355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Антон Ботев » Кот Шрёдингера » Текст книги (страница 6)
Кот Шрёдингера
  • Текст добавлен: 5 сентября 2017, 22:00

Текст книги "Кот Шрёдингера"


Автор книги: Антон Ботев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

На четвертый день, как я и обещал Нине, показалось солнце, и мы очень быстро, взяв северное направление, добрались до озера. Определенно это было Питкяярви, Кате или же Валкеалампи. Мы быстро обошли его и до темноты продвинулись на север далеко, как только смогли. Тут уже местность то и дело пересекали разные тропинки, от которых мы, впрочем, выбирая место для ночевки, на всякий случай удалились. В эту ночь Рамзан снова видел, как мы ритмично движемся под плащом и т. д. Повторяю, что все не описанное здесь время я размышлял о вопросе квантуемости тела в смысле содержания в нем души. У меня отросла борода, я запаршивел, не мылся и т. д., – словом, куда делся прежний аккуратный Эдик? Исчез, как в воду канул, нет старого Эдика, а есть только новый Смок Белью, вот кто есть таков.

На пятый день солнца опять не было, зато нам на помощь пришли тропинки и озера. Очень скоро выяснилось, что непосредственно вдоль озер идти сложно, берега все поросли тростником, идти вдоль воды было невозможно. Мы пошли, отклоняясь от воды, по тропинкам и, кажется, опять начали блуждать. Но прогресс какой-то был: местность, в общем, стала понижаться и заболачиваться. По вечерам на озера опускался туман и стоял всю ночь, оставляя росу, которая тоже испарялась с жаркими лучами солнца. Нина опять заныла про лешего, про то, что надо переодеть одежду на левую сторону и т. д., и т. п., но я говорил ей, что леших нет и т. д., и она так мне надоела, что я вновь отослал ее искать грибы или же молчать, и чтоб не переодевалась: замечу, что она переоделась – не буду с ней говорить. Пришлось применить столь сильную угрозу потому, что другие средства были исчерпаны. Нина ушла, забрав Рамзана, надувшись, мы снова переаукивались; заблудиться тут, впрочем, было сложнее, озера играли свою ограничительную роль.

Вообще лес и город малоотличимы: город есть каменные джунгли, лес есть древесный город. Есть в нем свои улицы, авеню, проспекты, места для парковки и т. д., логика которых сложно познаваема, но может быть описана. Я спустился под уклон, пошел в гору, и тут сзади раздался шум, как от легковой машины. Я спрятался в кусты; меня по не поддающейся логике лесной улице обогнал синий «Москвич», вернувшийся будто из советских времен. А кусты были как тротуар. Выглядел он вполне безопасно. «Москвич» проехал, я вышел на дорогу, огляделся: сзади шел какой-то мужик, тоже безопасный, явно грибник. На всякий случай я все же свернул от него направо, но тут же устыдился своего страха, вернулся обратно, шел, шел, а тот мужик все за мной. Перед ЛЭП обнаружилось болотце, я встал на краю, нащупал в мешке финку Вовы и стал дожидаться прохожего. Тот немного помедлил, но пошел дальше и прошел рядом со мной – тут я увидел, насколько он испуган. Прошел на деревянных ногах мимо и с облегчением углубился в лес. «Москвич» уехал куда-то далеко. Не обращая больше на грибника внимания, я стал кричать Нине але, але, она откликнулась издалека, пришла с Рамзаном, мы стали снова ругаться про лешего, я ей стал угрожать, что пойду в лес, она снова ушла от меня с ребенком. Минут сорок я злился и успокаивал себя вопросом СКОЛЬКО НУЖНО ИМЕТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЕЛА, ЧТОБЫ В НЕМ БЫЛА ДУША?, потом не выдержал, снова заорал Нину, она снова пришла, настаивая на том, что нужно вывернуть одежду и переобуться, но не решаясь без моего разрешения, и мы, надувшись, пошли дальше вместе мимо грибника. Нина на него внимательно посмотрела, но ничего не сказала, и я видел, как тот от страха обмер, а как только мы ушли, подобрал свою полупустую корзину и рванул туда, откуда пришел. Мы снова стали ругаться, я взял Рамзана и пошел куда глаза глядят, не хочу с тобой идти, сказал, а Нина робко пошла следом.

К вечеру поднялся ужасный пронизывающий ветер, лес зашумел, деревья стали гнуться до самой земли. Чтобы Рамзан не пугался, я стал говорить ему: вот зайчик, вот лисичка и т. д., а он был необычайно бойкий для себя и отвечал, дескать, это не зайчик, а белочка, а я вел его за руку и отвечал, что да, точно, перепутал и т. д. И вот так мы шли, шли, и подошли к какой-то опушке, словно бы лес заканчивается, и вдруг я услышал ужасный дикий человеческий крик. Посмотрев в сторону крика, я легко обнаружил его источник: маленькая старушонка по фамилии Чекушина, в платчонке, удивительно громко кричащая для своей комплекции и возраста. Странное дело: пока она не закричала, я ее не видел. Но важнее, кто был рядом со старушкой. А рядом с ней стояла на коленях Ильма и смотрела на меня с Рамзаном, но нас, казалось, не видала: лицо ее, как всегда, была бесстрастно, но глаза наполнены слезами. Но еще важнее, чем Ильма – кто был рядом с ней. А рядом с ней стоял Эдик со своим автоматом; он закричал: а-а-а, сука, попался, и стал в меня стрелять, но не попал, пули сбили листья над моей головой, Эдик стрелял слишком высоко, чтоб не попасть ненароком по своему Рамзанчику. От неожиданности я тоже заорал: блядь, сука! – и побежал обратно в лес. Задним умом я понимаю, что собирался вернуть мальчика, оставить его на опушке; если б старушка не закричала, возможно, я бы не заметил ее, Ильму и Эдика; скорее всего, тут бы Эдик меня и прикончил. В общем, так или иначе, а я убежал, и дул ветер, и за мной бросился Эдик, но я-то уже знал все тропинки в этом буреломе, к тому же деревья угрожающе скрипели, в общем, я оторвался. Эдик был не один, а со своими джигитами, вслед мне летели, видимо, еще пули, но, очевидно, то были выстрелы от отчаяния, и никто не рискнул углубиться за нами в лес. Я оторвался, побежал по тайной тропе, на ту же тропу передо мной выскочила перепуганная Нина, и мы помчались, роняя грибы, втроем по тропинке, предположительно – на север. Вскоре тропинка расщепилась под тупым углом; я говорил, что нужно бежать направо, Нина – что налево, а еще она говорила так: шел, нашел и потерял. Конец цитаты. Так мы спорили и не могли сойти с места (Рамзан был как овощ, он был, и его как будто бы не было), и ни к чему не могли прийти, и я хотел было схватить ее за руку и потащить, но следующие события избавили меня от этого. Ибо ветер дул все сильнее, и во время нашего спора ветка березы над левой тропинкой вдруг хрустнула и обмякла, загородив дорогу; мы единодушно восприняли это как знак и побежали по другой тропе; мы двигались, пока хватало дыхания, углубились в лес и заночевали там в последний раз: на другой день вышли к Вахваярви и к вечеру добрались до Алалампи. Было, оказывается, совсем близко.

Справедливости ради, Нина один раз в лесу меня обманула, по глупости своей, неумышленно. Я расскажу, как это было, а было это довольно изящно: она была обута в туфли без каблука, и в поисках грибов забралась в совсем уж какое-то мокрое место, и хлебнула этими самыми туфлями воду. Хлебнув воды, она тут же выскочила на сухое место, сняла туфли и перевернула стельки – с тем, чтобы мокрая верхняя поверхность каждой стельки оказалась внизу и не мочила ей ступню. Однако в этом случае стелька на левую ногу оказалась бы в правом ботинке, а стелька на правую – в левом. Помимо того, что это было бы нарушением моего запрета, так было еще и неудобно ходить; поэтому Нина положила стельку из правого ботинка в левый ботинок, стельку из левого – в правый. То, что это равнозначно переодеванию обуви, в голову ей не пришло. А ведь стелька – это определяющая часть туфли, особенно если без каблука.

В поселке Алалампи, вернее, в станционном здании, где обитали официальные шесть жителей, мы легко нашли Илью-старшего. Он был слеп и по этой (я думаю) извинительной причине был сначала неприветлив, но, услышав волшебное слово «де Селби», которому меня научил Иван, помягчел, предоставил нам ночлег и т. д. Я зарядил мобильник и отправил своему де Селби эсэмэску, что поиски продолжаются, возможно, я напал на след, кроме того, я нашел вопрос, над которым стал размышлять, а именно СКОЛЬКО НУЖНО ИМЕТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЕЛА, ЧТОБЫ В НЕМ БЫЛА ДУША? – в общем, вскрывать банку с D.M.P. пока рано. Есть хочу, сказал Рамзан. Я дал ему конфекту. До этого момента он молчал, как овощ, и Илья-старший его не слышал. А кто это у вас, спросил он. Это пацан, Рамзан звать, Иван велел передать, что он у него, ну, теперь не у него, конечно, а у меня, вообще-то. Что ж ты сразу не сказал| вскричал Илья, давай его сюда, раз так, то вам не у меня ночевать, а в самом главном корпусе| Он позвонил по телефону, сказал, что Рамзан у него, тем временем налил нам водки, сказал, что накормят нас в поселке, сейчас привезут; и верно, минут через пятнадцать подъехал джип, мы с Ниной и с Рамзаном сели в него, и нас повезли в лес; было темно, и точного маршрута, как нас везли, я не знаю, но из последующих событий и из того, как я успел выучить топографическую карту, привезли нас в район между озерами Алалампи, Руоколампи, Вахваярви, Хияярви, Ритарилампи. Джип подъехал к воротам, просигналил, открылся шлагбаум, мы въехали внутрь. Территория была ярко освещена, она состояла из нескольких зданий с чисто выметенным двором, или, даже сказать, плацем между ними. Нас подвезли к одному из невзрачных зданий; не спрашивали, кто мы, где мы, откуда мы, дали ключ от комнаты, провели в столовую, накормили/напоили водкой, чаем, горячей картошкой с мясом, солеными огурцами, рыбой, в общем, понятно, все как в обычной гостинице, даже лучше. Видно было, что мы тут как бы почетные гости, и к нам со всем уважением. Рамзана забрали, на расспросы отвечали, что отведут в главный корпус. А мы где? А мы в административном здании. В общем, мне-то наплевать было, куда его отведут, его тупая покорность уже подзаебла. После тяжелого путешествия мы с удовольствием поели, приняли душ, потрахались (всё совместно) и проспали до двенадцати утра следующего дня. Перед сном Нина поразила меня тем, что скинула свои ботинки и стала голышом ходить по номеру, приговаривая: ну, теперича нам здесь преотлично! ежели мы теперича даже совсем разденемся, так и тут никто ничего нам сказать не может! Логично было думать, что когда-то она участвовала в подобных оргиях с Евграфом Николаевичем, так что я хотел посмотреть, чем заканчиваются обычно такие похождения, но она все ходила и ходила, как маятник, и я, убаюканный ею, заснул. Проснувшись, мы позавтракали в той же столовой, потрахались, приняли душ, пообедали (всё совместно). Ставни на окнах были закрыты снаружи. Вышли прогуляться вокруг здания – то есть, хотели выйти. Выяснилось, что комплекс зданий, зацентрованный плацем, окружен стеной с колючей проволокой и сторожевой вышкой. Часть зданий была похожа на бараки, из чего я сделал вывод, что мы в колонии. Гулять по колонии нам не разрешили, объект режимный, но за шлагбаум выпустили. Мы вышли за ограждение, и увидели, что при колонии имеется поселение, с домами, улицами, продмагом и т. д. Улицы были чисто выметены, пьяных нигде не было видно, поселение вообще больше походило на европейское (в идиллическом представлении о нем), нежели на российское. Вернувшись, я даже спросил, нет ли здесь интернета, и он – та-дам – был. Я попросился поработать в сети. Тетя-администратор проводила меня в комнату на втором этаже, в единственный кабинет с Интернетом, с придыханием сказала она, при этом слышно было, как она почтительно, с заглавной буквы произносит Интернет, Господин Интернет. Я дождался, когда она уйдет, и с нетерпением открыл почту (забыл сказать, что во время прогулки по поселку получил эсэмэску от де Селби, что он отправил мне письмо; связь в поселке вообще была отличная). Вот это письмо, привожу его полностью (естественно, кроме обрамляющих элементов, как то: header, pohju, piä, subject, signature, ongi etc. и кое-каких интимных и прочих подробностей):

Эдичка! – писал мне де Селби. – Как и обещал, пишу тебе третье письмо о том, что небесполезно знать любому человеку, вступившему на стезю изучения квантовой физики. Это письмо будет посвящено третьему и четвертому аспектам, необходимым любому ученику. Аспекты эти следующие: 3) учитель (то есть я!:), приходящий на помощь борющейся душе, указывая ей путь, и 4) переворот в сознании, который уходит корнями в неизвестную область. Но сначала хочу тебе сказать, что ты выбрал для медитации очень хороший вопрос. Я чувствую, что совсем скоро он сможет раскрыть тебе врата квантовой механики, если, конечно, ты будешь упорен в своем стремлении.

3. Когда происходит раскрытие сознания, помощь научного руководителя оказывается полезной, потому что она вызывает конечный взрыв, к которому мы все и стремимся. Как Дэвиссон, который даже не знал, что спросить у Адамса, изучающий квантовую механику часто не знает, что ему делать дальше. Если он будет продолжать так жить, то умственная рассеянность может кончиться бедствием, либо его переживанию не будет суждено достичь конечной цели, так как оно может прекратиться у порога достижения стадии полной зрелости. Как часто случается, ученый удовлетворяется достижением промежуточной стадии, которую он по незнанию принимает за совершенство. Научный руководитель нужен не только для того, чтобы побуждать ученика к дальнейшему восхождению, но и для того, чтобы указать ему цель.

Что касается указания, то это вовсе не указание с точки зрения разума. Адамс устроил так, чтобы Дэвиссона уволили из телефонной компании Блумингтона; Макс Планк закурил, а Эйнштейн сказал Ричардсону, что ему следует увидеть облик, который был у вселенной еще до Большого взрыва. С точки зрения логики все эти указания не имеют смысла, они находятся за пределами рационального мышления. Мы можем сказать, что они являются чем-то потусторонним, так как не дают нам никакого ключа, указывающего, с чего мы можем начать наши рассуждения. Но поскольку постижение квантовой механики не имеет ничего общего с рациональностью, то указание не обязательно должно иметь обычный смысл. Пощечина, удар по плечу или какое-нибудь изречение, несомненно, исполнят роль указания, когда сознание ученика достигнет определенной стадии зрелости.

Поэтому зрелость, с одной стороны, и указание, с другой, должны быть своевременны, если один не созреет, а другой не укажет, то желаемый результат может никогда не быть достигнут (!) Когда цыпленок готов вылупиться из скорлупы, курица-мать чувствует это и проделывает клювом отверстие, и – о, чудо из чудес!!! – на свет появляется другое поколение куриной семьи.

В этой связи можно, вероятно, сказать, что это указание и руководство, наряду с предварительным физическим снаряжением ученого определяет содержание его опыта в квантовой механике и что, когда этот опыт достигает стадии полной зрелости, он неизбежно прорывается, принимая форму переживания, о котором мы говорим. В этом случае можно сказать, что само переживание, если мы можем его получить в его чистейшей и первоначальной форме, представляет собой нечто, совершенно лишенное какой-либо окраски – религиозной или научной. Таким образом, это переживание можно рассматривать всецело как психологический фактор, который не имеет ничего общего с кинематикой, термодинамикой или с каким-либо особым физическим учением. Но могло ли это переживание иметь место просто как факт сознания при отсутствии физической предыстории или духовного беспокойства?

Психологию ученого нельзя все-таки рассматривать в отрыве от физики, а также от определенных научных направлений. То, что переживание, о котором говорит квантовая механика, вообще как таковое имеет место и формируется, в конце концов, в виде системы интуитивных прозрений, в основном обусловлено научным руководством, каким бы загадочным оно ни казалось, так как без него само переживание невозможно.

Именно поэтому истинность понимания квантовой механики должна быть подтверждена научным руководителем, и именно поэтому история нашей дисциплины уделяет так много внимания ортодоксальной передаче истины. Тот, кто достиг такого понимания самостоятельно, без научного руководителя, принадлежит к натуралистической школе еретиков-самоучек. «Дэвиссон попросил: „Умоляю тебя, подтверди ты“, – однако Ричардсон ответил: „Мои слова имеют мало веса. В Чикагском университете сейчас пребывает сам Джеймс Джин, и люди, пришедшие отовсюду, толпами осаждают его, желая получить указания по квантовой механике. Давай пойдем к нему…“» Этот отрывок, правда, не встречается в автобиографии Дэвиссона, возможно, он был добавлен в более позднее время – но этот факт не умаляет силы аргумента, выдвинутого Ричардсоном.

4. Наконец, если раскрытие сознания в квантовой механике не кончается состоянием просветления, то можно сказать, что это раскрытие еще не достигло кульминационной точки, так как когда это происходит, то сознанию не остается ничего другого, как прийти к конечной развязке. Это как кончить. Если ты не кончил, то ты, считай, не потрахался. Без просветления нет квантовой механики. Но, к сожалению, этот вид просветления можно описать только в терминах квантовой механики. Когда ты его испытаешь, ты поймешь.

Но поторопись! Я вижу, ты очень обеспокоен грядущим концом света и т. д. Я верю, что ты достигнешь просветления до того, как я открою банку с D.M.P. Когда ты в полной мере постигнешь квантовую механику, ты не будешь так сильно расстроен. К чему огорчаться? Ведь ты познал Истину. В том же случае, если квантовой механики ты постичь не успеешь, исчезновение всего кислорода в атмосфере тебя, несомненно, удручит – но исключительно от незрелости твоего ума. Мне бы не хотелось, чтобы было так – но если так случится, я, как ты понимаешь, не расстроюсь. Ведь я квантовую механику понимаю. Еще раз, хотя это и излишне, напоминаю о конфиденциальности и прочая. Обнимаю тебя с нежностью.

Прочтя это письмо, я понял, что время не ждет. Поэтому, потрахавшись опять после ужина с Ниной, я усиленно принялся размышлять над своим вопросом: СКОЛЬКО НУЖНО ИМЕТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЕЛА, ЧТОБЫ В НЕМ БЫЛА ДУША? Пока я размышлял, Нина опять стала ходить голышом и приговаривать: ну, теперича нам здесь преотлично! ежели мы теперича даже совсем разденемся, так и тут никто ничего нам сказать не может! За этим действием меня (нас) застали сотрудники администрации. Ура| сказали они. Мы, наконец, нашли вам место для жизни не в четырех стенах темницы, а на воле. Завтра с утра вы переезжаете. Я хотел возразить, что вовсе не хочу жить на воле, меня устраивают стены темницы, раз здесь есть интернет, кормят и в любое время выпускают гулять, но по пустым глазам и жестко сжатым губам представителей администрации понял, что решение они приняли окончательное, далось оно им нелегко, менять они его не будут; а раз так, то зачем зря ссориться? Не стал я спрашивать и о нашем статусе, и когда и куда нам можно будет уйти; поднимать эту тему было пока рано, а если здесь тайное убежище букмекеров, как я понял из слов Ивана, то нужно было сделать все возможное, чтоб узнать судьбу Эйнштейна или Вовы. Я сказал себе: лучше сделать и раскаяться, чем не сделать и пожалеть, помни, Эдик, конец цитаты. Поэтому я просто выторговал себе: 1) право приходить сюда работать на компьютере с Господином Интернетом; 2) чтобы в наше новое жилище в поселении нам приносили еду из столовой; 3) чтобы, если что-то понадобится, я всегда мог встретиться с кем-нибудь из администрации, в любое время дня и ночи. Администрация пошла на мои условия с видимым облегчением. Кажется, они меня опасались, но почему опасались – остается для меня непонятным до сих пор. Возможно, потому, что я умел работать в Интернете.

С утра мы перенесли свои пожитки. Поселили нас в самом центре. Я сразу же принялся за поиски, в первую очередь, конечно, исследовать на предмет Эйнштейна местное питейное заведение. Проблема была в том, что во всем поселке не было питейного заведения! Тут было-то всего несколько улиц, я быстро прошел по центру, но из кандидатов на питейное заведение увидел только продовольственный магазин. Тогда я стал ходить по поселению концентрическими кругами, постепенно расширяя круги, подобно спирографу. Это было довольно скучно. Улицы были пустые, только попадется иногда баба с ведром или человек в белом плаще и с портфелем под мышкой. На одной из улиц мне попался священник, обычный священник, только почему-то с донельзя расцарапанным лицом. Он пристально посмотрел на меня, а когда мы разминулись, вдруг сказал: Эстрагон! Я обернулся. Он смотрел на меня. Видимо, это меня он имел в виду. Я привык к тому, что здесь я Блади, поэтому в целях сохранения инкогнито и конспирации, о которой заклинал де Селби, развернулся и пошел дальше. Эстрагоон! снова позвал меня священник. Это вы мне, спросил я. Кажется, вы ошиблись. Как это ошибся, всполошился он. Разве ты не узнаешь меня, Эрвина? Как я могу вас помнить, сказал я, когда вы старше меня раза в два? Да как же ты меня не узнаешь? Я знавал твоего папу, видимо, Савву! Тебе был годик, когда я пришел к нему прощаться, как раз уезжал в сей приход. Я еще поднял тебя к лампе и стал смеяться, и ты тоже стал смеяться, и нафурил мне прямо в рот! Вот это было меткое попадание! И ты сейчас как две капли на него похож, я даже подумал: если кого я тут и вижу, так сына Саввы Никитича, похож на него как две капли воды. Неужели не помнишь? Вы ошиблись, сказал я, изображая сердечнось, меня зовут Блади, а батеньку моего зовут Спиридон. Он, правда, Никитич, и, говорил, у него есть брат – может, это и есть Савва? Я могу быть на него похожим, то есть, на его сына похожим, на вашего Эстрагона. Священник посмотрел на меня недоверчиво. Может, и так, пробормотал он, может, и так, и снова оживился: в любом случае, приглашаю отведать у меня, чем бог послал! Если вы племянник Саввы – вы мой друг навеки. И он объяснил мне, где живет – церковь и поповский дом располагались в конце улицы. Я обещал, что приду тотчас же, схожу только за женой, и мы разошлись. Мне было не по себе. На самом деле я Эстрагон Саввич, для друзей Эдик, и очень похож на отца.

Попа звали Эрвин Шредингер, он был из поволжских немцев. Не буду утомлять читателя подробностями нашего знакомства и последовавшей не лишенной приятности беседы под водочку с картофанчиком, а сразу перейду к важному: собираясь к нему в гости, я прихватил все, что осталось от Вовы: ботинки, куртку, пояс с ножнами с финкой. Не можно ль похоронить их здесь по-христиански, спросил я. По-христиански, засмеялся отец Эрвин, по-христиански нет. В них же не осталось души. Эта фраза послужила рубильником, включившим вопрос, над которым я размышлял все это время. Может быть, отец Эрвин мой учитель, а не де Селби, думал я, сначала робко, а потом со все возрастающей (в ходе дельнейшего разговора) уверенностью. А? может быть, он? Я спросил у него: СКОЛЬКО ЖЕ НУЖНО ИМЕТЬ ТЕЛА (В ПРОЦЕНТАХ), ЧТОБЫ В НЕМ БЫЛА ДУША? Отец Эрвин сказал мне, что тоже долго размышляет над этим, и что у него есть некоторые наметки. Эта задача, сказал он, схожа с несколькими другими. Я скажу тебе, в чем суть, когда ты скажешь, например, есть ли множество мощности большей, чем счетное, но меньше, чем континуум (я про себя отметил, что это любимое высказывание Томсона, которым он парировал вопросы надоедливых учеников). Да, да, сказал я, один сапог как бы аналогичен счетному множеству (и тело не обладает душой), а весь человек – континууму (и тело обладает душой). Я тоже об этом думал. Отец Эрвин посмотрел на меня с уважением. Да, ты многое знаешь. Но есть и более сложный пример. Ты знаешь, что такое принцип неопределенности и отчего он возникает? Что такое – примерно представляю, отчего возникает – нет, сказал я. Так я и думал. А возникает он от того, что любая квантовая частица находится одновременно в двух противоположных состояниях, в их смеси, или суперпозиции. (Ооо, я этого не знал, сказал я). Тут Нине стало скучно, и она отправилась домой. Так вот, любая частица есть смесь этих двух противоположностей, в полном соответствии с диалектикой Гегеля! (Это поразительно, поддакнул я). Но если взять, например, кота! продолжал разглагольствовать отец Эрвин. (Да-да, возьмем кота?..) Про кота этого сказать нельзя! Например, возьмем два разных состояния: «кот жив» и «кот мертв». Кот, принадлежа к микромиру, либо жив, либо мертв! Третьего не дано! (Ну, философски, может быть, он смешанном состоянии…) Никакой философской еботни! Физиологически он жив или мертв, ну! (Физиологически да.) Ну вот. Получается, частица в микромире находится в смешанном состоянии, а в макромире нет. Так? (Ну, так). А раз так, то в какой момент частица переходит из микро– в макромир? В какой момент исчезает неопределенность? Нет ли какого-нибудь среднего состояния, скажем, мезомира, и в чем оно выражается? (Что оно?) Ну, это состояние. (Ааа.) Ничего не напоминает? (Ааа, ну да, да. Континуум-гипотеза!) Именно! Счетное множество это микромир, континуум это макромир. Что между? А я радостно закричал: сапог Вовы это микромир, мертвый Вова это макромир. Что между? Именно! пьяно закричал отец Эрвин. Я задумался. Так, значит, нельзя похоронить Вову частично? Вот этого я тебе и не могу сказать, сказал отец Эрвин. Мы ведь только что это обсуждали. На всякий случай – не буду.

Когда поздно ночью я уходил от него, все, казалось, встало на свои места: я решил эту проблему, думал я, а отец Эрвин – мой учитель; это было так называемое ложное просветление, об опасности которого предупреждал меня де Селби. Решение, казалось мне, гениально простое: любая часть тела обладает душой. Любая. Точно так же и в любом счетном множестве есть зачаток континуума. Это решение простое и гениальное, думал я. И, кстати, аналогично и во мне есть немного Благодати, и я, значит, имею право проводить обряды и таинства. И втихаря решил, раз так, тайком похоронить останки Вовы. Кроме того, у Нины от его запаха болела голова, она постоянно жаловалась на это, а я не мог оставить друга без погребения. Выйдя за порог, я отправился ночью на погост. Запах мертвечины от моего мешка легко растворился в стойком смраде кладбища. Лопаты у меня не было, я решил пока припрятать где-нибудь свой мешок, а потом похоронить, попозже. В поисках удобного места я ходил между могил и в лунном свете рассматривал надгробия – я оценивал их не с эстетической, а с практической точки зрения. Найдя самое большое надгробие, почти склеп, в виде полой пирамиды, я спрятал внутрь мешок, и выпрямился, чтобы фамильярно погладить по щеке фотографию на могильном камне, сказав, вот так-то сынок, или такие дела, отец, или погладить по лысине и сказать лысая башка дай пирожка (такая вдруг пришла в мою пьяную и веселую голову фантазия). Башка на фотографии была не совсем лысой, так что пошутить про пирожок не удалось бы, но охота шутить у меня пропала, и вообще я мгновенно протрезвел: на меня с фотографии смотрел сам Эйнштейн!!! С высунутым языком, та сама каноническая фотография авторства Альберта Сасса! Единственное отличие – Эйнштейн тут был с бородой! Фамилия, однако, была совершенно другая: Петров не Петров, Сидоров не Сидоров, – но это совершенно определенно был Эйнштейн, пусть и отпустивший бороду. Само провидение заставило меня спрятать мешок под именно этот памятник. И это в тот момент, когда я получил ответы на все вопросы! Непонимание тяжелой подушкой навалилось на меня. Откуда здесь Эйнштейн, в лагере его врагов? Как он умер? Почему у него такое роскошное надгробие? Может быть, он был союзником букмекеров? Не уходил ли отсюда кто-нибудь после его смерти? Настоящий ли это Эйнштейн или опять двойник? Почему никто не видел Вову, хотя вокруг валяется столько его останков? Столько вопросов! Так я понял, что просветление мое было ложным – при истинном просветлении либо не возникает такого количества вопросов, либо они тебя просто не волнуют. Спасибо тебе, Эйнштейн (если ты на самом деле Эйнштейн)! Отец Эрвин сразу стал подозрителен, расспрашивать его нельзя. Но желание понять, что случилось с Эйнштейном, что случилось с Вовой, что вообще происходит, меня охватило страшное. Это должно быть как-то увязано и с моим, оказывается, не до конца разрешенным вопросом СКОЛЬКО НУЖНО ИМЕТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЕЛА, ЧТОБЫ В НЕМ БЫЛА ДУША? Кажется, только тут я понял, о каком таком страстном желании писал мне де Селби в своем втором письме. Спасибо тебе, де Селби, мой дорогой учитель! Спасибо тебе, Эйнштейн!

А дома ждал меня еще один сюрприз! После испытанного мной экстаза и разочарования, и в связи с теми событиями, которые последуют дальше, сейчас я могу изложить только один сухой факт: Нина сообщила мне, что она ждет ребенка. Ребенка! Насколько я помню, я воспринял эту новость на удивление спокойно, и решил для себя, что будет мальчик, и назвать его следует Альберт. Вот и все, что я помню об этом.

С наступлением темноты улицы поселка всегда становились удивительно пустынны. Отец Эрвин объяснил нам это так, что все жители боятся лешего и прочих непонятных лесных тварей, которых много в этих местах, и в подтверждение рассказал мне несколько историй. Вот краткий конспект, адаптированный, сконденсированный, исправленный и дополненный:

У них в деревне дядя Миша заядлый охотник был. Как-то он в лес ушел на двое суток. Рябчиков настрелял и в охотничей избе в сенцах повесил. И вот ночью услыхал в сенцах шум. Подумал, лиса пробралась, рябчиков ворует. Выскочил, а там экий несуразный не то человек, не то кабан: мохнатый, вместо ног копытца, нос и глаза, как у человека, и на двух ногах ходит. Как увидел дядю Мишу, зло глянул и уже на четырех ногах в лес побежал. А приходил-то, видимо, за рябчиками. С тех пор дядя Миша в лес ни ногой. А вот еще что было. Один знакомый отца Эрвина, царство ему небесное, тоже охотником был. Однажды пошли они с соседом на охоту, заплутали, на избушку набрели. Там и остались ночевать. А как ночь наступила, стал кто-то в дверь стучать, колотиться. Подумали, что звери; за ружья схватились. Выглянули на улицу, и нет никого. Потом в окна колотились, стал кто-то в дверь вламываться. А не видать никого. Тут-то они пуще прежнего испугались. Поняли, что это не звери, а сила лесная, и давай креститься, Бога поминать. Так с ружьями до утра и сидели. А к утру все спокойно стало.

Услышав такое, Нина решила никогда не выходить ночью, даже на огород; она почувствовала вдруг большую ответственность за ребенка. Даже днем она почти не выходила на улицу и сидела дома, дурея от безделья и постоянно моя полы, начищая сковородки и т. д. Возможно, она, сняв туфли, ходила по дому, приговаривая: ну, таперича нам здесь преотлично и т. д. Что касается меня лично, то я не верю ни в лешего, ни в силу лесную. Все всегда имеет рациональное объяснение в рамках квантовой механики. Разумеется, это не значит, что все безопасно, но понять можно все. Поэтому я решил выходить на свои поиски по ночам, сторонясь, однако, освещенных луной улиц (ибо ведь никто не запрещал жителям поселка смотреть по ночам в окна) и держась по возможности в тени. И вот в первый же день (вернее, во второй, потому что в первый я пил с отцом Эрвином; еще вернее, в четвертый, потому что до этого мы два дня провели гостями внутри колонии) я вышел, прячась в тени, с намерением все разведать; что именно мне делать, я еще не придумал; так, разведать. Подойдя к избе, от которой был хороший обзор ворот зоны, я постоял в густой тени пятнадцать минут; все это время ничего не происходило. Тогда я обошел зону по периметру, но все равно ничего не происходило. Я щелкнул пальцами, фиксируя Момент, когда Ничего Не Произошло. Потом лег на землю за поленницей, изрядно присыпавшись поленьями и высунув наружу только голову. Все равно ничего не происходило. Когда мне совсем надоело так лежать, прячась, перед рассветом уже, в самый темный час – чего ради? никто не мог оценить моей маскировки, – и я решил уж было пойти домой, как кое-что все-таки произошло. А именно: из ворот зоны вышел человек с большим мешком, и, оглядываясь, перебежал освещенное пространство, направляясь как раз к той тени, где лежал я! Я плотнее вжался в землю. Человек остановился у поленницы и закурил. Я старался не дышать. Прямо передо мной переминались и приплясывали его сапоги. Я видел даже пепел, падающий между ними. Он постоял, видимо, оглядываясь по сторонам, помедлил – и тут раздался характерный звук струи жидкости, падающей с высоты примерно семьдесят сантиметров и натыкающейся на препятствие, а я ощутил тепло и (тоже) характерный запах аммиака. Как ни было мне противно, а я промолчал, внутренне радуясь своей изобретательности, заставившей меня закопаться в бревна. Человек отлил (мочи было немного, но сам факт!) и быстрыми шагами пошел прочь. Когда я понял, что он отошел, я рискнул поднять голову – человек прятался в тени соседней избы. Он снова огляделся и перебежал в тень следующей избы. Я же тем временем выбрался из-под поленьев и перебежал под укрытие второй избы. Когда он перебегал к четвертой избе, я перебегал ко второй избе и так далее. Когда он перебегал от избы номер n – 1 к избе номер n, я перебегал от избе номер n – 3 к избе номер n – 2. Я мог перебегать только одновременно с ним, когда он не способен был обзирать окрестности. Так мы бегали с ним от избы к избе, пока не добежали до самого конца деревни, где стояла изба, служившая церковью. Неужели собирается в церковь? думал я. Или в лес? Человек заскочил за церковную ограду. Он открыл сарай, и его осветила мгновенная вспышка. Это, как уже догадался проницательный читатель, оказался отец Эрвин. Он нашел в сарае лопату, снова закрыл дверь, оглянулся (я спрятался за оградой) и пошел на погост прямо к могиле Эйнштейна или псевдо-Эйнштейна. Я еще в прошлый раз обратил внимание, что там был большой участок перекопанной земли. Отец Эрвин вырыл на этом участке яму, вывалил туда содержимое мешка, еще раз оглянулся и ушел домой. В ту ночь я не стал смотреть, что он зарыл, у меня не было лопаты, да и погост хорошо просматривался из дома священника. Но я узнал многое, очень многое.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю