355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Антон Фридлянд » Запах шахмат » Текст книги (страница 1)
Запах шахмат
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:03

Текст книги "Запах шахмат"


Автор книги: Антон Фридлянд



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Антон Фридлянд
Запах шахмат
/роман-самоубийство/

От редактора

Назвать действующих лиц подлинными их именами по понятным причинам невозможно. Единственный способ оставить персонажей такими же родными и немного ненастоящими, какими их видел автор – присвоить им всем имена великих живописцев, чьи образы, я не сомневаюсь, были близки писателю.

По тем же соображениям, исключительно из желания не навредить, из текста изъята глава 47, которая содержит описание технологий Тренинга.

В остальном текст подвергся минимальным изменениям – из глав 29 и 45 исключены сцены сексуального насилия, исправлены орфографические ошибки. Все смысловые неточности и своеобразная пунктуация оставлены в первозданном виде.

Приятного чтения!

1. Без лыж

Горнолыжный городок летом.

Как зоопарк с пустыми клетками. Нет стука пластиковых ботинок по коридору гостиницы, не нужно перелазить через завалы лыж у входа в ресторан. Нет, наконец, дурацких ярких шапочек, которые маячили до середины апреля, пока лежал снег.

Местные жители заметили меня только тогда, когда схлынули лыжники. Я хотел сначала переехать в другой городок, чтобы избегнуть внимания, но скоро заметил, что туземцам, в принципе, наплевать на меня – неразговорчивое непримечательное существо, на экзотику я не тяну.

Это мое первое лето здесь. Мне нравится.

Здесь есть две гостиницы, три ресторана, банк и почта. Когда я становлюсь единственным постояльцем в городе, владельцы гостиниц начинают вяло переманивать меня друг у друга, что дает мне возможность в очередной раз снизить плату за номер.

Завтрак по моей просьбе приносят не раньше полудня. Я ем, принимаю душ, включаю компьютер, просматриваю электронную почту, курю на балконе с видом на отключенный подъемник. Иногда в другой последовательности.

Если есть настроение, работаю часов до трех. В три мне звонит владелец ближайшего от гостиницы ресторана и спрашивает, приду ли я обедать – он хочет знать, открывать ли ему заведение. Иногда я прошу принести в номер, иногда не подхожу к телефону. Бывает, иду в ресторан, по дороге заглядывая в банк или на почту. На почте я покупаю открытки с видами гор и лыжных городков, таких, как этот – вялотекущая коллекция, начатая в феврале.

Банкомат высовывается из южной стены банка, рядом с входом в контору. Здесь же сидит на высоком табурете охранник, толстый чех, один из моих знакомых в этом городе. Свой табурет он вынес на улицу первого апреля, и теперь торчит здесь каждый день.

– Здравствуйте, Альбрехт! – говорит он мне по-русски, улыбаясь.

– Привет, – говорю я ему, отвечая такой же приветливой улыбкой.

– Тепло сегодня, – говорит он по-чешски.

– Ага, – говорю я.

Банкомат выдает мне нужную сумму, и я иду дальше. До свидания, Альбрехт. До свидания.

Деньги я получаю за то, что пишу детективы и боевики, которые потом выпускают в мягких и твердых переплетах под женскими и мужскими именами. Я даже здесь видел свою книжку у одной дуры в руках. Это было в январе. На обложке было написано «Юлия Крапивина. Смертельный пирог».

2. Кокаиновый пирог

С Лотреком мы познакомились три года назад в Москве. Я тогда издал за свои деньги первую книгу и носился с ней – звонил прессе, пытался назначить встречу с несуществующими издателями. Это было очень мультяшное время для меня – происходящее я воспринимал неадекватно, трахался два раза в день, почти не спал и ел только ночью.

Кто-то подсунул мне его визитку, на которой было написано «Тулуз Лотрек. Издатель». Я созвонился с ним, засунул в карман свою книжку, источавшую обаяние минималистского дизайна, и поехал к нему в офис.

Офис Лотрека состоял из трех комнат. В первой комнате сидела секретарша за компьютером, во второй размещался митинг-рум с двумя огромными диванами и телевизором, а в третьей – кабинет Лотрека. Его кабинет состоял из длинного металлического стола, на котором не было ничего, кроме большого компьютера и нотбука. На полу валялись несколько книг, а к стене был прикреплен листок с заданиями – позвонить этим, написать этим, сделать то-то. Я не нашел глазами ни одного стула. Потом я узнал, что Лотрек терпеть не может сидеть и вообще находиться на одном месте.

– Идем в митинг-рум, – сказал он. – Что там у тебя? Книжку издал?

Лицо Лотрека оказалось знакомым – часто видел его на вечеринках. Всегда в первых рядах, сигарета торчит вверх, зажатая керамическими зубами, и пляшет, пляшет.

Я сидел на одном из диванов и пил кофе, а Лотрек расхаживал вдоль стены, читая мою книжку. Он читал каждую пятую страницу, и лицо его ничего не выражало. Вдруг он положил раскрытую книжку на спинку дивана и спросил меня:

– Нюхаешь?

Я не любил кокаин, но тогда не имел привычки отказываться от наркотиков.

Лотрек метнулся в кабинет и вернулся с большой черной тарелкой. Он достал из кармана жестяную коробку с надписью «Зубной порошок „С ДОБРЫМ УТРОМ!“ и соорудил на тарелке невысокую горку порошка, карточкой разделив ее на манер пирога на четыре части.

Трах-бум-бам! Я уничтожил один сектор, Лотрек – два. Потом он поделил то, что осталось на две части, и мы дернули еще.

Лотрек облизал тарелку, поморщился, вскочил с дивана и продолжил чтение.

– Нет, это полное дерьмо, – сказал он, дочитав очередную страницу до конца. – Извини. Пока.

Лотрек исчез в кабинете, и я его больше никогда не видел.

Он написал мне сообщение через три дня (на последней странице книги стоял мой e-mail-адрес).

В сообщении Лотрек предлагал работать для одного московского издательства – требовалось написать часть книги на основе сюжета, который он прилагал отдельным файлом. Он сообщал, что не знает, под чьим именем выйдет книга, и работать над ней придется в связке с редактором и еще тремя авторами – связь по электронной почте.

Я согласился.

Отправив Лотреку первые тексты по этому проекту, я получил ответ: «ОК», и аванс. Я закончил свою часть работы через три недели. Три недели непрерывного общения с редактором (вредная тетка, наверно, старая дева), по сорок сообщений в день, и я получил всю оговоренную сумму. Через три месяца книга вышла под именем модного российского автора, а я уже трудился над новым проектом. На этот раз я должен был написать не часть текста, а весь текст. И я написал его, нагло изменив сюжет и предложив свой вариант названия. Лотрек сказал тогда, что петербуржцы нас, скорее всего, пошлют, но отправил заказчику текст в неизменном виде. Питерское издательство приняло мой детектив, тут же направив мне еще два заказа, и Лотрек предложил нанять его своим агентом.

– Мне надоело торговать засохшей спермой, – написал он, как всегда выражаясь слишком образно. – Я хочуперепродавать нормальную поп-литературу, и ты, Дюрер, мне подходишь.

После этого мы редко писали друг другу – я чаще контактировал с двумя редакторами, которыми Тулуз Лотрек заполнил свой московский офис. Думаю, сейчас он живет на Ямайке – ему всегда этого хотелось.

3. Медуза на снегу

Меня никто никогда не спрашивал, что я здесь делаю, почему я здесь остался. Лотрека этот вопрос не волнует, для родственников я придумал версию, а местные слишком тактичны, чтобы спрашивать об этом. Себе я тоже не могу ответить, почему. Но мне хорошо известно, из-за кого. Из-за Кете Кельвиц.

Мы были вместе восемь месяцев, когда приехали сюда. Для меня это был период превращения влюбленности в любовь, я был привязан к Кете по-настоящему. Она… Не знаю. Она всегда смотрела словно сквозь меня, даже тогда, когда смотрела с любовью. Кете нравилось спать со мной, и ничего кроме животной нежности я не мог ей предложить – у меня больше ничего нет.

Ей не нравилось мое занятие («Спишешься», – говорила она), мне не нравились ее знакомые. Она часто пропадала, и я, слушая автоответчик ее мобильного, понимал, что рано или поздно она и вправду пропадет.

Я был готов к этому в принципе, но не подозревал, что все произойдет так, как произошло.

Я катался на лыжах гораздо лучше ее, поэтому с первого же дня мы отправились на разные трассы. Мы рано вставали, вместе завтракали, вместе шли к подъемнику, там расставались, а потом встречались в ресторане или уже в номере. Как-то я спустился к Кете пораньше и обнаружил, что она и здесь нашла знакомых – она пила горячее вино с двумя белозубыми парнями, и их лыжи валялись рядом с бревном, на котором они все вместе сидели. Кете познакомила нас, но разговор не получился – я сказал парням несколько неприятных глупостей и снова отправился на гору. Вечером Кете рано легла спать, а я засиделся за компьютером. Когда я проснулся на следующий день, она уже ушла кататься. На горе мы не встретились, и я не нашел ни одной ее вещи, вернувшись вечером в номер.

Она даже не пыталась ничего объяснить – не было ни записки, ни телефонного звонка на следующий день. Кете Кельвиц ушла, оставив в маленьком горнолыжном городке на границе Чехии и Польши странное существо, распластавшееся медузой на снегу и до краев заполненное пустотой.

4. Инопланетяне

4 июня в городке появилась пара странных персонажей, и я почему-то понял, что они приехали ко мне. Они подкатили к гостинице на огромном синем джипе и вывалились из него, оглядывая окна гостиничных номеров. Я отошел от окна, заметив перед этим, что эти двое походили на самых странных людей, которых я видел в своей жизни.

Их словно породила компьютерная графика – эту похожую на Томб Райдер рыжую девушку и ее приятеля, Человека-Мандрагору в отличном костюме без галстука.

Я не пошел в ресторан, чтобы не встретить их, и отправился вместо этого на маленький рынок за фруктами. Там я их и встретил. Мандрагора оказался еще более угловат и не уклюж, чем мне увиделось из окна отеля. Ее я тоже смог рассмотреть внимательнее.

Человека-Мандрагора сжимал тонкими губами не зажженную сигарету и спокойно смотрел на меня, направляя свой взгляд мне в лоб.

– Здравствуйте, Альбрехт! Мы с женой читали все Ваши книги.

Я ответил ему тем же.

– Моего дедушку звали Альбрехт, но он не писал книг. Вы ошиблись.

– Меня зовут Поль Гоген, – сказал Человек-Мандрагора.

– Вера Мухина, – улыбнулась мне Томб Райдер.

– Где Вам удобнее общаться? – спросил Гоген. – Прогуляемся или зайдем в ресторан?

Я предложил прогуляться. Мухина осталась на рынке, странно взглянув на меня прежде, чем отвернуться.

Дюрер: Почему Вы не зажигаете сигарету?

Гоген: Бросаю курить. А Вы курите?

Дюрер: Курю. Что Вы хотели?

Гоген: Я хотел поговорить об одной девушке. Ее родители – мои клиенты.

Дюрер: Ваши клиенты? А чем, позвольте узнать, Вы занимаетесь?

Гоген: Розыском людей.

Дюрер: Ага. А что за девушка?

Гоген: Ее зовут Кете Кельвиц. Или звали. Ни родители, ни друзья не видели ее после того, как она уехала кататься на лыжах. И у меня есть основания предполагать, что она уехала с Вами, сюда, в этот городок.

Дюрер: Она была здесь. Она пробыла здесь около недели, а потом уехала. Она… Она бросила меня.

Гоген: Допустим. Знаете, что мне кажется странным во всем этом?

Дюрер: Что же?

Гоген: Почему Вы здесь? Что Вы здесь делаете?

Бывает, разговариваешь с кем-нибудь, а какая-то удаленная часть мозга обдумывает: куда бы нанести удар, как свалить с ног, как разорвать на части. Гоген был гораздо крупнее меня и обладал длинными цепкими руками, а, может, и пистолетом (зачем ходить в костюме в такую жару?). Мысль о том, чтобы грохнуть Гогена, продержалась в моей голове несколько секунд. Если бы я разнес ему тогда голову, все было бы по-другому. А может быть, также. Разговор продолжался.

Гоген: Почему Вы здесь? Что Вы здесь делаете?

Дюрер: Я здесь работаю. Пишу тексты.

Гоген: Не валяйте дурака. Я думаю, Вы здесь прячетесь.

Дюрер: Это не так. Не знаю, смогу ли я Вам это объяснить…

Гоген: А Вы попробуйте.

Дюрер: Я действительно прячусь здесь. Я прячусь от одиночества в его логове.

Гоген: Вы выражаетесь образно, но непонятно.

Дюрер: Чего Вы хотите от меня? Вы меня в чем-то обвиняете?

Гоген: Я просто хочу узнать, где Кете Кельвиц.

Дюрер: Я тоже хотел это узнать сначала, но теперь уже не хочу.

Гоген: Вы симпатичны мне, Дюрер, но я в Вас не уверен.

Гоген вечером этого дня уехал в Прагу, сообщив мне, что вернется через два дня. «Подумайте два дня, может, вспомните что-нибудь еще», – сказал он мне, высунувшись из окна джипа. Вера Мухина, которую Гоген называл своей женой, осталась в городке. Очевидно, для того, чтобы я не удрал. Но я и не думал бежать.

5. Состояние поцелуя

Чтобы увидеть ее, я отправился завтракать в ресторан. Мухина в одиночестве торчала за столиком с чашкой кофе, сигаретой и книгой.

– Что Вы читаете?

– А что Вы пишете? – ответила она вопросом на вопрос.

– Я ничего не пишу уже больше недели, – сказал я.

– Почему?

– Мне сейчас не о чем писать.

– Но это ведь не значит, что Вам будет не о чем писать завтра?

– Совсем не значит.

– Я читаю учебник по криминальной медицине.

Мы брели по тропинке, которая вела к подъемнику. Мухина шла немного впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы жестикулировать.

Мухина: Гоген подозревает тебя.

Дюрер: В чем?

Мухина: Он думает, что ты убил девушку.

Дюрер: Это глупо. Она бросила меня так же, как и своих родителей. Наверно, живет новой жизнью где-нибудь в Европе.

Мухина: Ты любил ее?

Дюрер: Тебя это действительно интересует?

Мухина: Да.

Дюрер: Почему?

Мухина: Послушай, Дюрер, почему ты считаешь меня врагом?

Дюрер: Потому что твой муж видит во мне врага.

Мухина: Гоген мне не муж.

Дюрер: По крайней мере, он называет тебя женой.

Мухина: А ты как называл Кете?

Дюрер: Я называл ее «Кете».

Мухина: А в постели?

Она провоцировала меня, вела к неизбежному результату – полуденному сексу в душном номере отеля, перепутанным именам и смятым подушкам.

– Скажи, как ты убил ее? – спросила она, закинув ноги на спинку кровати. – Затрахал до смерти?

– Идиотка.

Мухина не похожа ни на одну из женщин, побывавших в моей постели. Рыжая, смешливая, ногастая – она состояла из импульсов, и я чувствовал себя с ней так, словно на электрическом стуле перед раем.

– Ты давно не занимался сексом, да?

Я зашел в ванную, потом сел за компьютер и закурил.

– Что ты пишешь?

– Новую книгу.

– Название придумал?

– Еще нет.

– Отложи сигарету. Поцелуй меня.

Мухина любила состояние поцелуя. Своим языком она искала внутри моей головы ту кнопку, которую необходимо было нажать, чтобы я включился.

– Ты не умеешь целоваться, – сказала вдруг она. – Ты целовал своих женщин? Целовал Кете?

– Кете не любила целоваться.

– А что она любила?

– Она любила задавать глупые вопросы. Так же, как ты. Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

– И ты говоришь, Дюрер.

– Какого черта! Чего ты хочешь от меня?! Я почти забыл ее, и тут ты со своим Гогеном врываешься в мою жизнь, трахаешь меня, запускаешь пальцы в мой мозг, чтобы еще раз напомнить о Кете. Как ты не понимаешь, даже ее имя причиняет мне боль! Она бросила меня, оставила одного!

– Не плачь, Дюрер, – Мухина накрыла мои губы мягким поцелуем.

– Не плачь, Дюрер, – услышал я мужской голос. – Я нашел все ее вещи, скоро найду и тело.

Это был Гоген. Значит, он не ездил в Прагу.

6. Автопортрет с зубной щеткой

– Хочу сказать тебе правду, Дюрер.

Голос Гогена доносился откуда-то сверху. Снежный дворец, в котором я спрятал воспоминания о Кете, рассыпался на отдельные снежинки, и я погребен под завалом, куда проникают только голоса.

– Эй, Дюрер! Ты нас слышишь?

Это Мухина. Я слышу вас. Вот уже тысячу лет вы стоите над моей могилой и произносите одни и те же слова.

– Родители Кете Кельвиц не нанимали нас. Нас наняли люди, которым не нужна Кете. Их интересуешь ты.

Кого я могу интересовать? Психопатологов? Криминалистов? Кого может заинтересовать голый убийца, запертый в одном гостиничном номере со своими воспоминаниями?

– Времени мало, Дюрер. Нужно ехать. Оденься, и ничего не бери с собой, кроме денег и документов. Мы быстро пройдем через холл гостиницы и сядем в машину. И никаких фокусов! Понял, Дюрер?

– А зубную щетку?

7. Охотничья история

– Что «зубную щетку»?

– Зубную щетку я могу взять?

Надо же! Это мой собственный голос спрашивал сейчас Гогена про зубную щетку!

Уже через двадцать минут мы ехали по проселочной дороге в сторону границы с Польшей. За рулем сидела Мухина, на заднем сидении – мы с Гогеном.

– Ты ничего не хочешь спросить?

Нет. Пока ничего.

– Куда мы едем? – спросил я.

– Для начала – в Польшу, – ответил Гоген.

– Для начала чего?

Гоген не ответил. Мы молчали до самой Польши.

– Я хочу в туалет, – сказал я, когда граница осталась позади.

Мы съехали на обочину. Рядом с дорогой начинался лез из сосен с дождевыми каплями на каждой иголке. Я ступил на мягкую почву, зевнул и потянулся.

– Мне кажется, Дюрер себя отлично чувствует, – сказала Мухина Гогену достаточно громко, чтобы я услышал.

Я углубился в лес. Гоген шел в шаге позади. Чтобы я не испытывал лишних иллюзий, он достал свой пистолет и использовал его для того, чтобы раздвигать ветки невысоких сосенок.

Я остановился возле дерева и начал расстегивать брюки.

– Почему ты ее убил? – спросил Гоген, который собирался отлить в двух метрах позади. – Из ревности?

– Ревность? – переспросил я. – Ты о том чувстве, которое испытываешь, когда видишь, как твою женщину трахает другой?

– Мухина – не моя женщина.

Осечка, Гоген.

– Я говорил не о Мухиной, – продолжил я, застегивая ширинку. – Так вот, если под ревностью понимать синдром обманутого мужа, то я убил Кете не из ревности. Но у меня были причины убить ее. А у тебя есть причины?

– Причины для чего? – Гоген все еще возился с пуговицами на брюках, зажав пистолет под мышкой.

– Чтобы убить меня, – разговаривая с ним, я сделал несколько шагов вглубь молчаливого польского леса. – Если я побегу, этого будет достаточно?

– Куда тебе бежать… – произнес Гоген, поворачиваясь ко мне, но эти слова уже оставались позади.

Я бежал, и мне нравилось бежать. Я убегал, чтобы попробовать снова забыть о том, от чего убегаю.

– Стой, Дюрер, стой!

Не могу стоять! Я скатился с колючего холма, перепрыгнул через ручей и увидел охотника. Здоровый толстяк с двухстволкой в красной руке, он смотрел на меня, как на неизвестное животное, словно раздумывая, стрелять или нет. Я остановился как вкопанный. Охотник перевел взгляд на вершину пригорка – там, ломая ветки, появился Гоген с пистолетом в руке. Я снова бросился бежать – вдоль ручья, напролом, подальше от этих вооруженных ублюдков. Я был в десяти метрах от охотника, когда Гоген что-то крикнул ему по-польски.

«Это преступник! Стреляй по ногам!» – перевел потом мне Гоген. Почему бы тому и не выстрелить?

8. Вместо лекарств

Ничего не изменилось. Такой же городок для лыжников, только польский. То же самое безделье и безмолвие. Такой же номер в такой же убогой гостинице.

Несколько часов езды и пробежка по лесу ничего не изменили. Все те же все там же.

Вера закончила перевязку и подкурила мне сигарету. Похоже, она обиделась на меня за то, что я пытался убежать, в том числе и от нее. Хотя она не показывает виду – равнодушное лицо, спокойные руки. Гоген у телефонного аппарата. Он снова и снова набирает длинный номер, его не соединяют. Ага, соединили.

– Алло, алло! Здравствуйте, Винни!

Я представляю плюшевого медвежонка Пуха на другом конце телефонной линии, и не могу сдержать смех даже собственной болью, не оставляющей меня ни на секунду. Гоген с опаской смотрит в сторону кровати, на которой я лежу, а Мухина только пожимает плечами.

– Винни, мы в Польше, – продолжает Гоген и называет городок, в котором мы застряли. – Нет, мы не выезжаем сегодня. Боюсь, что мы и завтра не сможем выехать… У нас проблемы с Дюрером – его ранили в ногу… Нет, не я. Я потом Вам расскажу… В том-то и дело – его опасно транспортировать в таком состоянии, сильный жар… Да, врача нашли, он уже все сделал – теперь нужно делать перевязки и все такое. Вера занимается этим…

Длинная, длинная пауза.

– Хорошо, я спрошу его сейчас.

Гоген забирает трубку от уха и поворачивается ко мне.

– Винсент интересуется твоим самочувствием, – произносит он очень отчетливо. – Как ты себя чувствуешь?

– Шикарно, – отвечаю я и закрываю глаза – хочется спать.

– Он говорит «шикарно», – сообщает в трубку Гоген. – Ага, он шутник.

Снова пауза.

– Вы уверены, что так лучше?… Хорошо. Да, я все продиктую Ренуару.

Он диктует название гостиницы, номер телефона, кладет трубку.

– Завтра он приедет сюда сам, – сообщает Гоген Вере.

– Слышишь, Дюрер? – обращается ко мне Мухина. – У тебя завтра важная встреча.

Но я ничего не слышу – я уже сплю.

9. Натюрморт с фруктами и дичью

Я заснул днем, а проснулся ранним утром. В оконное стекло лупят крупные капли, коридор потрескивает половицами, на соседней кровати красавица и чудовище занимаются любовью.

Это стечение звуков, наверно, и разбудило меня. Я поворочался, насколько это позволяла делать забинтованная нога, но снова заснуть не мог.

– Какой цинизм, – произнес я, обращаясь к трахающейся парочке.

Они притихли.

– Какой цинизм – заниматься сексом в одной комнате с человеком, у которого навылет прострелена нога.

– Скажи спасибо, что у тебя голова не прострелена, – ответил Гоген после паузы.

Мухина, завернувшись в простыню, исчезла в душе.

– Слушай, Гоген, – я решил достать его. – Убей меня, а? Пока Мухина купается.

Гоген сел на кровати.

– Иногда очень хочется, – сказал он. – Но нельзя.

– А ты и сам потом застрелись, – посоветовал я. – Такой урод, как ты, на хрен не нужен.

– Дюрер, я тебя насквозь вижу, – произнес Гоген. – Ты совсем не такой, каким хочешь казаться. Ты маскируешься под бесчувственное животное, а на самом деле все человеческое, что в тебе есть, никуда не исчезло. Все с тобой, Дюрер. Все здесь.

– Я бы травы покурил, – сказал я. – Нет у тебя травы?

– Нет.

Мухина выключила воду. Слышно было, как она вытирается, как встряхивает своей рыжей гривой. Еще было слышно, как кто-то неспешно шагает по коридору – видно, поглядывая на номера комнат, написанные на каждой из дверей.

Шаги закончились у двери нашего номера. Я ожидал услышать стук – деликатный или настойчивый, но вместо этого дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мой новый знакомый Винсент Ван Гог проник внутрь.

В руке он держал большой кулек с фруктами. Видно было, что этот сорокалетний дядечка, похожий на профессора, близорук. Он дважды поправил серебряную оправу на переносице, пока своими влажными глазами не нащупал меня в рассветной мгле сонной гостиничной комнаты.

– Это Дюрер? – спросил Ван Гог у Гогена и, не дождавшись ответа, шире, чем я мог ожидать, улыбнулся мне. – Здравствуйте, Альбрехт. Предлагаю на ты.

– Здрасте, – сказал я.

– Где Мухина? – поинтересовался Ван Гог.

– В ванной, – ответил Гоген.

– Ты не хотел бы тоже пойти в ванную, Поль? – спросил Ван Гог. – Я собирался пообщаться с Дюрером прямо сейчас.

Гоген надел халат и скрылся в ванной. Они о чем-то пошептались с Мухиной, а потом включили воду, чтобы у Ван Гога не сложилось впечатление, что они слушают наш разговор.

Ван Гог сел на кровать, поставив кулек с фруктами на стул рядом.

– Меня зовут Винсент Ван Гог, – сказал он и продемонстрировал еще одну улыбку. – Я занимаюсь издательской деятельностью.

– Хотите… Хочешь опубликовать что-то из моих текстов? – спросил я. – Достаточно было просто позвонить моему агенту.

– Ха-ха-ха, – по слогам произнес он. – Очень смешно. Я издаю газеты, а не книги.

Он на секунду задумался о чем-то, но тут же вернулся к разговору.

– У меня мало времени, Альбрехт, – его голос чеканил слова, а глаза уставились куда-то у меня за спиной. – Поэтому не буду тратить его на реверансы. Сальвадор Дали неделю назад покончил с собой. Знаешь, кто это?

Я отрицательно покачал головой.

– Бандит. Он был бандитом.

Что владелец газет и пароходов имеет в виду под словом «бандит» – страшно предположить.

Ван Гог встал и начал ходить по номеру.

– Дали был моим компаньоном в основном моем бизнесе. Я знал его с первого класса школы. У него не было ни жены, ни детей, а родители погибли в автокатастрофе семь лет назад. У Дали был брат, который давным-давно уехал в Германию. Брат сидит сейчас в берлинской тюрьме, но об этом знаю только я – Дали этот факт не афишировал. Когда Сальвадор погиб, его друзья отправили письмо единственному родственнику, на его старый берлинский адрес – нашли в записной книжке Дали. А я тем временем решил сам заняться поисками его брата, – Ван Гог снова сел на кровать. – Пришло время подобраться к сути проблемы. Как ты думаешь, Дюрер, почему я среди ночи приехал к тебе сюда, в этот замусоленный польский городок?

Я пожал плечами, хотя страшные догадки навалились на меня со всех сторон.

– Дали и самоубийство – эти два понятия несовместимы. По крайней мере, я так думал, – задумчиво произнес Ван Гог. – Я хочу понять, почему он это сделал. И ты, я надеюсь, мне в этом поможешь.

– Каким образом? – спросил я. Наверно, не надо было спрашивать.

– Поедешь в Киев, поселишься в его квартире, подружишься с его друзьями… Ты будешь записывать все, что узнаешь. Ты ведь писатель. Ты даже похож на Дали, хотя братьям не обязательно иметь такое внешнее сходство.

Он угостил меня сигаретой и закурил сам.

– Я думаю, ты хочешь задать мне несколько вопросов. Даже знаю каких, – Ван Гог улыбнулся. – Первый вопрос, конечно же: «Почему я?» Потому что ты обладаешь теми качествами, которые так необходимы для этого задания: притворство, жестокость, умение фиксировать действительность. Еще потому, что у тебя нет другого выхода – я имею в виду историю с твоейподружкой на лыжном курорте. А самое главное – потому, что…

– Зачем тебе это? – неожиданно для себя перебил я Винни.

– Что «это»? – он удивленно взглянул на меня.

– Зачем тебе знать, почему Дали убил себя? Он мертв, и знание ничего не изменит.

– Изменит, – тихо ответил он. – Я перестану бояться.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю