Текст книги "Обитель Тьмы"

Автор книги: Антон Грановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

6

– Тринадцать. Мы потеряли уже тринадцать воинов. – Воевода стоял перед Глебом, угрюмо глядя на него исподлобья и сжав кулаки. – Я говорил, что надо было взять больше стрелков!

– Количеством тут ничего не решишь, – возразил Глеб. – Ты мог бы взять с собой пятьсот стрелков – и потерять триста.

Они стояли вдалеке от полыхающего костра, один на один.

– Голодная грязь, ожившие деревья!.. – прорычал Бранимир. – Да что это за место такое?!

– Гиблое, – ответил Глеб. – Угадай с трех раз, почему его так назвали.

Первоход сунул в угол рта бутовую сигарету и небрежно проговорил:

– Тебе не стоило идти со мной, Бранимир. Я был бы рад отправить вас всех назад, но это невозможно. Теперь у нас один путь – вперед.

Глеб, посчитав разговор законченным, снова отошел к костру.

Некоторое время воевода стоял неподвижно, хмуря брови и усиленно о чем-то размышляя. Кровь его вскипала от злобы, но на широком лице не отображалось ничего, кроме обычной угрюмости.

«Какое это несчастье, что нельзя прикончить заносчивого ходока прямо сейчас, – размышлял Бранимир. – Но можно и нужно сделать его уязвимее. Шелковым Первоход от этого не станет, но спеси у него поубавится».

Мрачно усмехнувшись, воевода взглянул на самого молодого из ратников – такого же широкоплечего, как другие, но с мягкой, почти юношеской бородкой и чистым лбом, на котором еще не обозначилось ни одной морщинки.

– Починок! – позвал его воевода. – Поди-ка сюда! Разговор есть.

Молодой стрелок быстро поднялся с бревна и с готовностью подошел к Бранимиру.

– Слушаю тебя, воевода.

Бранимир окинул молодого воина хмурым, внимательным взглядом и сказал:

– Погибло уже тринадцать твоих товарищей.

– Да, – согласился Починок и сдвинул брови. – Мне жаль, воевода.

– Могло бы погибнуть больше, кабы не доблесть моих воинов.

– Должно быть, так, воевода.

– Ведаешь ли, в чем причина таких потерь?

Починок еще больше нахмурился, подумал и ответил:

– В том, что мы в Гиблом месте, а это самое страшное место на свете.

– Верно, – кивнул Бранимир. – Но дело не только в этом.

– А в чем же еще, воевода?

Бранимир подергал себя пальцами за багровый нос. Быстро глянул на ратника из-под кустистых бровей и сказал:

– Думаю я, парень, что Первоход и его дружок толмач нарочно завели нас в погиблые места. Нешто ты думаешь, что они не знали про голодный ручей и про взбесившиеся деревья?

Починок растерянно пожал плечами.

– Того не ведаю, воевода. Но мне показалось, что они были так же напуганы, как и мы.

Бранимир усмехнулся.

– Конечно, напуганы. Стремясь погубить нас, каждому из них пришлось рискнуть и собственной башкой. Но теперь они совсем не грустят. Ты видел, как спокойны и невозмутимы их лица? Только что не светятся от довольства.

Починок покосился на Глеба и Рамона, сидевших на бревне, чуть в стороне от воинов, и вынужден был согласиться:

– Да. Они и впрямь спокойны.

Воевода тоже покосился на ходока и его друга и мрачно усмехнулся.

– Пусть себе радуются. Недолго им осталось. – Он вновь перевел взгляд на Починка. – Теперь, когда я открыл тебе глаза на правду… ненавидишь ли ты их так же люто, как я?

– Я… не знаю. – Починок сглотнул слюну и виноватым голосом произнес: – Я не слишком умен, воевода. Если что-то нужно сделать, скажи прямо, и я сделаю.

– Что ж, я скажу. – Бранимир прищурил тяжелые веки и проговорил, понизив голос почти до хриплого шепота: – Их двое. И нужно их разлучить.

– Как?

– Догадайся.

Починок наморщил лоб, несколько секунд думал, затем качнул головой и уныло проговорил:

– Прости, воевода, но я не понимаю.

– Есть лишь один способ развести этих двоих, – тихо и спокойно отчеканил Бранимир. – Нужно убить одного, и тогда второй останется один. Понимаешь?

Починок долго таращился на воеводу, не веря собственным ушам. А когда понял, что уши не обманули его, прошептал севшим от изумления голосом:

– Но это… бесчестно.

– Что бесчестно? – сухо осведомился воевода.

– Бить в спину.

Лицо Бранимира потемнело, глаза сверкнули свирепым блеском.

– Когда ты пришел ко мне два года назад, ты сказал, что готов положить за князя жизнь, – тихо пророкотал он. – Было такое?

– Было. Но я…

– Я тогда ответил тебе, что быть княжьим дружинником – это большая обязанность. Для многих неподъемная. Еще я сказал тебе, что многие парни идут в дружину не за тем, чтобы исполнить свой долг перед родиной, а за большими благами. Было такое?

– Было, воевода.

– Тогда мне показалось, что ты еще слишком молод для ратной службы. Но твой отец Ретивой попросил за тебя, и я согласился. Согласился, потому что не было воина честнее и храбрее, чем Ретивой.

– Воевода, я…

– Знаю, Починок, знаю. – Бранимир положил на плечо ратника тяжелую руку и посмотрел ему в глаза прямым, суровым взглядом. – Ты не посрамишь своего отца. Не посрамишь, потому что ты так же предан князю и так же смел. И так же, как и он, ты не ослушаешься моего приказа и сделаешь все, чтобы быть достойным своего отца. А теперь ступай. И прошу тебя – сделай все быстро. Промедление подобно смерти.

7

Воин Починок сел на бревно и исподлобья посмотрел на итальянца. Тот сидел в сторонке от прочих, смуглый, спокойный. Веки его были прикрыты, руки сложены на груди лодочкой, а губы тихонько шевелились. Должно быть, молился своим богам. Или вернее – Богу. Починок слышал от товарищей, что толмач – христианин.

Починок много раз думал о христианах, но никак не мог взять в толк – как это всем огромным земным хозяйством может управлять единый бог? Это как если бы князь Добровол распустил всех своих слуг и ратников и стал сам с самого утра и до позднего вечера бродить по княжеству и наводить в нем порядок.

Представив себе это, Починок усмехнулся. Чтобы разок пройтись из одного конца княжества до другого, князю Доброволу понадобилось бы года два жизни. А если при этом еще и заглядывать в каждый амбар… то этак и ста жизней не хватит!

Починок покачал головой: нет, не может такого быть, чтобы со всем земным хозяйством управлялся един бог. Не может, и все тут.

И потом, если бог должен быть един, то куда прикажете девать маленьких божков, которые каждый день попадаются на глаза и снуют под ногами? Куда девать домового, банника? А что делать с лешим и анчуткой? Сделать вид, что их нет?

Но Починок сам много раз встречал их на своем пути. Видел сладкие пирожки, погрызенные лешим. Распутывал веревку, которую запутал домовой. А однажды едва не угорел в бане, когда подлый банник закружил ему голову и повалил на полати.

…А иноземец все держал руки лодочкой и все шевелил губами. Да только все это зря. Если бог и впрямь един, то за день он слышит столько молитв, что все они должны превратиться в неразборчивый, бессмысленный гул. И как в таком гуле различить одинокий голос отчаявшегося человека? Да никак!

Вот потому-то и не верил Починок христианам, потому-то и считал их тщетоделами и глупцами.

Толмач наконец перестал молиться. Он открыл глаза и поднялся с бревна. Должно быть, пошел помочиться.

Починок перевел взгляд на Глеба Первохода. Тот лежал недалеко от костра на груде елового лапника и, кажется, спал. Случай был подходящий, и Починок не собирался его упускать.

Он легко поднялся с бревна, скользнул под сень деревьев и бесшумно, как кошка, двинулся за уходящим Рамоном. Смазливый неженка-итальянец шел неторопливо. Казалось, он все еще погружен в свои мысли. Починку это только на руку. Он был уверен в своей силе и в своем мастерстве, однако ему не хотелось, чтобы толмач перед смертью испугался. Починок хотел убить Рамона быстро, не причиняя ему долгих страданий.

Итальянец отошел от лагеря довольно далеко. И ушел бы, вероятно, еще дальше, но вдруг остановился и уставился на что-то у себя под ногами.

«Пора!» – сказал себе Починок, тихо вытянул из ножен меч и устремился на толмача.

– Merda [3]3
  Дерьмо (итал.).


[Закрыть]… – прошептал Рамон и хмуро сдвинул брови. – Они и сюда добрались.

Кто именно добрался, этого Рамон не смог бы толково объяснить. Быть может, это были охотники-промысловики. А быть может, ходоки, которые умудрялись проскальзывать через княжьи кордоны незамеченными.

Однако факт оставался фактом – прямо перед собой Рамон видел искусно сделанную ловушку, в которую сам едва не угодил. Это была яма, замаскированная ветками и листвой. На дне наверняка торчали острые колья. Вероятно, смазанные ядом.

Рамон мысленно помолился Господу за благополучное спасение, перекрестился и подумал: «Надо будет обязательно рассказать о ловушке Первоходу».

Затем толмач еще раз перекрестился и повернулся, чтобы отойти от ямы. И в это мгновение ратник Починок налетел на него с обнаженным мечом в руке.

Рамон молниеносно уклонился от удара и выхватил из-за пояса кинжал. Однако пускать его в ход не пришлось. Молодой воин по инерции пробежал вперед еще шаг, споткнулся о комель дерева и рухнул на ветки, прикрывающие яму-ловушку.

В ту же секунду ветки под ратником подломились, и Починок полетел в яму, но чья-то сильная рука ухватила его за шиворот и резко рванула вверх.

Повалившись на траву, Починок тут же попытался подняться, но острая боль пронзила его правую ногу, и он опять рухнул наземь. Он попытался нащупать меч, но мягкий сапог Рамона наступил ему на запястье, а острие кинжала кольнуло ему под кадык.

– Лежи спокойно, – проговорил итальянец своим мягким, вкрадчивым голосом. Толмач вгляделся в лицо Починка внимательными черными глазами. – Ты хотел меня убить, верно?

Ратник молчал. Тогда итальянец заговорил снова:

– Падая, ты вывихнул ногу. Чтобы вправить ее, мне придется убрать кинжал. Будь благоразумен, стрелок, и не делай глупостей.

Толмач сунул кинжал в ножны и занялся ногой Починка.

– Сейчас будет немного больно, – предупредил он.

Рывок – короткий вскрик.

– Уф… – Рамон сел на траву и вытер рукою потный лоб.

Починок, отдышавшись и вновь овладев способностью говорить, приподнялся на локте, взглянул на чужеземца и тихо окликнул его:

– Эй, толмач.

Рамон не отозвался, он как раз поправлял сбившуюся перевязь.

– Толмач, – снова окликнул Починок. – Ты зачем меня спас, а?

Рамон и на этот раз ничего не ответил. Тогда Починок сказал:

– Я ведь хотел тебя убить. А ты меня спас. Зачем?

Толмач посмотрел на воина своими черными, бархатистыми, словно у девушки, глазами и мягко проговорил:

– Затем, брат мой, что я христианин.

Починок облизнул губы.

– Почему ты называешь меня братом?

– Потому что все люди братья, – спокойно ответил Рамон. – И мы должны бороться за каждую человеческую душу, как за свою собственную.

Починок двинул ногой, поморщился от легкой боли, затем снова устремил взгляд на Рамона и уточнил:

– Это сказал твой Бог?

– Да, – кивнул итальянец. – Он так сказал.

– И ты слышал, как он это сказал?

Рамон усмехнулся, но вместо того, чтобы ответить, поинтересовался:

– Ты сможешь идти сам?

Починок снова пошевелил ногой, кивнул и ответил:

– Да. Но послушай… Я ведь хотел тебя убить. И ты это понял. Как же ты можешь называть меня братом?

– Ты не хотел меня убивать, – мягко возразил Рамон. – Этого хотел твой демон.

– Демон? – Починок удивленно повел головой. – Кто такой демон?

– Падший ангел, который сбивает человека с пути добра и заставляет его делать зло, – объяснил Рамон.

– Вот как? – Ратник задумчиво полупал глазами. – Отчего же я не видел этого… демона?

– Оттого, что он имеет много личин. И он умеет убеждать. Кроме того, он говорит с людьми на понятном языке – языке ненависти, жадности и себялюбия.

– Вот как, – снова неопределенно проговорил Починок. – А твой Бог? Неужели он говорит тише, чем демон?

– Он говорит достаточно громко. Но услышать Его людям мешают дурные наклонности и заблуждения. Люди слушают и не слышат, смотрят и не видят. Вот как ты. Быть может, в твоем сердце много доброты, но заблуждения, которые ты принимаешь за доблесть, мешают этой доброте раскрыться.

– Раскрыться? – Починок явно был сбит с толку. – Как раскрыться?.. Куда?

Рамон улыбнулся:

– Навстречу людям. А значит – навстречу Богу. Праведность бессмертна, брат, а неправда несет смерть.

– Ты можешь это доказать?

Толмач качнул головой.

– Нет. Это вопрос веры, а вера не нуждается в доказательстве. Вера – это самое лучшее, что может случиться с человеком.

Починок нахмурился и, недоверчиво поглядывая на Рамона из-под сдвинутых бровей, сказал:

– Нам пришлось многое испытать, толмач. Но я ни разу не видел на твоем лице испуга. Неужели ты ничего не боишься?

Рамон ответил спокойно и четко:

– Христианину нечего бояться, брат. Потому что христианин носит в своем сердце Бога. И во всем на него полагается.

– Во всем? – не поверил Починок.

Рамон кивнул:

– Угу.

Стрелок обдумал слова Рамона и тяжело вздохнул.

– Хотел бы я быть таким же, как ты.

– Ты можешь, – заверил его итальянец. – Я иду по широкой дороге. И каждый может ступить на нее.

Починок чуть склонил голову набок и посмотрел на него подозрительным взглядом.

– Твои слова сладки, как мед. Но я слышал, что ваш бог – это бог гнева. Это так?

Рамон покачал чернявой головой.

– Нет, не так. Мой Бог – это Бог любви и милосердия.

– Но…

– Позволь теперь я задам тебе вопрос, – перебил ратника толмач. Он чуть прищурил свои бархатистые черные глаза и негромко спросил: – Убить меня тебе приказал воевода?

Ратник отвел взгляд и не ответил. Некоторое время оба молчали, потом толмач вздохнул и поднялся на ноги.

– Ладно… Нам пора идти. – Он протянул Починку руку. – Держись!

К лагерю Починок шел в задумчивости. Слова толмача были не совсем понятны, но его голос – мягкий, спокойный, уверенный – убеждал лучше любых слов. Особенно поразили стрельца слова о христианском бесстрашии.

«Христианину нечего бояться, потому что христианин носит в своем сердце Бога. И во всем на него полагается».

Такое бесстрашие не было знакомо Починку. Получается, что христианский Бог, будучи Богом любви, заботится о том, в чьем сердце он живет. Выходит, христианин никогда не бывает одиноким? И никогда не чувствует себя покинутым? Чудеса, да и только!

Внезапно Починок ощутил в сердце огромную пустоту. Пустота эта была такая гулкая и черная, что стрелок вспотел от ужаса. Он огляделся по сторонам и зябко повел плечами.

А толмач шел по лесу спокойно и даже что-то тихонько насвистывал себе под нос. Он, конечно, был таким же человеком, как Починок. Не больше и не меньше. Но почему-то стрелец чувствовал себя рядом с ним спокойнее.

«Как знать, быть может, иноземец и впрямь носит в душе частичку своего Бога? – подумал Починок. – И в трудный момент этот Бог накроет нас всех своей власяницей и спасет от напасти? Как знать, как знать?..»

8

Долгий был день. Глеб не мог сказать в точности, сколько именно он длился, но, по любым расчетам, больше двенадцати часов. Что ж, еще один фокус Гиблого места. Время здесь то растягивается, как резина, то сжимается и скукоживается, как шагреневая кожа. И объяснения этому нет. Как, впрочем, и другим чудесам, на которые так богата чащоба.

Между тем вечерело. На вершинах деревьев скрещивались лучи заката, а понизу уже сочилось предвечернее марево. Сумерки стремительно сгущались, и деревья, казалось, врастали в эту темноту. Птицы в лесу притихли. Потемневшее небо было густо затянуто сизыми облаками, и белая луна, как бледное пятно, маячила в зловещей холодной высоте.

Наконец после долгого, страшного пути расположились лагерем на ночевку. Место для ночлега выбрали хорошее – сухое, ровное, укрытое от ветра кольцом деревьев, с мягкой травой и густо стелющимся по земле мхом.

– Сколько еще до Моревских рудников? – спросил у Глеба воевода, снимая с плеча прошитую стальной нитью перевязь с тяжелым мечом.

Глеб прикинул в голове и ответил:

– Верст семь. Хотя расстояния здесь никогда не бывают точными.

– Ты говорил, что Моревские рудники кишат волколаками?

Глеб кивнул.

– Да. По крайней мере, раньше так было.

В глазах воеводы появилось недовольство.

– Опасное место для ночлега, – сухо сказал он. – Не нападут ли они на нас ночью?

– Мы обложим лагерь кострами и будем поддерживать в них огонь до рассвета. Огонь слепит волколаков. Если костры не потухнут – близко они не подойдут. Ну, а если подойдут, у твоих стрелков есть мушкеты. С десяти шагов мушкетная пуля легко разворотит волколаку морду.

Лицо Бранимира осталось мрачным и недовольным, однако он сказал:

– Что ж, будь по-твоему. У меня осталось семеро стрельцов. Я установлю возле костров дозорный пост и буду сменять его каждые два часа.

– Хорошая мысль, – одобрил Глеб. – Сооружайте костры, а я пойду осмотрюсь.

Глеб зашагал к темной стене деревьев и через несколько секунд растворился в этой живой, трепещущей и опасной темноте.

Толмач Рамон, сидя у костра, тщательно осматривал свою рубашку. Заметив пятно присохшей грязи, он попытался оттереть его ногтем.

Сидевший рядом ратник глянул на него и насмешливо проговорил:

– Ты прямо как девка, толмач. Наверное, в грязном исподнем и спать не ляжешь?

– Человек сотворен по образу и подобию своего Создателя, – вежливо ответил Рамон. – Но, глядя на некоторых, можно подумать, что их создателем была чумазая обезьяна. Кстати, друг мой, ты знаешь заповедную тайну воды?

– Какую? – насторожился ратник.

Рамон поманил воина пальцем, а когда тот нагнулся, сказал:

– Она пригодна не только для питья, но и для умывания.

Ратник побагровел от ярости, но сделал над собой усилие и ухмыльнулся.

– Думаешь, эта тайна сделает меня счастливым?

Рамон мягко улыбнулся и качнул головой.

– Лучше. Она сделает тебя чистым.

Стрельцы, слышавшие это, засмеялись. Впрочем, смех этот длился недолго. Ратники выглядели совершенно измотанными. Яловые сапоги и охотничьи чирки с длинными голенищами они скинули, а мокрые портянки развешали на прутах-вешалах вкруг разведенного костра.

Где-то далеко прокаркал ворон. Один из ратников насторожился и тихо проговорил:

– Не к добру это. Ворон – птица злая.

– Дурак ты, Куныр, – сказал ему, позевывая, другой. – И про ворона ничего не ведаешь.

– А ты, что ли, ведаешь?

– Конечно. И ты должон ведать. Это знание нам от предков передается. – Ратник вздохнул. – Да только нынче мало кто к ним прислушивается.

– К кому? – спросил кто-то из растянувшихся на траве стрельцов.

– Да к предкам. Все бегаем, суетимся. Думаем, что самые умные. А только предки наши во сто крат умнее нас были. Вот и про ворона вы ничего не знаете. А промеж тем ворон – птица Земного Огня.

– Это почему же? – поинтересовался кто-то из стрельцов.

– Потому что черная. Все черные птицы помогают человеку. И глухарь, и дятел. Глухарь живет на пожарищах и собирает души погорельцев, чтобы унести их в Уграй.

– А дятел?

– А дятел долбит в деревьях дыры, чтобы спрятать туда души померших детишек.

– От кого спрятать?

– Ясно от кого. От гончих бога Велеса.

Некоторое время ратники молчали, прислушиваясь к звукам вечернего леса. Потом один из них заявил:

– Я про такое слышал. Только врешь ты, Скуратка. Это не наша вера, а вера лесных людей из восточных лесов.

– Вера наших предков не отличалась от их веры, – сухо возразил Скуратка. – Вот скажи мне, Бутый, ты когда медведя губишь, душу его пленишь?

– Конечно. Коли медведю нос не отрезать и душу его не пленить, душа эта во сне к тебе придет и насмерть задерет.

– Верно. А ведь лесной народ поступает так же.

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким карканьем ворона и шорохом листьев.

– А я люблю рыбу, – совершенно невпопад проговорил рыжеволосый, конопатый ратник, лежащий у костра с травинкой во рту. – Весной и осенью, коли воевода даст увольнение, всегда у реки промышляю. Бью стрелами щук и налимов, которые жмутся к берегу. Иной день по полтора пуда настрелять получается.

Ратник Бутый усмехнулся и спросил:

– И к чему ты это сказал?

– Так, ни к чему. Просто вспомнилось.

– Вспомнилось ему, – проворчал ратник Куныр. – Разбередил душу… Я в детстве тоже с батей рыбачить любил. Видел бы ты, каких мы сомов из Большой Лозарки вытягивали. По четыре пуда весом!

– Это ты, братец, врешь, – возразил Скуратка. – В Большой Лозарке отродясь таких сомов не бывало.

– Это у тебя не бывало. А у нас с батей бывало.

– Чего это вы раскудахтались, как хлебопашцы на торжке? – сердито проговорил самый хмурый и молчаливый из ратников. – Лучше о другом подумайте. Вокруг кровь, смрад, а наш Первоход и в ус не дует. А мечом своим машет так бойко, будто он у него не из хуралуга, а из берестяного прутика.

– Верно говоришь, друг, – согласился Бутый. – А знаешь, почему его кличут Первоходом?

– Знаю. Считается, что он первым пришел в Гиблое место. Однако это не так.

– Что значит «не так»?

– А то и значит. Люди ходили в Гиблое место задолго до Первохода. И уж тем более задолго до нонешних ходоков.

Ратники посмотрели на хмурого товарища недоверчиво.

– А ты-то почем знаешь? – спросил его один.

Хмурый чуть прищурил зеленые глаза и ответил:

– Знаю. Мне прабабка рассказывала, когда еще я был мальчонкой. Долго жила моя прабабка на свете.

Ратники притихли, с любопытством глядя на хмурого и ожидая услышать интересную историю. Но хмурый замолчал и уставился на огонь. Наконец один из стрелков, сутулый и длиннорукий, как горбун, не выдержал.

– Чего томишь? Рассказывай уже.

Хмурый прищурил зеленые глаза, пригладил ладонью курчавую бороду и только после этого заговорил снова:

– В нашем роду все живут долго. У моей прабабки тоже была прабабка. И она рассказывала ей про прежних храбрых воинов, которые ходили в Гиблое место. И не шебуршились по окраинам, соскребая с берегов Лызьвы бурую пыль, а ходили в самое сердце Гиблого места.

Ратник перевел дух и продолжил:

– Тогда еще их не звали ходоками. Да и было их всего трое. Прабабка говорила, что явились они к тогдашнему владыке нашей земли откуда-то с запада. Наших предков тогда частенько пощипывали степняки и варяги. Выжигали деревни дотла, и управы на них не было никакой.

Но три пришлых воина, по мудрости и силе своей, стали советниками тогдашнего владыки. Они научили его, как победить степняков, и оказали отпор варягам, когда те высадились со своих кораблей. Прабабка рассказывала, что пришлые богатыри выступили против двухсот варягов, даже не надев броню.

– Втроем? – удивленно спросил кто-то.

– Втроем, – кивнул хмурый.

– И как? Нешто победили варягов?

Хмурый ратник усмехнулся.

– Победили. Так быстро, что те не успели вытянуть из ножен мечи.

– Как же они их одолели?

– Про то тоже есть своя история. Говорят, что прежде, чем победить варягов, три богатыря поймали в Гиблом месте огнедышащего крылатого змея, который убил тысячу человек, и приручили его. И когда варяги пристали к берегу, крылатый змей спустился с неба, дохнул огнем – и испепелил варягов на месте.

Несколько секунд ратники молчали, ошеломленные рассказом. Потом один из них, черноволосый, угрюмый, сплюнул на траву и с досадой произнес:

– Трепло ты, Боеглав.

– А я уж поверил, – проговорил ратник Куныр. – Надо было сразу догадаться, что ты брешешь.

– Но это правда, – пожал плечами хмурый Боеглав.

– Ты эту сказочку детям на торжке расскажи, – сердито высказался Скуратка. – Глядишь, и поверят.

– Не хотите – не верьте. А только был змей. И огнем дышал.

– Угу. Огнем дышал, а медом мочился. Знавал я много врунов, но таких, как ты, не видывал.

– Слышь, Боеглав, – окликнул рассказчика конопатый стрелец. – А как звали тех трех богатырей?

– Известно как. Добрыня, Галеб и Борис.

Ратники заухмылялись.

– Вы чего? – удивленно спросил их Боеглав.

– А того, что сказками про Добрыню, Галеба и Бориса завален нынче весь Сходный мост. И с картинками, и без – на любой вкус и за любую цену.

– Вот как? – Боеглав нахмурился. – Я про то не ведал.

– Точно не ведал. Коли б ведал – не стал бы нам врать.

Ратники тихо засмеялись.

– Вот неверующие, – в сердцах проговорил Боеглав. – Да говорю же: правда это. Прабабка моей прабабки была девкой красивой и любилась с одним из тех богатырей. И после страстных любовных утех под шерстяным одеялом он ей много чего интересного понарассказывал.

Ратники снова заухмылялись.

– Верно, много, – сказал Скуратка. – Может, ты нам перескажешь? Мы послушаем.

– Пересказал бы, – хмуро проговорил Боеглав. – Коли бы поменьше зубоскалили. А так – не расскажу.

Боеглав сомкнул губы и сердито уставился на огонь.

– Боеглав, а Боеглав, – окликнул его один из стрельцов. – А я ведь тоже огнем дышать умею. Хочешь покажу? – Не дожидаясь ответа, он повернулся к Скурату задом, задрал подол рубахи и шумно пукнул.

Ратники захохотали. Боеглав матюкнулся, встал на ноги и отошел на другую сторону костра. Улегшись на траву, он закинул руки за голову и прикрыл глаза. Ратники, между тем, продолжали переговариваться.

– Не пойму я этих варягов и степняков, – мерно прозвучал один голос. – Отчего в них столько жестокости?

– Боги их жестоки, вот отчего, – ответил ему другой. – Наши боги людских жертв не приемлют. Только овощи, плоды да питную сурью, на травах забродившую. Ежели птиц и зверей – так и то редко.

– Коляду подкрепляем ягненком, – подтвердил третий голос. – А также во время русалий и в Ярилин день.

– Верно, – согласился первый. – А варяги да степняки дают богам жертву иную и страшную – живых человеков. Кормят своих идолов кровью.

– Мой двоюродный дед принес себя в жертву во время двухлетнего голода, – возразил третий.

– Так то по собственной воле, дабы сельчанам своим помочь. Коли сам себя в жертву богам отдать хочешь, так никто тебе перечить не смеет.

– Верно говоришь, – вмешался четвертый голос. – Сам Род принес себя в жертву для того, чтобы появился мир. Для того, чтобы Дажьбог Сварожич взял себе в жены Живу и произвел на свет Орея, от которого все славянские роды свой счет ведут.

Несколько секунд ратники молчали, потом кто-то сказал:

– Варяги – злыдни. Они нашего Перуна кличут Перкуном.

– Как? Как? Пердкуном?

– Ну!

Ратники тихо засмеялись.

– А я слышал, что приморские скифы тоже на жертвенных костровищах людей губят… – вновь заговорил кто-то.

У костра было тепло. Боеглав слушал своих товарищей, и веки его тяжелели от подступающего сна.

– И вот, когда наступила ночь и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов… – слышал он как бы сквозь вату. – Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили несколько грудных младенцев и петухов и утопили их в водах Истра. Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияния по умершим…

Глаза Боеглава окончательно сомкнулись, и он уснул, улыбаясь во сне от ощущения тепла и покоя.