Текст книги "В поисках Солнца (СИ)"

Автор книги: Аноним Justmin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 4

Планета

В Долине тихо: так, как будто не осталось больше ничего, кроме этой тишины, и от сама тишина тоже скоро раскрошится на куски – едва умрет последний звук. Воздух неслышно раскачивает вечные травы. Если встать спиной к Долине, то не видно, как уходят дома, один за одним; не видно, что они уже – ушли. Не видно, не слышно. Но куда ей отворачиваться от себя самой, когда и ей вскоре оставлять эти места?

Пута направляет в наружную сферу кости отца своего отца: привычно шумят. Больше ничего не слышно. Zxtta светит ровно, как всегда, у нее бы учиться спокойствию, но если только напускному, а такого спокойствия Путе на надо.

Внутри бродит боль, разбухает, как будто кто-то зовет, но она прислушивается – и голосов нет. Каждый раз, когда Долина уплывает из-под всеблагих лучей Zxtta, Пута думает идти, и каждый раз остается, чтобы снова увидеть, как меркнут чужие солнца при наступлении Звезды. Тянулись к земле белые слезы холода, тянулось откладываемое прощание.

Она собралась было покинуть Долину в час, когда шлейфы великих трав на покрывале стали почти незаметны (Zxtta зависла над ними), в час, когда пришел ответ. Пута опустила пожитки и сама склонилась пред Той, что ярче тысячи, благодаря ее. Ответ звучал так внятно, что его услышали даже те, что были на четырех ногах: зашумели, зарезвились. Дома, собравшиеся уходить в путь, остались на своих местах и обратились в молитвы, прерываемые для того только, чтобы заглянуть за границы мира, и за ними постараться разглядеть помощь.

Долина все возносила свои мольбы, а из-под покрывала вылезали малые травы, наружняя сфера изменила цвет, и теплели лучи Всеблагой. Сиянье тысячи и одного солнца шло по Долине, отмеряя жизнь, и однажды, когда планета отвернулась от Zxtta, и на ее месте появились затмеваемые прежде звезды, за границей мира завиделись гости. Они шли медленно, как будто бы устали после долгого путешествия, но торопливо, как те, кто давно надеется на встречу, и напугано, как те, кто ее боится.

Понять не успели, да и не до того было, чтобы понимать, кто крикнул первым, быть может, вся Долина – но одним голосом. Пута услышала, как кто-то шепнул «отец» под самым ее ухом, а потом поняла, что это сказала она. Мужчины возвращались домой, и Долина по темнеющим низким травам пошла к ним навстречу. Отец брел и искал ее мать – она слышала это в его истинном голосе, узнавая его, – но матери больше не было. «Она там», – Пута указала в наружную сферу, и впервые за 23 обращения отец услышал ее голос. Он как-то растерянно остановился. «А ты?...» – спросил, присматриваясь, но не закончил, только замер, ногами почувствовав под собой родную землю.

Мужи Долины и странники молиться разучились, ответа не слышали, в него не верили и то и дело повторяли, что надо уходить. Сидя в общем круге, отец, Чунта, подолгу смотрел на убитую гору, потом встал и принялся разгуливать по Долине, глядя на нее сквозь черную коробку с трубой.

– Что это? – спросила Пута позже.

– Это память. Когда уже нельзя спасти, остается только рассказать историю.

– Можно спасти. Есть ответ!

– Вот заладила! Неоткуда идти твоему ответу, – он разговаривал странно, теми же словами, но иначе, или так же, но другими словами, и чувствовал это, а потому старался говорить медленнее. Эти попытки делали его речь еще более странной, новой и, что хуже, чужой. Он сказал:

– Больше никого нет, вообще никого, понимаешь? Его некому отправлять. Я был везде. Да не смотри ты на меня так. Я, конечно, верю тебе, но его просто не может быть. Надо уходить отсюда. Ты сможешь ловить этот несуществующий ответ и там. В конце концов, я пришел, чтобы спасти вас. Ты, может, меня слышала, нет?

Она качала головой.

Одни хотели уйти, другие уверяли, что надо остаться и ждать. Пута слушала ответ все то время, что ее глаза были открыты и думала о нем, пока они были закрыты. Отец ее собирал Долину в путь и поучал о жизни в другом мире.

– Нам всем надо идти, потому что те, другие, – объяснял он Долине в молитвенные часы, – те, другие, не признают эту территорию, понятно это? Они будут строить то, что они строят, прямо здесь, – объяснял он, топая ногой, – на этом месте. Они сделают дороги в горах. И мы должны уйти, потому что они сильнее, и потому что чем раньше мы начнем учиться жить в их мире, тем быстрее мы сможем это делать.

– Но нам ответили, – прошептал кто-то.

– Нет там никого, – отрубил один из странников раздраженно, и Долина смолкла: смущенным, обиженным ребенком.

Потом провалилась еще одна гора, и отцы звали идти, но люди оставались, слушая Путу; оставались и надеялись.

– Они все из-за тебя умрут, – сказал однажды Чунта, ударив, настояв на этом «тебя» так сильно, что заболело в плечах.

Сидя в ране в самой сердцевине горы Пута слушала ответ три темноты и три света, а потом плакала одну темноту, и потом вышла в молитвенный круг и провозгласила:

– Мы уходим. Никто не придет.

Все молчали так крепко, что не было слышно даже их истинных голосов. Только как воздух запутался в высоких стволах малых трав.

– Откуда ты знаешь? – спросила наконец горная старица, отводя от Zxtta морщинистое лицо.

– Это не ответ, – произнесла Пута. – Это крик о помощи. И те – они...они нас даже не слышат, и от боли, печали и гнева, наполнившего Долину, снова сжало плечи.

Утром седая звезда была слева, а вечерами – справа, потом ее перестало быть видно, потом начало казаться, что и она больше не видит тех, кто внизу, или просто не может до них дотянуться, но почему-то становилось теплей. Потом одни ушли в сторону звезды, а другие – в противоположную. Длинная дорога приносила новые вещи и новые слова, и она узнавала их от отца, и дни становились быстрее, и одежда – легче, и звезды – бледнее. И все это время кто-то звал о помощи, и все это время она пыталась ответить ему, но кто-то только громче кричал, и она никак не могла до него достучаться. Когда темнело, и Солнце уходило за горизонт, она распускала длинные волосы и, глядя из окна на то, как снаружи колышут ветками великие травы, тихо, как возлюбленному, шептала в темноту: «Я слышу тебя. Я слышу твою боль, я слышу в ней что-то еще, что я не в силах понять. Пошли мне сон, и я приду к тебе. Пошли мне ниточку, ведущую к тебе, и я найду тебя». Просыпаясь по утрам, она привычно направляла в небо кости отца своего отца, но там уже ничего не было: как будто Другие загородили Солнце, чтобы было лучше видно их искусственные солнца по ночам, но зачем они не позволят ему светить днем?

– Фонари – говорит Чунта, – и что это у тебя?

– Это – кости отца твоего.

– Это рентген, Пута! Убери это, ради неба,: люди смотрят. Ведешь себя как глупый ребенок.

Другие и в самом деле смотрели: то на нее, то в пустое небо, кто-то даже задал вопрос (в пустоту, никому – и всем одновременно), но она поняла только слово "сегодня".

– Что он спросил?

– Сегодня ли, – отец запнулся, молчанием провожая в вечность еще одно забытое слово родного языка, – сегодня ли... Солнце скроет Луна.

– Даже дети знают, когда это случается, – теперь она смотрела на людей, недоумевая.

Поезд шумно подкатился к станции, Пута, перешагнув через пропасть между ним и платформой, оказалась внутри.

"Чем больше поселение, тем серее и площе в нем земля. Наверное, они утаптывают ее своими ногами", – думала она, пока поезд покачивался под ней, и ночные звезды заглядывали в окна, и в соседней комнате (купе, – говорит отец) на неизвестном языке шумели другие. И над всем этим кто-то звал ее, и она слушала слезный голос, не в силах ему ответить. Долина исчезала из памяти, и внутри с каждым днем болело сильнее.

– Здесь будешь жить, – говорит отец, открывая дверь в комнату.

Здесь – это помещение с одним окном, идеальный квадрат и никакой мебели, на полу: от самого окна и почти до самой двери – матрасы.

– Вперед, – командует отец, и она подчиняется, пока он вдруг не останавливается и не тычет в матрас, – здесь, – садится рядом. – Здесь, – повторяет снова для убедительности и зачем-то лезет в карманы, как будто в них можно вырыть секретный лаз в Долину, прочь от этого "здесь".

Окно видно: до него только две другие и три жительницы Долины: правда, сами они там никогда не были в, но их отцы – оттуда. Того, что за окном, с матраса уже не разглядеть.

Перед тем, как отец уходит, она отдает ему записку от подруги.

– Соседняя комната, – Чунта тычет большим пальцем в стену и возвращает листок. Согнувшийся, съежившийся, будто бы для того, чтобы лучше подходить к этому месту, он гладит по голове девочку, что-то бормочет ей на ушко, и та с интересом начинает наблюдать за Путой, незамедлительно о чем-то спрашивает ее.

– Что она сказала?

Отец думает долго, как будто выбирает лучший перевод, но отвечает:

– Я не понял, – говорит как будто раздраженно и тут же прибавляет, – Это тебе,– протягивая ей мобильный телефон. – Для связи.

Пута крутит его в руке:

– Я и так тебя слышу.

Он пробурчит совсем тихо, когда уже выйдет из комнаты и закроет за собой дверь, по растрескавшемуся ламинату пройдет три шага и скажет это где-то в середине четвертого, но она слышит его, с каждым днем лучше – теперь она слышит всех, всегда. Он проворчит: "Не надо было за ней приезжать". Возможно, – подумает она, забираясь под одеяло. Мать девочки смотрит на нее и гадает, знает ли она. Она не знает: она слышит...

«Странно здесь», – удивлялась Пута, слушая рассказы подруги о работе уборщицей в том, что она называла «НИИ наружной сферы» и повторяла это десятки раз, глядя в словоохотливый, местами велеречивый, но неизменно нелепый экран телевизора, наблюдая за очередями в магазины и автобусными остановками, зоомагазинами, мусорными баками и машинами, рекламными щитами и кафе, белыми повязками на ртах прохожих. «Странно здесь, – говорила она. – Они не смотрят вверх и не оплодотворяют землю, но они сделали специальные места, где они смотрят в наружную сферу и выделили специальную землю, которая дает плоды. И есть специальные места, где тебе платят, когда ты моешь землю водой. Странно здесь». Повторяла, вздыхала и привыкала.

Ночью на город опускалась жизнь. Бродя по его стихшим улицам, она чувствовала, что находится на Планете: сквозь никогда не умолкающий гомон города можно было расслышать каркас тишины. Напуганные чем-то, другие сидели в такое время в своих домах. Пута шла по темноте, подставляя длинную шею свету искусственных ночных звезд. Фо-на-рей. Настоящих не рассмотреть, но можно угадать самые крупные из них. Присев на стволы малых трав, она запрокидывает голову и слышит отчетливей, как оттуда, сверху, из-за неба льется крик. Девушка сидит, наблюдая и вслушиваясь в звенящий голос и начинает понимать, что надо делать.

* * *

Сидя утром в комнате, она заглядывает в красивое лицо девочки и говорит:

– У тебя есть... есть... – Пута не может вспомнить слово, долго молчит, – потом выпаливает и повторяет несколько раз, – карандаши? Ка-ран-да-ши.

Маленькая земная сестра улыбается, протягивая ей синий карандаш.

Глава Пятая

Планета Земля

После того, как Ра сообщил модератору «Далекой планеты» о 64-ой ошибке на фанатском сайте, солнце по-библейски встало еще семь раз, а потом загудели трубы и, видимо, сняли печать, но, сбившись со счета, никто уже не мог точно сказать, какую именно. Грозное лицо транслировали по всем каналам, и слова, въевшиеся в память каждому, больше не нуждались в переводе. На улицах сразу стало меньше людей, или и это просто казалось. В ожидании снятия седьмой печати, Ра смотрел обращение руководителя группировки с труднопроизносимым названием «Аль-Каукабульбаид», принявшего ответственность за первый в истории информационный террористический акт мирового масштаба. Помимо вялой агитации истинной веры, главарь объединения требовал признания самопровозглашенного им государства и себя в качестве его авторитарного руководителя мировыми лидерами.

Уже через три дня были запрещены все упоминания о звериной болезни (она же эмоционализм), затем стали громить и взрывать: магазинчики, ларьки, газетные киоски и машины. Город превратился в подобие бара после пьяной драки болельщиков.

Через месяц некогда добровольная вакцинация была сделана обязательной, за уклонение от нее предусмотрительно составили статью. Город очень четко разделился на сумасшедших и сомнамбул. Ра относился к любопытной и редкой подгруппе сумасшедших, которые пытались притворяться сомнамбулами.

После закрытия лаборатории Ра, по решению директора оказался полновластным хозяином новейшего оборудования, списанного из НИИ с пометкой «непригодное к эксплуатации». Зарабатывал он тем, что рисовал оптические иллюзии для задней обложки журнала сканвордов. Большая его творений часть являлась самой откровенной халтурой, но некоторые из них были хороши, кое-какие (их он перерисовывал с малоизвестных гравюр Эшера) – хороши чрезвычайно. В редакции на все реагировали одинаково. Это утверждало Ра в мысли о том, что она продолжала всем составом исправно проходить обязательные ежеквартальные вакцинации, и он все чаще склонялся к варианту "а": халтура.

Около года Ра пытался писать в НИИ и университеты, звонить на радио– и телепрограммы, сочинять все новые и новые анонимные тексты для сайтов, еженедельно запрещаемых правительством.

– Я очень рад, – кричал он в телефонную трубку, – Но вы же не можете верить всерьез в эту кой-кому-байду?!

– Аль-Кавкабульбайду, – деловито поправляла руководительница студенческого радиоканала.

"Эта тема уже себя изжила, и говорить о ней в высшей степени нежелательно", – отказывали ему снова и снова, и всякий раз он прощался, иногда вежливо, и принимался за работу.

Тем временем люди активнее снимали марлевые повязки и начинали делиться в интернете фотографиями котов. Успокоенный мир возвращался в привычное русло.

Пересчитывая мелочь в очереди в кассу, Ра прикидывал, сколько бы он получил денег, доведи он до ума хотя бы свои предположения об эффекте Казимира, и сколько бы пришлось потратить на это времени, и так как это не имело прямого отношения к конечной цели, он звенел монетами, направляя все силы на решение главной задачи.

"Любовь быстрее проводов", – огромный рекламный баннер новой сотовой компании "Любовь" тянулся через пол-магазина. Ра несколько раз перечитал слоган, дивясь его нескладности и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, увидел решение. Он швырнул недосчитанную мелочь в карман и бросился к выходу, пища зажатой под мышкой пачкой кефира, кинул ее вопящему охраннику и выскочил из магазина.

– Нам надо собрать всех невакцинированных, больных "эмоционализмом", посадить их вместе и заставить посылать ответный сигнал. Начать можно, думаю, с сотни человек, хотя вряд ли этого хватит, – голос директора в трубке молчал. – Я знаю, куда и что направлять, они знают, как это делать. Я уже раздумываю над методами усиления ответного сигнала, и у меня есть несколько идей, – ответа все еще не было. – Я все понял. Я думал о преодолении светового барьера, но задача идет как бы в обход, понимаете?

– Юра, когда ты в последний раз заглядывал в календарь? – прозвучал спокойный голос директора. – Ты вообще знаешь, сколько времени прошло? А телевизор ты когда включал?

– Опять про эту гадкую-байду? Это выход! Это самый главный шаг, и все, что нужно...

– Ра, – перебивает директор, вернее, его голос, постаревший и иссохший, – Я не могу тебе помочь: у меня нет этих людей. И будет лучше, если ты причешешь и опубликуешь доказательство теоремы...

– Какое доказательство?! Речь идет о прорыве!

– Возможно. Но мне неоткуда дать тебе 100 невакцинированных...для начала.

С неделю Ра прослонялся, одержимый идеей и мучимый памятью, пока, наконец, откинув гипотезу о прочитанной 10 лет назад "Сигнальной системе у животных" не вспомнил, где впервые увидел это решение.

– Да. снова я. Нет, никаких обид и зол не держу. Мне очень нужны личные дела всех уборщиц, работавших у нас тем летом. Директор крякнул от удивления, но возражать не стал.

Согласно записям отдела кадров, с апреля (начало "инфекции") по март (конец так называемой вакцинации), в НИИ не происходило абсолютно ничего, и никто из многочисленных персонажей, бессмысленно мотавшихся по кабинетам, формально не существовал.

Тогда Ра начал поиски сумасшедших: тех, кто избегал прививки. Найти их было несложно, если знать, где искать, опередить полицию и самому ей не попасться.

Дежурный полицейский промаршировал в проходе электрички как по подиуму, но почему-то один, второго не было. Только он захлопнул за собой дверь, в вагоне появился парень:

– А-а-астрономический кружок! А-а-с-астрономический кружок! – покачиваясь между рядами электрички, он раздавал листовки.

Ра подозвал его.

– Кружок?

– Нет, спасибо, – Ра легким движением отодвинул бумажку и внимательно осмотрел юношу.

– Мы знакомы? – смутился тот.

– Да, я часто слышу, как вы раздаете это вот, – протянул Ра, – и еще, – он запустил руку в карман, и парень слегка отступил, – я ищу таких же, как вы. Это вам. – Ра отдал парню визитку: "Юрий Ра Рац. Астроном", – позвоните мне, хорошо?

Парень спрятал карточку во внутренний карман куртки, слегка напуганный, огляделся, настороженно глянул на Ра, отошел от него на пару шагов, крепко прижимая к груди пачку листовок. Он что-то хотел спросить, сделал полу-движение, чтобы отдать ему одну из своих рекламок, но вдруг, как учуявший хищника зверек, быстро кинулся прочь. Парой секунд позже в вагон ввалился второй полицейский.

«Сумасшедшие» всегда стекались в одном месте: каждый день – в новом, но на весь Город неизменно единственном. Никогда не сговариваясь, они просто сбредались один к другому, как будто кто-то звал их. Чтобы выследить их, полиции, по слухам, приходилось иметь по одному «сумасшедшему» в каждом отряде. Но сама полиция подобные домыслы опровергала, утверждая, что стихийные сборища обнаруживают жители районов.

Ра точно знал одно: если шагать по улице вместе с потоком, никто не заметит. Сегодня отчетливее обычного он чувствовал, где собирались невакцинированные. Встроившись в вереницу сомнамбул, он ритмично захрустел по снегу.

– Ваши документы, – раздалось за спиной. Баритон, и голос пахнет гарью: полицейский только что выкурил сигарету.

Ра ощутил, как мгновенно закостенел позвоночник и развернулся: слишком резко для сомнамбулы: ври не ври, все равно не отоврешься, не отвертишься. Но полицейский не заметил его: он проверял справку о вакцинации у женщины позади. Ра медленно вернулся в ряд и снова побрел с потоком, еще старательнее прежнего играя свою ничем не примечательную роль. Примерно через час он оказался во дворе заброшенного дома. Первое, что привлекло его внимание – листовки астрономического кружка на скамейке в глубине. По двору бродили какие-то люди. Их человек 15, может, даже 10, трое из них сидят, взявшись за руки, но сразу после появления Ра встают и тоже разбредаются или вернее разбегаются по двору. Сумасшедшие стремительно исчезают, и стоя посреди образующейся пустоты, он чувствует смятение, достает из кармана визитку и идет к первой же группе людей. Они испуганно переглядываются, затем рослый мужчина берет ее и, исподтишка наблюдая за Ра, прячет в кошелек. Ра отворачивается от них только на секунду и видит, как они убегают. Ра хочет броситься за ними, но не может, как будто что-то или кто-то держит его в этом дворе, держит и тянет к себе. Как против воли, он делает несколько загипнотизированных шагов, борясь с манящей силой, затем, сдавшись, покоряется ей. Она тащит его к дому, и Ра остается еще с пять метров до входа в подъезд, он уже видит приоткрытую дверь, когда та вдруг закрывается, сила исчезает и в наступившей тишине он чувствует: полиция, и где-то рядом слышен звук свистка.

Он собирается бежать, но вместо этого дергает дверь. Она закрыта, он стучит, кажется, доля секунды – и ему откроют, но нет.

За спиной, совсем близко, – свист. Шестеро полицейских вбегают во двор, и Ра поспешно отходит от подъезда. Свист:

– Стой! Гражданин! Стойте, – как-то по-нацистски вытянув руку вперед, к нему идет сержант, – документики, пожалуйста, предъявите.

Ра послушно рыщет по карманам, пока пять полицейских обшаривают углы.

– Утекли по ходу, – говорит кто-то, – Вы тут никого не видели? – это уже к Ра.

– Не обратил внимания. А кого надо было видеть? – Ра по второму кругу залезает в карман.

– Ну? – поторапливает полицейский.

– Сейчас-сейчас, – говорит он и тихо, наклонившись к самому его уху, прибавляет. – Послушай, товарищ старшина, на два дня просрочена. Болел. Холод – такая дрянь. Прямо сейчас все сделаю, обещаю. Только к психам не веди. На дух их не переношу, – и Ра протягивает полицейскому паспорт с вложенной в него купюрой. Тот внимательно изучает "документик" и отдает паспорт.

Свист. Шесть человек покидают двор. Ра дрожащей рукой хватает листовку астрономического кружка и идет к подъезду.

Свист. Сержант возвращается.

– Очистить территорию! Немедленно!

Ра послушно кивает и выходит вслед за полицейским.

Уже в электричке, достав листовку кармана, он прочтет: "Разыскивается астроном. Восемь лет назад, осенью поднял ведро у входа в НИИ". И ниже аккуратно женским почерком вписан адрес того самого двора.

Глава Шестая

Люди выходят из комнаты, глядя друг другу в затылки, подолгу стоят на пороге, втыкая ноги в непросохшую обувь, потом оборачиваются, прощаясь с хозяйкой, и стремительно исчезают в сырости подъезда. Длинноволосый мужчина мнет в руках плащ, но никак не наденет его.

– Ну? – говорит он, наконец, но после многообещающего зачина замолкает и снова принимается мять плащ.

– Что? – отрезает Пута, прислоняясь к дверному косяку.

– Не получается ничего, да?

– Мало. И слабые, – отвечает она, слегка подталкивая гостя к выходу.

– Хочешь, еще попробуем вдвоем?

Она изображает удивление, но это только притворство, ведь ей было известно, что он предложит нечто подобное.

– Не работаю сегодня уже.

– А отдохнуть?

Он поправляет длинную прядь черных, цвета воронова крыла волос (на его личном сайте написано: цвета вороньего крыла), прячет ее за ухо с серьгой. На груди у него несколько амулетов, призванных увеличивать магическую силу.

– В одиночестве буду, – она нетерпеливо смотрит на гостя, и тот нехотя надевает плащ.

– Ну? – повторяет он, скрещивая руки на груди. – Почему ты не соглашаешься? Я – сильный маг, ты тоже ничего. Может, даже сильнее многих, – прибавляет он быстро, заметив ее ухмылку. – Мы могли бы... вместе... – не договаривает, вытаскивает прядь из-за уха, накручивает на палец.

– Есть Другой, – отвечает Пута спокойно, и гость глядит как бы сомневаясь, но все же переступает через порог.

– А если я тебя сдам полиции? – выпаливает он внезапно.

– Ты собираешься, – отвечает она ровно и тихо, глядя магу в лицо, и закрывает дверь.

– Пута! – кричит он. Щелкает замок, – Прости! – сдавленно доносится снаружи, – Пута!

У входа лежит коробка из издательства: книги, не принятые магазинами. Всякий раз приходится через нее перешагивать. Она возвращается в комнату и собирает со стола грязные кружки и рассыпанные крошки печенья. Окна забиты деревянными балками, и свет просачивается внутрь не лучами – лезвиями, но так квартира выглядит необитаемой, и это спасает от полицейских рейдов. На тумбочке в ванной – желтые таблетки в форме сердечек и еще несколько коробок с обычными, круглыми и белыми: в них сердце спряталось в названии. Они все не помогают. Ночью, перед тем, как зажечь лампу, она опускает тяжелые шторы: так тонкие иглы электрического света не просачиваются на улицу, и искусственные звезды горят для нее холодным белым светом. До Планеты так далеко, что даже глаза не дотягиваются, только сердце. Одиночество. От сердца до сердца – вселенский холод. Она садится на пол, закрыв глаза, и слышит, как кто-то дерется на кулаках в ее груди, и она чувствует резкие и неровные удары, и иногда – боль.

По утрам встает солнце, и Пута приподнимает шторы, позволяя острым лучам царапать ее кожу. Днем к ней приходят люди, и она, пропуская их в приоткрытую дверь, гадает им по кофе или картам, ладоням или волосам, зернам и плевелам. Аяна спросила ее однажды: "Ты действительно владеешь всеми этими способами гадания?" "Ни одним – ответила Пута, – Карты и зерна не для меня – для них. Они могут верить только тому, что знают". – "И ты видишь все?" – "К счастью, нет", – отвечает она.

Аяна забирается на подоконник общежития рядом с Путой, сбрасывает ноги наружу, и на них садится, медленно тая, снег.

– Ты себя сжигаешь, а оно не стоит того, – она вертит огромные перстни на пальцах и говорит, – Как тот маг, с которым я тебя свела?

– Какой маг?.. – не понимает Пута, – А, этот, – и молчит.

– Пута... Не стоит оно того. Может, пора начать жить?

– Поздно уже начинать, – ответила Пута, теребя пуговицу на рубашке. Аяна выругалась, бросила вниз окурок.

– Поздно пытаться им ответить! Вот это действительно поздно!

– Жаль, что твой муж не разрешает тебе мне помогать, – тихо произносит Пута.

– И мне жаль. И мне! Но еще больше мне жаль, что ты себя убиваешь!

– Так помоги мне!

– Ни за что! – выпаливает она неожиданно и краснеет, ногами зарываясь глубже в снег:

– Он мне не запрещает, это я. И детей к тебе тоже я не пускаю.

– Я знаю это, – говорит Пута тихо.

– Я бы и тебя не пустила, но как тебя удержать!.. Зачем тебе это? Ты ведь уже им не ответишь.

– Я знаю. Но... есть Другой... – она не закончила. Пуговица с хрустом оторвалась от рубашки. Аяна тяжело, как-то по-матерински вздохнула и закурила еще одну сигарету. Снег таял на голых ногах.

Пута отвернулась, расположилась на широком подоконнике, достала из сумки очередную порцию листовок астрономического кружка и ручку.

Заброшенный двор. После того, как объявили о так называемом террористическом акте группировки «Аль-Каукабульбаид» (в переводе, как ни иронично, «Далекая планета»), в городах стало меньше людей. Напуганные, они разбегались кто куда, казалось, просто исчезали, растворяясь в собственном страхе. Таких заброшенных дворов в Городе теперь много, и самые удручающие – те из них, что никогда и не были обитаемы, с так и не увидевшими воды незамерзающими бассейнами, аккуратными велодорожками и обогреваемыми парковками. Подъезды на восьмизначных кодовых замках, кое-какие двери сломаны. Внутри стихийно собираются сумасшедшие и бездомные, от облавы к облаве меняют локации, находят новые, снова возвращаются.

В центре двора около 70 человек. Зима. Они стоят, взявшись за руки, время от времени появляются новенькие, растерянно озираются и входят в круг. Они не знают, как молиться и как звать, они просто не делают прививки, и многие из них грызут ногти или кусают кончики волос, хрустят костяшками и часто пьют успокоительное. Они стоят, взявшись за руки, и пытаются послать ответ, но их голоса тяжелы и фальшивы, припадают к земле, и думают они все чаще о том, как леденеют их ноги. В легком свитере, Пута стоит во дворе и и через сцепленные ладони собирает голоса Других. Она очищает их: от страха замерзнуть и мыслей о доме, от боли в коленях и ненависти к себе, от сомнений и стремлений, от любви и горечи. Она освобождает их от всего и, когда в ее руках остаются только голоса, Пута направляют в наружную сферу: изо всех сил, как в последний раз. Земной ответ никогда не был таким, и она чувствует, как светлой нитью он поднимается вверх и летит к далекому одинокому неслышащему миру, молящему о помощи. Вкладывая в этот призыв все свои силы, она чувствует, как болит что-то в груди, там, где лопнула пуговица, и слышит... слышит. Она плачет и внимает до тех пор, пока, обессилев, не отпускает руки других и не падает на снег.

– Облава! – кричит, врываясь во двор, парень.

Напуганные люди бросаются к подъездам. Подхватив на руки Путу, маг вносит ее внутрь. Одни убегают прочь, иные хоронятся по углам. Во дворе появляется мужчина. Все замирают. Облава? С ним никого. Медленно озирается, заглядывает в лица, отдает визитку, идет в сторону подъезда, а вдали слышен свист полицейского. Люди убегают. Свист ближе. В пустом дворе мужчина ломится в дверь, но она не поддается: ее держит изнутри три человека. Он стучит и отступает.

– Гражданин! Стойте! – кричит полицейский.

Ра замирает, выпрямляет спину и идет ему навстречу.

Глава Седьмая

Прецессия земной орбиты, обиженное северное полушарие на три, а кажется, на все девять месяцев отворачивается от Солнца. Утро из тех, в которые так же явно чувствуется единение с миром, как и одиночество в нем. Ни звука, ни шороха. Кажется, что все вокруг вымерло от неведомого доселе биологического оружия, но ветки тяжелеют под снегом и беззвучно разрешаются онемевшим бременем, когда снег падает в снег. Значит, – заключает Ра он, бредя по сугробам, – этим утром кружится не только голова.

Электричка идет медленно, как будто ее тянут за веревку вперед по рельсам, а она упирается всей многотонностью состава. Полицейский проходит между рядов, открывается дверь, и Ра наблюдает за ней, полный надежды услышать раскатистое "а-а-астрономический кружок", но это продавец обложек на паспорта втягивает сумку и живот в узкий проем. Никто так и не позвонил, и Город уже не шумел домами и улицами, призывая его. Тихо. Должно быть слышно звук колес, но вокруг так бело, так безнадежно бело, что, кажется, замело и шум. Только страшная головная боль – еще чуть-чуть и проломит виски, но и то – беззвучно.

Ра шел по городу, растерянный и запуганный, как будто бы оказался за пределами мира, во вселенском холоде постоянно ширящегося одиночества.

Снегопад. Бедро почти физически греет папка с поддельными документами о вакцинации. Сложно сосредоточиться, он шагает мимо потока, таращится в окна, забредает в магазины. На месте памятного сбора сумасшедших – выжженная пустота: сплошное пепелище снега. Он входит в подъезд: никого, только потревоженная крыса закопошилась в темноте. На улице – тишина, хоть бы ветер подул. Как будто исчезло что-то на планете, а она так завертелась, что и не заметила.

В дальнем углу книжного магазина, ежась в поисках тепла, Ра наткнулся на книгу. Цветистая «Далекая планета», привлекшая его в первую очередь названием, состояла по большей части из симпатичных, хоть и любительских фотографий природного заповедника, уничтоженного в целях добычи полезных ископаемых. Это он прочел в предисловии от редактора, занимавшем в общей сложности 30 страниц самого исчерпывающего представление о Долине; в нем же подчеркивалось, что автору-иностранке было трудно писать текст на чужом языке. В предисловии от себя автор указала: «Посвящается жителям Планеты. Когда спасение уже невозможно, остается только рассказать историю». Этими двумя предложениями ограничивалось предисловие от автора. Ра пролистал книгу: страница 16 – фотографии гор, строящийся туннель крупным планом; страница 54: портреты женщин, страница 55: портреты мужчин, страница 83: поле, подпись «Ушедшие дома»; 108-109: на разворот сидящие на траве люди держатся за руки, приподнимая их к небу. Их много, и чтобы уместить их всех в кадр, автор снимка прикрутил широкоугольный объектив. Он искривил пространство, и поэтому кажется, что небо – это гигантская вогнутая линза. Ра отшатнулся и быстро отлистнул книгу назад: к портретам. Глаза с прищуром, у всех женщин от первой фаланги и до самого основания ладони – перстни.