем ты мог вообразить. Намного больше.

Фрагмент: Мародер и Мишура

Акустика отсутствовала. Слова возникали в сознании и гасли, не оставляя эха. М а л ь ч и к в льняной рубахе, подпоясанной веревкой, висел неподвижно. За его плечом плавно вращался скат – живой рельеф бездны.

Г е н р и: Зачем я здесь?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне.

Г е н р и: Я получил благодать, но сошел с пути. Я жил неверно. Имея дар убеждения, я лгал. Вместо радости за другого я считал комиссию. Я снимал и сцеживал.

М а л ь ч и к: Ты сжигал витальный номинал людей. Ты не думал о жертвах, которые они принесли, чтобы этот номинал добыть. Зачем ты это делал?

Г е н р и: Страх. Я боюсь остаться без Мишуры. Мне нужно говорить о ней, демонстрировать её врагам и близким. Они должны знать: их ресурс не конкурент моему. Деньги. Это всё, чего я хочу. И всё, чего я боюсь лишиться.

М а л ь ч и к: Почему в тебе такой страх?

Г е н р и: Потому что я не верю. Я верю в деньги больше, чем в Того, кто меня создал. Я верю в них больше, чем в Того, кто дает мне всё, чего я хочу, каждый день.

Фрагмент: Уроборос и Отказ от Лидов

Скат скользнул к правой руке М а л ь ч и к а. Тот погладил его – дважды, от лба к лопаткам. Зверь отозвался кошачьей негой.

М а л ь ч и к: Если мы отсечем нюансы твоего страха перед отсутствием Мишуры, на кого мы выйдем?

Г е н р и: На Уробороса. Я перестаю верить, потому что жажду обладания. Она добывается только сожжением совести и чужого витального номинала. Но разве все богатые – зло?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне.

Г е н р и: Их путь – их забота. Важен только я. Категорий не существует. Нет «людей», «клиентов» или «лидов», у которых можно снять номинал. Есть только я и Бог. Снимая у них, я обкрадываю себя в Его глазах.

М а л ь ч и к: Есть только ты, твой Отец и Святой Дух – всё видимое и невидимое. Мы поняли, почему ты здесь: ты просил. Поняли, зачем: ты жил обманом. Теперь мы знаем, где ты ошибся. Не будем уточнять дефиниции?

Г е н р и: Обман есть обман. Нет «недосказанности» или «обстоятельств». Всё это выдумали люди, чтобы выторговать себе условия.

Фрагмент: Золото и Нуль

Скат опустился к ногам М а л ь ч и к а, свернулся и замер. Сон бездны.

М а л ь ч и к: Ты хочешь узнать, как всё исправить? Говори.

Г е н р и: Признать ошибку. Покаяться сердцем и никогда не повторять. Повторных ошибок не бывает – есть только осознанный выбор. Механизм исключает противоречия.

М а л ь ч и к: Парадокс: сбиваясь с пути, ты ищешь веры. Найдя путь – перестаешь верить. Думаешь, это может длиться вечно?

Г е н р и: Жизнь коротка. На итерации не хватит времени. А если не справился – в ад?

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне.

Г е н р и: Если справился – в рай. Но как не сбиться? На что ориентироваться, когда нет оправданий и обстоятельств?

М а л ь ч и к: Ты сам знаешь.

Г е н р и: Заповеди. Инструкция по выживанию.

М а л ь ч и к: Нет иных кодексов, кроме Заповедей. Нет иной совести, кроме Золотого правила.

Г е н р и: Многие говорят, серебро сильнее золота.

М а л ь ч и к: Ты сам скажи мне – почему.

Г е н р и: Золото требует действия: «Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Это инициатива любви, приложимая к любому мигу. Серебро – удел тех, кто хочет выторговать условия. Они выбрали «не делать зла», чтобы не получать его в ответ. Это сделка. У них ничего не выйдет.

М а л ь ч и к: Золотое правило равно милосердию. Серебряное – равно нулю. Золотым его назвали люди.

Фрагмент: Зефирный тест и Пробуждение

Скат зевнул, растягивая плоскость тела, и пошел по спирали от стоп М а л ь ч и к а к его голове.

Г е н р и: Ты Бог?

М а л ь ч и к: Твоя гордыня спит. Ты думаешь, ты настолько особенный, что Бог явился лично к тебе?

Г е н р и: Я особенный для Него ровно настолько, насколько Он для меня. Пока во мне вместо страха – Он. Где это – «внутри»?

М а л ь ч и к: В точке сцепки души и тела. В твоем Персональном движителе. Там может жить страх, жажда Мишуры, Говорильня и любая цена за неё. А может жить Бог. Выбор за тобой.

Скат замер у головы М а л ь ч и к а, фиксируя Генри взглядом.

Г е н р и: Какой во всём этом смысл?

М а л ь ч и к: На твоем языке – пройти тест.

Г е н р и: Стенфордский тест с зефиром?

М а л ь ч и к: Ты знаешь его.

Г е н р и: Ребенок в пустой комнате. Перед ним – зефир. Кто-то ест сразу. Кто-то ждет, поет песни, борется с искушением ради награды, которая только обещана. Чем дольше ты терпишь во имя непознанного, тем выше твой витальный номинал. Вся жизнь – этот тест.

Скат вскинул плавник, отдавая честь. Г е н р и развернуло. Вертикаль сменилась вектором всплытия. Легкие вспомнили о нужде в воздухе.

Рывок. Воздух. Голос с причала:

– Айва Шикс! Хова да!

Г е н р и открыл глаза на шезлонге. Тело обильно посыпали солью, кожу стягивало вовнутрь. 16:32. Тени вытянулись. Мир вернул свой вес.

Линия чести V. Фрагмент: Твердь и Тайник (1840-е)

Коллежский асессор Илья Петрович Честенков закрыл папку секретного делопроизводства. В кабинете пахло сургучом и холодным спокойствием власти. Леонтий Васильевич Дубельт, управляющий III Отделением, принял бумаги.

Честенков заговорил о «любопытных вещицах». Семь нарезов. Дамасская сталь. Тринадцатый калибр. Механика, способная превратить пятнадцать шагов в абсолютную точку невозврата. Ювелирный инструмент для обнуления жизни.

Дубельт снял перчатку. Голая ладонь легла на борт темно-зеленого сукна вицмундира Честенкова. Короткий рывок на себя.

– Вещь изъять. И более не являть.

Больше слов не было. Тишина жандармского управления стала герметичной.

Илья Петрович не подчинился. Рука не поднялась уничтожить сталь, в которой, как ему казалось, застыла кровь Поэта. Это была не цена металла – это была концентрация Рока. Он спрятал пару № 1 и № 2 в тайнике петербургского дома. Кровь и металл. Пробалованный Божий Дар.

Перед смертью он позвал сына. Голос был сухим, как треск старой бумаги.

– Здесь лежит наша беда и наша гордость. Не тронь, как бы ни прижало – храни. А прижмёт – вспомни, что мы Честенковы.

Фрагмент: Транзит и Мимикрия (1917–1920-е)

Петроград кипел серым сукном и гарью. Прапорщик Георгий Честенков, внук Ильи Петровича, вскрыл тайник за ночь до бегства. Предметы лежали в промасленной ветоши – тяжелые, холодные, равнодушные к смене режимов. Семь нарезов дамаска против хаоса улиц.

Георгий не искал к ним пуль. Он вез их в вещмешке как землю предков, как спрессованную в металл идентичность.

Дорога на юг пахла тифом, углем и страхом. Отступление. Кубань. Чтобы выжить в тени красных комиссаров, Георгий совершил акт социальной хирургии: отсек фамилию. Честенков стал Честных. Род мимикрировал, затаился. Но под половицей кубанской хаты в плотном черноземе продолжала созревать сталь. Беда и Гордость ждали своего часа.

Фрагмент: Испытание огнем (1930-е)

1933-й. Кубань пахла сухой пылью и неизбежностью. Стук в дверь был коротким. Обыск – хаотичным. «Кулацкое отродье, где золото?» Степан Честных молчал, чувствуя подошвами Твердь: под печью замерли два ствола. Пять фунтов стали, за которые полагалась пуля в затылок без протокола.

Степана увели в темноту этапа. Жену выслали. Дом разорили, выбив окна, но тяжелую кладку печи ломать не стали – не успели. Год спустя сын Степана вернулся на пепелище. Среди серой золы и битого кирпича он нашел их. Металл выдержал жар пожара, как раньше выдержал холод Подкумка. Дамасская сталь только потемнела, обретя цвет спелой сливы.

Беда осталась в роду. Гордость ждала своего человека.

Фрагмент: Твердь в дупле (1942–1945)

1942-й. Оккупация пахла гарью и чужой речью. Андрей Степанович, сын Степана, уходил в лес. Он зарыл «Кухенройтеры» в дупле старого дуба – в мертвой древесине, подальше от живых глаз. Предметы вернулись в землю, став частью лесного безмолвия, пока мимо катились эшелоны и танки.

После Победы он откопал их. Свинец и дамаск не изменились. В новом доме за иконой возникла пустота, заполненная сталью. Скрытое присутствие Рока.

Андрей Степанович смотрел на сына, и его взгляд был тверже металла:

– Это наша память. Запомни: мы пережили царей, пережили красных, пережили немцев. И этих – кто бы ни пришел – переживём. Пока в стене тишина, мы – Честенковы.

Фрагмент: Войлок и Газ (1980-е)

Павел Андреевич, инженер в сером пиджаке, жил в мире графиков и очередей. Его суверенитет был скрыт за газовой трубой типовой квартиры. Предметы, завернутые в грубый технический войлок, молчали десятилетиями. Они не участвовали в партсобраниях, не знали дефицита. Они просто ждали.

В конце 80-х, когда мир начал трещать по швам, Павел позвал Федора.

– Там, за трубой… две железки. Дед спас их из огня, прадед из Питера вывез. Мне они жизнь сохранили: я их в войну в землю зарыл, и немец мимо прошел. Смерть мимо прошла.

Голос инженера стал холодным, как дамасская сталь:

– Теперь ты старший. Помни: они нас хранят, пока мы их храним. Продашь – погубят. Не из-за проклятия. Просто честь потеряешь. А мы – Честенковы. Доставай их, только если решишь застрелиться.

Фрагмент: Точка возврата

Федору под сорок. Он помнит, как инженер Павел Андреевич торговал на рынке, вгрызаясь в быт, чтобы сохранить род. Семья устояла, но идеалы предков – честь, служение, память – превратились в пыльный хлам из серванта. Капитализм не оставил для них места в штатном расписании.

Десятые годы кормили Федора жиром инерции. Он не спешил за временем, веря, что «старый бизнес» – это Твердь. Но 2014-й сорвал фальшь, а ковид и маркетплейсы добили остатки структуры. Бизнес запустил время вспять, пожирая накопления.

Федор искал спасения в «антивоздухе». Обучение трейдингу сулило избавление от «мерзкого» реального сектора. Математика Стойла обещала свободу.

Экран телефона. Красная полоса – очередная ликвидация позиции. Цена, как всегда, развернулась сразу после его гибели.

Федор нажал «Выход». Из криптобиржи. Из аналитики. Из Говорильни, сулившей легкий номинал. Вечер стал прозрачным и тихим. Липкая надежда на чудо умерла, оставив место ярости.

Пора вернуть всё в свои руки. Свою глупость. Свой бизнес. Свой Рок.

Фрагмент: Заряд и Коромысло

На кухне пахло чесноком и грибами. Федор лезвием штык-ножа вскрыл полость за газовой трубой. Войлок. Вес стали упал в ладони с глухим ударом дамаска – дрожь прошла от уха до лопаток.

Балкон. Скрежет качелей и смех детей снаружи. Воронье кряканье. Федор сел на софу, развернул свертки. Стволы № 1 и № 2. Вороненая Твердь. Солнечный луч освещал стол, не задевая глаз.

Чистка. Сухая ветошь шомполом – ствол должен быть холодным и чистым. Порох мелкого зерна по мерке. Легкий стук по рукояти: зерна легли к затравочному отверстию. Бумажный пыж. Свинцовая пуля в льняном пластыре. Удар киянки – села мертво.

Второй заряжен.

Честенков внес свою правку в ритуал предков. Тонкий кожаный ремень. Изделие № 1 – слева, № 2 – справа. Тяжесть легла на шею как коромысло. Длинное серое пальто скрыло пару, удерживая сталь под рукой.

Федор надел черную шляпу и вышел в ночь.

Фрагмент: Черный Лебедь и Точка Ноль

Снег шел стеной, стирая геометрию города. В салоне машины – тепло остывающего мотора и ретро-канал с закадровым смехом. Федор перешел в фазу инициации. Голые ладони на рукоятях с «рыбьей чешуей».

Глава 22. Формула Сцежа

Первый щелчок. Подушечка пальца вдавливает медный капсюль в брандтрубку. Вены на висках бьются в такт баллистике. Капсюль сел плотно.

Желтый свет из ворот гаража. Такси уехало. Дверь открыта. Четырнадцать шагов по целине – и Федор на пороге.

Пальто распахнуто. № 1 прижат к бедру, № 2 в стрелковой стойке. Дурнейко застыл в углу. Рот открыт, сигарета намертво прилипла к нижней губе, дым лениво ползет вверх. Федор толкнул шнеллер. Второй щелчок.

– Федор… Честенков?..

– Сцедили. Пора и честь знать.

Касание. Оглушительный удар расколол тишину Стойла. Оружейный дым шлейфом ушел за пулей. В воздухе завис красный пар. Ювелирный вход между носом и скулой – и месиво на стене вместо затылка. Сигарета, прилипшая к нижней губе Дурнейко, даже не шелохнулась. Она продолжала висеть на мертвом лице, выпуская тонкую струю дыма.

Федор опустил руку. Подошел и снял прилипший окурок с губы убитого. Вставил в свой рот. Затяжка. Двенадцать ударов сердца в кулак. Выдох. Он снял черную шляпу и прикрыл ею то, что осталось от лица Дурнейко. Затушил сигарету в пепельницу на верстаке. Снял серое пальто и накрыл им тело целиком, запеленав мародера в сукно.

Федор сел на диван рядом. Взвел курок № 1 до второго щелчка. Холод ствола уперся в ребра. Выстрел в сердце.

Фрагмент: Архитектура обнуления и биомеханика ритма

Кристаллы холода вскрывали солнечный скальпель. Уличный пес придавливал подбородком стремящуюся ускользнуть землю. Люди огибали его, как помеху в трафике; пес имитировал занятость.

Генри отсек сквозняк, закрыв окно. Опустевшая чашка переместилась в раковину. Он назначил этот день первым, аннулировав прошлое как отработанный ресурс. Списал истощение на «подгорание» – термин-анестетик, скрывающий износ узлов.

Прохлада мокрых ладоней коснулась глазных яблок. Генри оскалился под пальцами. «Рабочий ритм». Мысленный образ: беззубый надзиратель с пугой, сдерживающий зуд насилия. Смех Генри ударил в кафель раковины. Генезис Морока глубже – современный плантатор не бьет по спине, он меняет смыслы на Витраж. Ритуал Снятия номинала начался.

Фрагмент: [Автономия в Стойле и иерархия Сцежа]

Новая реальность: в Конторе заступил Исполнительный. Генри принял это как смену декораций. Его уверенность – в архитектуре процесса, который он возвел с нуля. Он не строит империи, он строит механизмы для Сцежа – личной выкачки ресурсов. Амбиции кресла Исполнительного? Вязкий кисель.

Перед глазами всплыло лицо Вали-Алины: прозрачная кожа, синие нити капилляров, рыжий пух вместо бровей. Лакей в чине директора. Ее функция – снимать сапоги с Гребешкова и следить, чтобы барин не отвесил затрещину. Исполнительный – это надзиратель у корыта, лишенный автономии. Профессиональный филер с большими ушами, маскирующий Сцеж ближнего под корпоративное «засинькаться».

Генри ощутил прилив тепла. Уроборос замкнулся: статус подтвержден, штат Стойла под контролем, деньги текут. Изменения в маркетинговых бюджетах и трафике – лишь условие задачи. Он работает с тем, что есть, преследуя только свои цели.

Крышка ноутбука поднята. Витраж услужливо подсветил неизбежное: встреча с Генеральным и Исполнительным. Ссылка на событие – как приглашение к барьеру.

– Ну что ж, давайте поиграем.

Фрагмент: [Лось в Витраже]

– …тут уже засинькалась с твоими некоторыми, и Экстракторами и Младшими Аниматорами. Она такие все у тебя подозрительные, а что? а зачем? мой начальник Генри, что вы хотите? Ну ничего, притремся! – Валя-Алина «сопранила» ультразвуком. Вид её выдавал сильнейшую фиксацию флюидов между ней и новой должностью.

– Все-таки жешь, Генри, ты отдохнул, полон сил, – Гребешков явно устал от длительной экзальтации подопечной. – Нам как раз нужны решительные действия. Как выручку будешь стабилизировать?

– Трафик оценен в разрезе квартала по конверсиям на каждом этапе. Если в следующем квартале конверсию удастся поднять – есть потенциал для апсейла, просто степень Морока этих лидов ниже, чем прежде. Если будет падать – это скажет само за себя.

Валя-Алина мгновенно выкинула номер:

– Мы тут подумали и приняли с Сергеем решение: теперь вся критика в сторону трафика запрещена. Да, да, именно запрещена! Так засинькаться не получится. Можно всегда говорить, что трафик виноват, но это ведь не оправдание не Снимать номинал!

Генри едва сдержал смех.

– Верное решение. Сначала вы запретили грешить на лидогенерацию «голословно», без «твердых данных» – я предоставил их по каждому лиду. Теперь запрещен негативный оттенок. Хорошо. Говорим только с позитивной стороны, а за отсутствием таковой – просто ничего не будем говорить. Я поддерживаю.

– Генри, – вмешался Гребешков. Он был подчеркнуто добр, опасаясь пережать Суверена после отпуска. – Давайте только без крайностей, я прошу двигаться в таком ключе.

– Сергей Александрович, вы говорили, что я голос разума, помните? – недавно подстриженные седые кудри Гребешкова колыхнулись. – Мы ведь можем пофантазировать? Представим: мы сидим в комнате, в которой лежит дохлый лось. И лежит довольно давно. Мы сидим и обсуждаем: откуда этот стойкий запах? Ищем источник в шкафу, в спинках стульев, на себе… Неделя за неделей встречаемся, запах не проходит, а мы всё ищем. Но ни в коем случае не говорим про дохлого лося в комнате.

Фрагмент: [Рацион из хрена и функции надзирателя]

Пошла пауза – та самая, что сводит с ума, если кормить ею жертву стабильно. Генри молчал. В квадрате Вали-Алины что-то клокотало, как пытающийся завестись драндулет. Гребешков бесшумно оголил свищ в попытке подавить смех, но тут же осекся.

– Ты отказываешься работать? Или что, я не пойму? – Валя-Алина не блистала оригинальностью. Генри продолжал хранить тишину, будто вопрос адресован не ему. – Генри, ты отказываешься работать?!

– Давайте по существу. Что делает команда, взяв кубок города? Едет на область, на страну, на Европу, на Мир. Считаем, что мы взяли Мир и готовились к Олимпиаде. Та же команда, тот же тренер, без травм, только рост и мотивация. Но на отборочных – провал. Единственное изменение – рацион. Раньше ели хрен, перешли на редьку. Тренер, видя, что на редьке мы убыточны, первым делом вернет хрен. В двойной порции. И извинится за ошибку. Вы предлагаете есть редьку – будем её есть, лишь бы не выше нормы. Снова поедем на чемпионат города. План такой. Есть возражения?

– Ну а как же скрипты? – затараторила Валя-Алина. – Нужно их изменить, посмотреть в Площадках, как сейчас номинал снимают. Как Презентационный Морок наводить по-новому. Искать точки роста, чаще делать «колл-ту-экшены». Ничего, поработаем с тобой, Генри, вместе, поищем, куда расти.

На фразе «куда расти» Генри поймал дежавю.

– Как скажете. Если других дел у вас нет, а историю про редьку вы пропустили мимо ушей и вместо возврата к хрену хотите переучивать самую успешную команду в истории играть – я вам только помощник. Видимо, в этом и заключается функция исполнительного директора.

Фрагмент: [Формула Сцежа и Книга Продаж]

– Ты учишь меня работать? – Валя-Алина уже наливала глаза жидкостью. – Нам еще столько с тобой нужно сделать, а ты уже меня отталкиваешь, мы даже не приступили к засиньке!

Гребешков молчал. Видимо, не желал произносить то, что требовалось, и великодушно предоставил эту честь безбровой.

– Полагаю, то, что нам предстоит сделать, вы как раз хотели озвучить на этой встрече? – Генри показал: их замысел разгадан.

– Мы с Сергеем Александровичем нашли одну глобальную точку роста! Она поможет всей компании долгое время. Нам нужно с тобой засинькаться и описать все твои процессы: от набора сотрудников до самых высококонверсионных фишек и инсайдов. Мы решили, что это задача на долгие месяцы, может, на полугодие. Каждую пятницу будем встречаться и фиксировать в Слюдяных таблицах и холстах прогресс за неделю. А в итоге у нас получится твоя большая Книга Продаж. Крутая идея, не правда ли?

Глаза Вали-Алины горели энтузиазмом, интонация была напускной и слаботеатральной.

«Цена такой книги договорная, но она будет стоить недешево. Мой годовой оклад – и это только за то, чтобы я за нее взялся», – хотел было отрезать Генри. Но почему-то не стал закрывать этот сигнал. Захотелось копнуть глубже.

– Вы действительно полагаете, что существует способ воссоздать врожденный талант и годы тренировок вкупе со случайностями? Дать вам инструкцию, которая будет работать лучше меня? – Генри выставил ладонь. – Подождите. Вы наивно верите, что Михаэль Шумахер мог написать мануал: как с последних стартовых позиций забираться на пьедестал в любой гонке? Или Иосиф Кобзон, царствие ему небесное, мог подготовить инструкцию: как петь «День Победы», чтобы у людей волосы вставали дыбом и текли слезы?

Генри смотрел на стол перед собой и искренне улыбался.

– Хорошо, давайте будем меня Сцеживать. Ваша формула ясна: подключить меня к капельницам, откачать кровь и разлить по бутылкам. А потом раздать это пойло бездарностям, чтобы те вдруг научились убеждать. Причем им даже не понадобится повторного приема – навыки останутся с ними навсегда.

Фрагмент: [Тотальный Сцеж и новояз-навоз]

– Генри, ты так в штыки воспринимаешь, а что тут такого? – Гребешков вышел из тени, обнажая замысел. – Я хочу получить понятную Книгу Продаж для Конторы, для себя, для стабильности. Ты не хочешь двигаться в таком ключе – скажи. Все-таки жешь взрослые люди, и работа у каждого есть.

– Будем считать, что я дал согласие на свой Тотальный Сцеж. Причем работенка для меня не пыльная: втирать очки и пускать по ложному следу – это по-нашему.

Генри искренне смеялся. Валя-Алина не выдержала, сдав диспозицию:

– Генри, ты уже открыто грубишь: «бездарность», «втирать очки», «ложный след»… Ты не считаешь меня профессионалом?

– О нет, напротив. Как раз тебя я считаю профессионалом высшего уровня, но это не про маркетинг. И зря ты всё на свой счет принимаешь – выходит, что «палишься».

Генри продолжал мягко хохотать. Гребешков снова оголил свищ. Ему ли понравилось разоблачение, или он просто решил посмеяться над абсурдом момента, но седые «крутёлки» на его голове пружинили в такт.

– Ладно. Уверенным темпом будем проваливаться в процессы, докручивать точки роста, увеличивать вовлеченность, повышать эффективность… Будем в таком ключе двигаться, угу, – продиктовал Гребешков.

– Да! Будем на одной волне, здесь и сейчас, в текущем моменте управлять потоком «колл-ту-экшенов», неся миссию Конторы и отдавая всего себя без остатка по канонам инфобизнеса! – дополнила эзотерикой Валя-Алина.

От этого новояза-навоза у Генри к горлу подкатил соленый ком.

Фрагмент: [Книга-Проводник и Саботаж Стойла]

Встреча выжрала час – ровно полдень. Впереди еще восемь часов обязательной имитации жизни. Генри не требовалось резюме митапа: его будут изучать под микроскопом, пока Валя-Алина не дешифрует его механику Сцежа.

«Эта безликая мадам великолепно „чудасит“», – подумал он. Утренний хохот настораживал; за приступы веселья в Конторе обычно платили вечерними слезами. Генри представил, как по завету Вождя обучает «корпоративную моль» мастерству: он бьет ученика бамбуковой палкой по животу, а когда салага открывается, защищая торс, – прилетает в голову. Умора.

Он встал за второй порцией чая. Взор уперся в стеллаж. Книги манили его пуще дел – Генри всегда сражался с желанием забыться и просто загружать в себя мудрость веков. На верхней полке, среди эссеистики, один фолиант стоял наклонившись, будто невидимый читатель только что потянул его к себе. Генри толкнул книгу пальцем – она встала в строй. Он попробовал повторить этот наклон еще десяток раз, но гравитация была неумолима: книга возвращалась в ряд, как все. Странно.

Он взял её и проследовал к чайнику. Читал её года три назад и понимал: тогда он усвоил от силы пятую часть. Математика, философия, этика – такие тексты перечитывают по мере роста внутреннего «аппарата». Генри знал: тот, прошлый «он», был никем по сравнению с нынешним Сувереном.