Текст книги "День Святого Никогда"

Автор книги: Антон Фарб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Это были факты. Смочив горло из неосмотрительно отставленного Бальтазаром стакана, Огюстен расстегнул сюртук, смахнул пот со лба и перешел к своим умозаключениям на основе этих фактов, постепенно возвращаясь к тому обычному для него состоянию, которое Бальтазар метко именовал словесным поносом. Все более и более распаляясь от собственной дальновидности, Огюстен предрекал чудовищное по кровавости и числу действующих лиц побоище, которое просто обязано было разразиться этой ночью на улицах Города. Он вещал с пылом истинного пророка, анализируя факты согласно велению своей левой пятки и высасывая из пальца недостающие для анализа детали. Согласно его прогнозам, мирная, хотя и крайне многочисленная даже по меркам Столицы демонстрация неизбежно должна будет превратиться в череду погромов и поджогов в Нижнем Городе. Громить, естественно, будут цеховые мастерские, и в первую очередь – механические; достанется также лавкам, торгующим спиртным, и питейным заведениям; бунтовщики не обойдут вниманием и официальные учреждения, как то: участки жандармерии и, чем Хтон не шутит, саму ратушу; и не в последнюю очередь внимание нищих и голодных рабочих привлекут роскошные дома по ту сторону реки, как, например, особняк дона Бальтазара, построенный, если Огюстену не изменяет память, в непосредственной близости от Цепного моста, не так ли?..

– Я не дон, – сварливо уточнил Бальтазар, которого перспектива лишиться крова над головой почему-то оставила равнодушным. – Я всего-навсего идальго, мелкопоместный дворянин, да и то – бывший…

Огюстен рассыпался в извинениях, и по мере того, как его голос пропитывался желчью, обретая знакомо-ехидные нотки, опасения Феликса начинали казаться ему столь же смехотворными, как и прогнозы Огюстена. Все эти ужасы о кровавом бунте не смогли напугать даже Агнешку, но Феликс решил все же вознаградить старания француза и приказал Освальду подать бутылку приличного коньяка и полагающуюся по такому случаю закуску. В качестве последней выступали тонко нарезанная ветчина, сыр и ломтики лимона, посыпанные сахарной пудрой и мелко смолотым кофе, а под приличным коньяком Освальд разумел как минимум «Реми Мартен», за которым пришлось спускаться в погреб. Явление запыленной бутылки отвлекло Огюстена от судеб горожан, и он наконец-то замолчал, деловито сбивая сургуч с пробки.

Воспользовавшись паузой, Агнешка потянула Бальтазара за рукав и, ожидая возобновления прерванной на самом интересном месте истории об охоте на йети-людоеда, спросила:

– А что дальше?

– Что дальше? – повторил Огюстен, отнеся этот вопрос на свой счет. – Я вам скажу, что будет дальше!

Но сказать он не успел. Огоньки в настенных газовых рожках вдруг затрепыхались, как пойманные бабочки, ярко вспыхнули, затем разом потускнели, фыркнули напоследок и погасли. Комната погрузилась во тьму.

6

Пока Феликс с Агнешкой обходили дом, дергая за цепочки и укручивая краники газовых рожков, Бальтазар и Огюстен совершили экспедицию в погреб, где долго гремели впотьмах, добыв в результате два разлапистых чугунных шандала и затянутый паутиной канделябр. Испанец также прихватил с собой бутылочку бургундского, на случай, если бдение при свечах затянется, а Огюстен не только умудрился ничего не разбить, но и откопал где-то старую керосиновую лампу с закопченным стеклом. Керосина, правда, в доме не нашлось, зато свечи у Освальда всегда водились в избытке.

Когда Феликс уложил спать внезапно уставшую внучку и спустился в столовую, он увидел, как Бальтазар и Огюстен, забыв на время о взаимной антипатии, дружно нанизывали жирные на ощупь стеариновые свечи на ржавые иглы шандалов. Последний огарок Бальтазар воткнул в горлышко опустевшей бутылки из-под «Гленливета», и комната преобразилась в мерцающем свете двух дюжин крошечных огоньков. Потолок сразу стал выше, углы утонули в полумраке, и через весь ковер протянулась ажурная тень от каминной решетки, за которой по-прежнему жарко потрескивали сосновые поленья. Даже слишком жарко: не привыкшего к физическому труду Огюстена поход в подвал вымотал совершенно, и он, взмокнув в своем сюртуке, устало рухнул в кресло и вяло взмахнул рукой в сторону закупоренной сургучом бутылки коньяка:

– Бальтазар, окажите любезность…

То ли опыта у испанца было побольше, то ли перемена освещения сыграла с ним шутку, напомнив о задымленных тавернах и кабаках, где с сосудами живительной влаги особенно не церемонились, но бутылку Бальтазар открыл моментально, отбив сургуч об декоративный лепесток шандала и вытащив пробку зубами, после чего разлил коньяк по бокалам, подхватил один из них под округлое брюшко и сказал меланхолично:

– Подонки…

Огюстен свой бокал взял двумя пальчиками за тонкую ножку, слегка взболтал, полюбовался отблесками пламени сквозь маслянистые разводы на хрустале, пригубил коньяк и точно так же, двумя пальчиками, отправил в рот кусочек ветчины. Старательно прожевал, облизнул губы и согласился:

– Мерзавцы! Негодяи! О чем они вообще думают?!

Феликс, растрогавшись от столь идиллической картины, подошел к окну и посмотрел на улицу. Фонари, как и следовало ожидать, не горели, а окна дома напротив разглядеть было невозможно из-за серой мглы, взбитой порывами ветра в мутную круговерть. «И охота же им в такую погоду ходить на демонстрации», – подумал Феликс и задернул шторы. Боммм! – сказали часы в передней, начиная отбивать семь.

– Подумать страшно, сколько людей может задохнуться, когда эти сволочи включат газ! – возмущался Огюстен. – А сколько вспыхнет пожаров! Кошмар!

– Вы мне лучше скажите, чего им неймется? – лениво спросил Бальтазар.

– Чего им неймется?! – воскликнул Огюстен, и Феликс понял, что перемирие окончено. – Вы спрашиваете, чего им неймется? А вы хотя бы представляете себе, сеньор мелкопоместный дворянин, каковы условия жизни заводских рабочих?! Что это такое – вкалывать по шестнадцать часов в день, зарабатывать десять цехинов в месяц и даже не иметь возможности их потратить, так как по сути эти рабочие есть самые обыкновенные рабы, они даже живут на территории фабрик, по двести человек в одном бараке, и не отапливаемом, прошу заметить, бараке!!!

– Ну и что? – пожал плечами Бальтазар. – В феодах им было бы хуже…

– Конечно же! «В феодах им было бы хуже»! И это, по-вашему, повод, чтобы обращаться с людьми, как со скотом?! – взвыл Огюстен.

– Огюстен, – мягко сказал Феликс. – Если ты не заметил, то моя внучка только что легла спать. Она неважно себя чувствует, и если ты своим криком ее разбудишь…

– Понял, – просипел Огюстен. – И так уже голос сорвал… – Он отправил в рот кружок лимона и покачал перекошенной физиономией. – Уф! Кислятина…

Бальтазар снова наполнил бокалы и степенно сказал:

– Я не припоминаю, чтобы крестьян кто-то силком тащил в города или заставлял идти на фабрики. Это их решение, они его приняли, чего уж теперь кулаками махать? Хотя, – миролюбиво заметил он, – в чем-то вы правы… – От неожиданности Феликс поперхнулся сыром. – Меня самого раздражают эти фабрики, мануфактуры и прочие вонючие постройки в окрестностях Столицы. Неужели нельзя обойтись Цехами и надо возводить эти циклопические сооружения?

– Ха-ха! – сказал Огюстен и расстегнул жилет. На лбу француза сверкали крупные бисерины пота. – А вы знаете, дорогой мой сеньор Бальтазар, что одна текстильная мануфактура производит за месяц больше сукна, чем все столичные мастерские Цеха ткачей – за год?

– Но раньше мы как-то обходились без мануфактур… – заметил испанец.

– Ра-аньше, – насмешливо протянул Огюстен, – раньше и девушки были моложе, и трава зеленее… Раньше были чудовища, которые контролировали прирост населения, и были маги, которые не позволяли крестьянам высовывать нос за пределы родных деревень. Потом чудовищ и магов объявили Злом и истребили, результаты чего мы и пожинаем сегодня. Раньше Злом были маги, скоро Злом окрестят фабрикантов. И тоже истребят. Если смогут. Начало этого увлекательного процесса мы имеем возможность наблюдать воочию…

– При всем моем уважении к вашим несравненным аналитическим способностям, – сказал Бальтазар, тщательно выговаривая слова, – должен напомнить, что в вопросах природы Зла вы разбираетесь столь же хорошо, как я – в китайской опере…

В голосе Бальтазара появилась опасная вкрадчивость, которая заставила Феликса вмешаться:

– А если вы спросите меня, то я считаю, что во всем виновата погода…

– Это еще почему? – нахмурился Огюстен.

– Посуди сам: во время метели фабрики не работали, так? И вместо того, чтобы вкалывать по шестнадцать часов в сутки, угнетенные труженики бездельничали и слушали смутьянов, подосланных цеховиками. Началось… э… брожение умов, и в итоге сегодня ночью у жандармов будет много работы. Хотя Сигизмунд полагает… – И Феликс слегка заплетающимся языком изложил вкратце мысли Сигизмунда о сакральной природе декабря.

Какое-то время оба гостя смотрели на него уничижительным взглядом, как на ребенка, влезшего в разговор взрослых, а Феликс с невинным видом пил коньяк и жевал сыр. Потом Огюстен, смекнув, что его и Бальтазара опять развели по углам, заявил беспечно:

– Старый добрый Сигизмунд! Все на свете готов объяснить мистикой! А хотите, я сейчас докажу, что во всем виноваты герои?

– Докажи, – милостиво разрешил Феликс.

– С удовольствием. Итак, ты говоришь, что… э… брожение умов было вызвано кучкой проходимцев, нанятых цеховиками. Замечательно! Теперь объясни мне, с какой стати рабочие после шестнадцатичасовой смены станут вдруг прислушиваться к призывам наемных смутьянов? Да у них же на морде написано – жулье! Ан нет. Прислушались. На площадь вышли. Это в такую-то погоду, когда собаку на улицу выгонять жалко! Представь себе: жили себе тихо-мирно, пахали как проклятые, и утешали друг дружку тем, что в феодах было хуже. Потом пришел смутьян, залез на бочку, толкнул речь и толпа отупевших от каторжного труда рабов моментально превратилась в грозное политическое оружие – настолько грозное, что даже его создатели, цеховики, оказались не в состоянии его контролировать. Фантастика!

– Я же не говорю, что все было именно так… – лениво возразил Феликс.

– А именно так все и было! – с жаром воскликнул Огюстен. – Я не оспариваю твою версию, напротив, мне она представляется наиболее вероятной, но я хочу понять – почему это произошло? С какой стати тысячи изнуренных людей пошли следом за проходимцем, который никогда не держал в руках инструмента тяжелее вилки? Кем он стал для них?

– И кем же?

– Героем! – торжественно возвестил Огюстен. – Они долгие годы жили в рабстве. Они свыклись с мыслью, что люди бывают маленькие, как они, и большие – как маги, которые их порабощают, и герои, которые их освобождают. А сами они – никто, толпа, их дело сидеть и ждать, пока их поработят или освободят. А кто их приучил к такой мысли? Вы! Вы, господа герои, профессиональные победители чудовищ и убийцы магов. Зачем им, маленьким слабым человечкам, напрягаться и вспоминать о чувстве собственного достоинства и элементарном инстинкте самосохранения, когда на то есть герои? Такие славные парни, что защищают справедливость, борются со Злом и постоянно суют свой нос в чужие дела! Кикимора в болоте завелась, детишек таскает? Пиши жалобу в ближайшую командорию, приедет герой и всех спасет. Маг распоясался, вампиром обернулся и кровь из людей пьет? Пиши жалобу, герои разберутся! Фабриканты обнаглели, детей к станкам ставят?.. Терпи. Фабрикантами герои не занимаются. Брезгуют мелочевкой. Им троллей да гоблинов подавай, а уж с фабрикантами вы, ребята, сами… А что они сами могут? Они люди маленькие, их дело – героя ждать. А проходимец он, или настоящий драконоубийца – дело десятое…

Бальтазар хмыкнул, а Феликс спросил:

– Ты действительно не видишь разницы между проходимцем и героем?

– Я – вижу. А толпа – нет. Толпе нужен герой. Точка. Когда настоящего, дипломированного героя под рукой не оказывается, толпа выбрасывает наверх первого попавшегося жулика…

– А зачем? – перебил Феликс.

– Что – зачем?

– Зачем толпе нужен герой?

– Чтобы вести ее за собой, разумеется! – удивился Огюстен.

– Бальтазар, – обратился Феликс к драконоубийце, – скажи мне, как другу… За всю твою долгую и трудную карьеру героя тебе приходилось водить за собой толпу? Ну хоть один разочек?

– Было дело, – кивнул испанец, изучая бутылку бургундского. – Как сейчас помню: я впереди, на белом коне, а они за мной, с дрекольем… Чуть не догнали, сукины дети… Куда ты штопор задевал?

– Я же в фигуральном смысле! – возмутился Огюстен.

– Ах, в фигуральном… – усмехнулся в усы Бальтазар, вкручивая штопор в пробку.

– В фигуральном смысле, милый мой Огюстен, – сказал Феликс, – мы, герои, тоже люди маленькие. Вон у меня неделю назад кран на кухне сорвало. Вода – фонтаном! А пришлось сидеть и ждать, пока придет слесарь и починит…

– При чем здесь это?! – кричал Огюстен, но Феликс его уже не слушал. Вечер, начатый с глотка шнапса, продолженный хересом за обедом, виски – после обеда и коньяком перед ужином, было бы крайне неразумно завершать легким вином, и от бургундского Феликс отказался: он и так уже осовел от выпитого и начинал клевать носом, соскальзывая в полудрему. К тому же, Бальтазар сегодня был на удивление миролюбив, и на наскоки Огюстена отвечал рассеянно и невпопад, тем самым совершенно дезориентируя задиристого француза, и Феликс позволил себе расслабиться.

Он уснул, и впервые за последние тридцать лет увидел сон. Он не запомнил его – видение изгладилось из памяти в момент пробуждения, и он долго потом пытался вспомнить, что ему снилось, но все усилия были тщетны, и в душе осталось только смутное, неуверенное ощущение, что он забыл что-то такое, что могло изменить его жизнь…

Он проснулся с металлическим привкусом во рту. В комнате было темно. Свечи укоротились почти вдвое, и бутылка из-под виски покрылась бугристыми и похожими на кораллы наростами расплавленного стеарина. Камин едва тлел; Бальтазар и Огюстен перебрались за обеденный стол и, отодвинув пустые тарелки, продолжали заниматься каждый своим делом: Огюстен рассуждал о том, зачем на самом деле нужны герои, а Бальтазар приканчивал бургундское. В торце стола Феликса дожидался его ужин: салат с тресковой печенью и холодная телятина.

– А, проснулся! – обрадовался Огюстен. Его уже порядком развезло от выпитого, и он чересчур размашисто жестикулировал. – Что это за хозяин такой, что напивается раньше гостей? Непор-рядок!

Бальтазар был еще более-менее трезв (сказывалась многолетняя практика), но уже достаточно угрюм, чтобы даже у Огюстена пропала охота его провоцировать. Феликс потер глаза, встал с кушетки и с хрустом расправил плечи.

– Прислугу мы отправили спать, – доложил Огюстен. – Ты не против? Вон твой ужин!

– Спасибо… – сказал Феликс и не узнал собственного голоса. – Кгхм! Бальтазар, плесни мне вина, будь добр…

В комнате чего-то не доставало. Что-то было не так, как раньше, но Феликс не мог понять, что? Он подошел к камину и поворошил кочергой серебристую коросту пепла, взметнув в дымоход сноп искр. Потом подбросил в огонь дров, и камин снова весело запылал. Но чего-то по-прежнему не хватало…

«Часы, – сообразил он. – Часы в прихожей остановились. Раньше тикали, как метроном, а теперь стало тихо. Надо завести!»

Часы купила Ильза, которой периодически изменял ее вкус к дорогим и некрасивым вещам, и она, пускай и по ошибке, приобретала предметы, на которые можно было смотреть без содрогания. Большие напольные часы с боем были как раз таким случаем: из темного полированного дерева, с матово поблескивающими гирями, римскими цифрами на циферблате и похожим на гитарный гриф маятником, часы выглядели солидно и уверенно, не бросаясь в глаза показной роскошью.

Сейчас оба бронзовых цилиндрика опустились только до середины положенной им дистанции, но маятник висел неподвижно. Феликс толкнул его, и механизм принялся размеренно клацать. Тут Феликс понял, что не имеет ни малейшего представления о том, сколько сейчас времени, и вернулся в столовую.

– Огюстен, ты не подскажешь, который час?

– Понятия не имею! Мои остановились в четверть одиннадцатого… – пожаловался француз, выудив из жилетного кармана часики в дешевом стальном корпусе.

«Странно», – подумал Феликс. То же самое время показывали и стрелки часов в прихожей. Можно было подняться за брегетом в свою комнату, но шляться по дому со свечкой в руке ему расхотелось, и он, усевшись за стол, принялся без всякого аппетита ковырять салат.

Только сейчас он понял, что Бальтазар не просто угрюм, но мрачен, как грозовая туча, и причина этого лежит отнюдь не в алкоголе. Даже если сейчас было только одиннадцать, а на самом деле, наверное, больше, то Себастьяну давно пора было объявиться. «Так, – подумал Феликс. – Что-то случилось. В лучшем случае парня забрали в участок. В худшем…» О худшем Феликс предпочитал не думать.

Огюстен же тем временем продолжал как ни в чем не бывало жонглировать словами и упражняться в софистике, доказывая, что именно герои всему виной. Не встречая ровным счетом никаких возражений со стороны Бальтазара, Огюстен разошелся вовсю и чесал языком без остановки.

– Прогресс, – рассуждал он, – это вам не какой-то кадавр, которого можно легко одолеть путем усекновения головы и прочих выступающих частей тела. Прогресс нельзя победить мечом! Его вообще нельзя победить или хотя бы остановить! Прогресс – это снежный ком, два столетия пролежавший на вершине горы и теперь наконец-то сорвавшийся вниз чудовищной лавиной, сметающей все на своем пути. А кто сдерживал эту лавину? Маги, слуги Хтона и воплощения мирового Зла… Вот и выходит, что джинна из бутылки выпустили герои, столь прилежно истребившие магов, а теперь, когда этот джинн бушует по всей Ойкумене, герои делают вид, что им нет до этого никакого дела. Вы знаете, Бальтазар, я всегда был невысокого мнения об умственных способностях героев, но что меня действительно поражает, так это ваша нынешняя щепетильность и страх во что-либо вмешаться. Герои самоустранились от общественной жизни, и общество быстренько подыскало им замену, но какую! Ужас!.. Право слово, я никак не ожидал от вас такой… безответственности, чтобы не сказать – трусости. Набедокурили – и в кусты, тоже мне, герои!

И тут чаша терпения Бальтазара переполнилась. Он привстал, перегнулся через стол и ухватил Огюстена за грудки, наматывая его манишку на кулак.

– Послушайте, вы! – прошипел Бальтазар. – Господин теоретик! Сотни парней, мизинца которых вы не стоите, отдали свои жизни, чтобы такие уроды как вы могли рассуждать о роли героев в жизни общества. Потрудитесь уважать память этих парней, мсье Огюстен, а иначе мне придется выбить из вас всю спесь!

– Что за манеры, сеньор драконоубийца? – хрипел полузадушено Огюстен. – За неимением аргументов переходим к рукоприкладству?

– Я жду извинений, – угрожающе сказал Бальтазар, приподнимая и слегка встряхивая француза. – Извинений передо мной и Феликсом лично, и перед всеми героями, которых вы только что оскорбили!

– Я? Оскорбил? – удивился Огюстен, медленно багровея лицом и с трудом сохраняя самообладание. – Да что вы в самом деле, я и в мыслях-х-х…

– Ну?! – прорычал Бальтазар. На его висках вздулись узловатые веревки вен, а на лбу выступил пот. – Ну?!!

– Хватит! – Ладонь Феликса с треском врезалась в столешницу. – Прекратить! Отпусти его! Немедленно!

Секунду-другую Бальтазар продолжал смотреть в налитые кровью глаза Огюстена, а потом отшвырнул пухлого француза и, тяжело дыша, опустился на стул.

– Какой вы, однако, агрессивный… – выдавил с кривой полуулыбкой Огюстен, потирая шею. – В вашем возрасте это вредно…

– Еще один такой инцидент, – внушительно сказал Феликс, – и я вас выгоню. Обоих. Учтите на будущее.

– Учтем, – уже почти весело сказал Огюстен. – Непременно учтем, правда, сеньор Бальтазар?

Испанец в два жадных глотка осушил бокал с вином и буркнул:

– Извини, Феликс. Я погорячился…

– Папа? – раздался у Феликса за спиной чуть испуганный голос Йозефа.

Феликс обернулся. Йозеф стоял в одной ночной рубашке и смешном колпаке с помпоном. Он был бледен, и рука, сжимавшая подсвечник, слегка дрожала.

– Да? – удивленно спросил Феликс. – В чем дело, сынок? Мы вас разбудили, да? Ты прости, мы тут слегка развоевались…

– Папа, – сказал Йозеф. – У Агнешки жар. Надо сходить за доктором.

7

Обычно укладывание Агнешки спать – дело, казалось бы, нехитрое и привычное – превращалось в процедуру настолько долгую, сложную и трудоемкую, что когда сегодняшним вечером внучка сама изъявила желание отправиться в постель, Феликс посчитал, что причиной этого намерения стала давняя боязнь темноты, которой девочка страдала с трехлетнего возраста – боязнь сильная, доходящая порой до панического ужаса, и, увы, запущенная по воле Ильзы и Йозефа, не позволивших Феликсу «искалечить детскую психику изуверскими методами героев» и отучить Агнешку испытывать страх перед потемками раз и навсегда.

Но сейчас, проходя в свой кабинет мимо комнаты Агнешки и замирая под дверью, откуда доносились тихие стоны и горячечное бормотание, перемежаемое успокаивающим воркованием Ильзы, Феликс ругал себя на чем свет стоит и мысленно давал себе пинка за то, что не смог отличить хворь от испуга и еще посмел подтрунивать над занемогшей внучкой! Побороть чувство вины и перестать корить себя Феликс мог только одним способом, а именно – безотлагательно приведя в внучке доктора, и именно за этим он и направлялся в свой кабинет. При всем своем скепсисе касательно прогнозов Огюстена, Феликс все же хотел свести риск к минимуму и самым старательным образом подготовиться к вылазке в Город.

Войдя в кабинет, он первым делом выволок из-под стола дорожный сундук и достал из него старую лампу «летучую мышь» и пузырек с загустевшим маслом. Фитиль занялся неохотно, и от запаха нагретого металла и горелого масла у Феликса защемило сердце. Эта лампа, как и любой другой предмет, извлеченный из окованного железом сундука, могла разбудить такое количество совершенно неуместных сейчас воспоминаний, что Феликс поспешил задуть огонек и отставить «летучую мышь» в сторонку, приступив к сосредоточенному переворачиванию содержимого сундука. Память его не подвела: на самом дне, под холстиной, к тихой радости Феликса обнаружились меховые унты, которые он тут же и обул.

Теперь следовало подумать об оружии. Мысль о мече он отбросил сразу: в такой мороз человек с подрезанными сухожилиями (обычный способ гуманного вразумления уличной швали) к утру гарантированно превратился бы в труп, а убийство людей Феликсу всегда претило, и поэтому он остановил свой выбор на короткой и гибкой дубинке из кожи носорога, привезенной из Африки и усовершенствованной путем закладывания свинчатки в ударную часть. Одного взмаха этой вещицей хватало, чтобы нокаутировать быка, но проблема заключалась в том, что у толпы слишком много голов, чтобы каждую можно было отоварить в порядке очереди – а именно столкновения с толпой Феликс опасался куда больше, чем всех бандитов вместе взятых.

В другой ситуации он бы еще, пожалуй, поразмыслил над этой проблемой, но сейчас, когда за стеной металась в бреду его внучка, он действовал без колебаний. За ровными рядами обтянутых в сафьян томиков подарочного издания «Анналов» в задней стенке книжного шкафа был укрыт тайник, который он не открывал со Дня Героя. Комбинацией замка была дата рождения Агнешки…

«Сигизмунд мне голову оторвет», – хмуро подумал Феликс, вытягивая увесистый фолиант. Ключ от него был приклеен кусочком липкой ленты для мух к нижней поверхности письменного стола. «Кто бы мог подумать, что самое мощное и самое секретное оружие героев может понадобиться для таких прозаических целей, как распугивание толпы… Что творится с этим миром?!» – спросил себя Феликс и открыл фолиант.

Скорее всего, это была идея Сигизмунда – придать футляру для оружия форму книги; старик любил распространяться о силе, даруемой знаниями… Разумеется, никаких страниц в фолианте не было, а была подкладка наподобие той, в которой покоились эсток и дага Феликса. Только углубления в этой подкладке были необычными: два продолговатых по бокам и два – круглое и грушеобразное – посередине. В круглом лежала маленькая коробочка, заполненная свинцовыми шариками размером с фалангу большого пальца; а грушеобразное углубление заполнял собой пенал из выскобленного оленьего рога, настолько тонкий, что сквозь полупрозрачные стенки был виден иссиня-черный зернистый порошок. Но вовсе не свинцовые шарики, и даже не загадочный порошок Сигизмунд велел беречь как зеницу ока: два предмета, уложенные в продолговатые углубления подкладки, и формой напоминающие ложа ручных арбалетов с продольными трубками там, где полагалось быть углублению для стрелы, и были тем самым чудо-оружием героев.

…Первые огнестрелы были фитильными и жутко неудобными в обращении: герои прихватывали их с собой только в том случае, если предстояла встреча с гиппогрифом, ценохоркой или другой массивной тварью, убивать которую вручную – запаришься; но лет десять назад нюрнбергский мастер, имя которого было большей тайной, чем родословная Бальтазара, не только навострился делать компактные и легкие огнестрелы, но и изобрел пружинно-колесцовый замок, который позволял держать по взведенному огнестрелу в каждой руке и стрелять два раза подряд – и тогда эти шумные, но грозные устройства стали применяться героями и против магов. Феликсу порой казалось, что именно изобретение огнестрела приблизило кончину магов, хотя, конечно же, это не объясняло, почему перестали рождаться новые маги… Черный порошок, в просторечии – порох, выдавал героям Сигизмунд лично, и узнать его, пороха, состав и способ приготовления было невозможно; ну а шарики-пули каждый герой отливал самостоятельно.

Эта пара огнестрелов слегка отличалась от той, что Феликс потерял в Каринхале: и рукоятки были изогнуты сильнее, и стволы – чуточку короче, но клейма на стволах (коронованная змея, фирменный знак таинственного оружейника) и – самое главное – замки оставались точно такими же: Феликс привычно завел ключом колесико, проверил винт, фиксирующий кремень, прицелился в окно и потянул за спусковой крючок. Раздался щелчок, шипение, кремень коротко взвизгнул об колесцо, и брызнул сноп ярких искр. Феликс повторил операцию со вторым огнестрелом, убедился, что пружина не ослабла, отмерил и насыпал порох, и чисто машинально, повинуясь автоматизму движений, обернул свинцовые шарики в пыжи и затолкал их шомполом в стволы. Уже взводя заново колесики, он осознал, что стрелять сегодня если и придется, то только в воздух, и пули здесь явно лишние, но не разряжать же теперь огнестрелы, да и каким образом?.. И так сборы отняли непозволительно много времени!

Надо было торопиться, и Феликс сунул дубинку за голенище унта, огнестрелы прикрыл плащом и спустился вниз. С Бальтазаром они обо всем договорились еще в столовой (короткий обмен взглядами, и испанец молча кивнул, соглашаясь остаться на страже), а вот то, что Огюстен облачился в шубу и, нахлобучив по самые брови свою норковую шапку, спросил деловито:

– Так мы идем или нет?! – стало для Феликса настоящим сюрпризом.

«Мы? – поразился Феликс. – Чего это он вдруг?..»

– Одну минутку, – сказал он французу и поманил к себе Бальтазара.

– Что еще? – буркнул тот.

– Держи, – сказал Феликс, протягивая другу один из огнестрелов.

– На кой?..

– На всякий случай. Пусть будет…

– Ладно… – хмыкнул в усы Бальтазар. – Пусть будет…

– Ну чего вы там копаетесь?! – разгорячился Огюстен.

– Уже иду, – сказал Феликс и затеплил «летучую мышь». – Йозеф, мы скоро! И не волнуйся ты так, на тебе же лица нет…

Ледяной ветер нахально ворвался в прихожую, всколыхнув огоньки свечей, и Феликс, закутавшись в плащ, вышел вслед за Огюстеном в метель и стужу.

Тотчас заслезились глаза, на ресницы налипли снежинки, а горло будто забило комком снега; Феликс поморгал и сглотнул пару раз, ежась и закутываясь в плащ. Ветер бил прямо в лицо, и голову приходилось наклонять вперед, прижимая подбородок к груди и украдкой вдыхая воздух онемевшим носом.

– Лампу подними, – скомандовал Огюстен. – Ни видно же ни черта!

Феликс вытянул руку с «летучей мышью» над головой, но легче от этого не стало. Уже в двух шагах свет беспомощно вязнул в густой, как творог, и черной, как сажа, субстанции, порожденной союзом снега, ветра и ночи. От фонаря на землю падал неровный, обкусанный по краям круг света, и на этом желтоватом пятачке видно было, как горсти льдинок, несомых вьюгой, рассыпаются мелкой крошкой по земле, ударившись об унты, а за пределами светового пятна бушевала дикая, первозданная стихия, утробно рыча и потрясая седыми космами, и казалось, что именно свет лишает бурю силы, отпугивает ее так, как огонь отпугивает диких зверей…

Огюстен что-то прокричал, но Феликс не расслышал. На улице, вдалеке от спасительных стен домов, ветер носился привольно, как по печной трубе, и вьюга завывала совсем по-волчьи, протяжно и заунывно, а сквозь эти рыдания временами прорывался надсадный рев, природу которого Феликс установить затруднялся.

– Что это? – проорал он в ухо Огюстену, когда вдалеке снова взревело, да так, словно гималайский мастодонт бросал вызов сопернику.

– Заводской гудок! Сирена! За Городом! – отрывисто объяснил француз.

«Какому идиоту пришло в голову сравнить этот вой с пением сирен?» – задался вопросом Феликс, а Огюстен утробно осведомился из недр шубы:

– Где живет этот доктор?

– В Старом Квартале.

И не просто в Старом Квартале, а на склоне Драконьего холма, буквально в двух шагах от статуи Георгия Победоносца, и идти приходилось под гору, невзирая на упругие удары встречного ветра, от которого плащ Феликса раздувался, как парус, а по меху Огюстеновой шубы пробегали волны, как по пшеничному полю; под ногами была сплошная корка льда, и если рифленые подошвы унтов обеспечивали хоть какое-то сцепление, то галоши Огюстена то и дело разъезжались в разные стороны, и француз несколько раз был на грани падения – Феликс успевал подхватить его под локоть в последний момент, чуть не роняя при этом фонарь и проклиная себя за то, что позволил Огюстену увязаться за собой. Тащить его было слишком обременительно, а бросить или отправить назад – убийству подобно, и Огюстен, сам прекрасно понимая, что из добровольного помощника превратился в обузу, молча сносил не слишком деликатное обращение со стороны Феликса, и только изредка бормотал себе под нос что-то малоразборчивое.

Таким образом спутники преодолели уже две трети дороги, когда Огюстен не выдержал и взмолился о передышке. По бокам улицы тянулись темные, без единого огонька, громады домов, и, как и везде в Старом Квартале, к подъездам вели короткие, но крутые лестницы, разделенные крошечными палисадниками под окнами. Хватаясь за чугунную ограду палисадника, Феликс буквально подтащил Огюстена к ближайшей лестнице и усадил его на ступеньку. Скелеты деревьев и кустов вкупе с решетчатой оградой давали хоть и символическое, но все же укрытие от вьюги, и Огюстен смог перевести дух.