Текст книги "В поисках Солнца (СИ)"

Автор книги: Аноним Justmin

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Justmin
В поисках Солнца

В поисках Солнца

Глава 1

Земля

Едва успев начаться, оно попало в Сеть, на второй день об этом стали писать газеты, спустя неделю – сомнительные телеканалы провели серию сомнительных интервью с гадалками, парапсихологами и учеными, похожими на бесталанных гадалок. Через 14 дней об этом говорили в утренних программах, где-то в перерыве между рубрикой о рецептах и сообщениями о пробках на дорогах.

Одни испытывали радость, иные – тревогу, кто-то не испытывал вовсе ничего, а другие боялись признаться в том, что с ними происходило. Особенно страшно было признаваться после того, как, опасаясь эпидемии, главный санитарный врач запретил внушительный список продуктов, а затем выступил по телевидению с призывом не снимать маски в общественном транспорте. "Этому психозу подвержены животные, дети и некоторые женщины, и вряд ли стоит говорить об этом всерьез, особенно при таких скачках на валютном фонде", – говорили уважаемые люди.

Спустя месяц оно проникло в вечерние ток-шоу с приглашенными звездами, а в интернете уже гуляли терабайты вирусных роликов и юмористических картинок со всего мира, постепенно вытесняя нашумевшую серию видео с тремя котятами.

"Это чувство окрыляет меня и печалит, я смотрю в небо и мне кажется, что меня зовут оттуда", – заявил известный скрипач, анонсируя свой гастрольный тур "Влюбленный в Космос". Когда таких, как он, стало много, серьезные люди внесли корректировки в свои высказывания. "Этому психозу, – говорили они, – подвержены все животные, дети дошкольного и младшего школьного возраста, их матери и некоторые творческие личности. В целях профилактики мы советуем всем группам граждан быть особенно острожными". Прошло полтора месяца с момента начала эпидемии, а оно, ко всеобщему удивлению, все не пропадало, порождая новые домыслы и новые теории.

Электричка подкатилась к платформе. Он пробубнил номер страницы и захлопнул книгу о жизни растительного мира; в очередной раз достал из кармана телефон: кто-то, кажется, позвонил, но звонить некому, даже тогда, когда мобильный и ловит сигнал – и он должен об этом знать. Человек с неуместным именем Ра стоит в холодном тамбуре и подчиняется Первому Закону Ньютона: исполнительно, но без энтузиазма покачивается из стороны в сторону. Финальный скрипучий аккорд тормозов, и тавтологичные «не прислоняться» расступаются перед ним. Мороз. Мимо торопливо проносится человек: рот прикрыт марлевой повязкой.

На автобусной остановке ни души, поверх старых, многократно за– и размороженных объявлений приклеено новое. "Животные – угроза!", – и с листа остекленело таращится бешеная собака. Лист подпрыгивает на ветру, как будто пытается сорваться с доски и улететь. Мужчина ждет десять минут, беспокойно расхаживая по пустой остановке, пока впереди не появляются фары автобуса. Он машет ему, но водитель, прибавив скорость, проезжает мимо. Кажется, он в защитной маске. Грипп? Темно. Электрический фурункул фонаря светит тускло, но затмевает звезды. Нелепо. Следующего автобуса ждать так долго, что проще дойти пешком – Ра поднимает воротник и, ежась от холода, уходит прочь.

Редкие фонари выхватывают у вечера золоченные островки света. Окна домов черны, и под ногами ни одного следа. На его заборе такой же плакат, почти не тронутый снегопадом. Он огляделся по сторонам: по земле от пяток до самой темноты протянулся только неровный пунктир шагов, и в соседском срубе не горит свет. Как будто кто-то невидимый каждый день приходит сюда по воздуху и с упорством маньяка приклеивает на забор одну и ту же надпись. Он сдернул листок и отпер ворота. Скулящее и лающее тепло прижалось к замерзшим ногам.

Человек вошел в дом, и пес не спеша направился за ним. Сняв куртку, Ра повесил ее рядом с майкой; в ботинках прошел на кухню, новыми следами оживляя присохшие вчерашние, включил телевизор. Люди. Телевизор ловит плохо, самовольно переключает каналы, иногда показывает по несколько зараз: ветер на крыше все время теребит хлипкую антенну, но так в доме звучат голоса, по крайней мере, пока не выбивает пробки.

Колодец во дворе замерз. Ра пережевывает неравномерно согретые полуфабрикаты из микроволновки и смотрит на градусник; часы неодобрительно прицокивают на его запястье. Календарь с живописной фотографией весеннего паводка распят прямо напротив окна. Иногда он прислушивается к болтовне диктора в уверенности, что каким-нибудь декретом Полярный Круг сместили, а Полярную ночь вот-вот передвинут (из самых благих побуждений), но про это не говорят. От дома до дома – космический холод, и расстояние непреодолимо, хотя де-юре уже весна, и ходу всего две минуты.

Мороз заклеил стекла красивыми узорами, и каждый теперь видит только их, когда выглядывает из окна. А если хватит сил, сдирая ногти, очистить от льда узенькую смотровую щель, то видно один лишь снег, звезды и такие же изукрашенные шоры на темных окнах соседей.

Два компьютера и резервный источник питания гудят тремя разными ладами, и все – минорными, обрабатывая результаты наблюдений с телескопа. Телевизор бубнит о своем, разбавляя механические диссонансы. Ра глядит то в один, то в другой экран, и пытается представить себе далекую планету, тоскующую по Земле в своей межзвездной мерзлоте, но видит только цифры. На столе изящной башней посреди общего беспорядка высятся распечатанные диаграммы: трепетный пульс далеких звезд.

«Некоторые специалисты настаивают на том, что данному заболеванию подвержены личности с тем что называется развитым эмоциональным интеллектом, – вещал телевизор, – но есть любопытный факт: концентрация заболевших людей в различных частях планеты варьируется. Так, например, заболеваемость в экваториальной Африке или, скажем, некоторых странах Южной Америки значительно выше, чем в развитых странах. Это бич стран третьего мира и животных», – эксперт жизнерадостно засмеялся. Похудевший, измученный пес уронил тяжелую морду на колени Ра. По совету местного ветеринара, его, как и других животных, поили снотворным. Это был единственный способ избавиться от несмолкаемого воя и скула. Собаку звали Центавр: потому что проще жить, когда звезды сворачиваются в клубок под ногами, а тезка бога солнца передвигается на пригородных поездах. На Центавра (как и на звезды) снотворное не действовало. Ра гладил его по мокрой от пота шерсти и молился мониторам о каком-нибудь сигнале.

* * *

Жить одному трудно: некого винить в том, что ботинки не высохли за ночь, завтрака нет, ужин присох к тарелке. Ра выключил телевизор и, выгнав Центавра, выбежал за ним из тишины дома в молчание двора. В начале весны на этой широте светает поздно, и ранним утром в темном небе можно разглядеть тех, кто наблюдает оттуда за нами. Гигантский фонарь Юпитера светил у горизонта, постепенно уплывая вниз, а над самой головой висели две Медведицы. Ра попытался найти Сатурн, но увидел только высокую дымовую трубу соседнего дома, закутался в шарф, наспех запер хлипкую калитку и заскользил к станции по свежему льду.

В поезде было одновременно душно и холодно. У сидящей напротив девушки надета маска, рядом мужчина в повязке с интересом читал спортивную хронику. В вагон неторопливо вошла беременная женщина. Глядя на нее, пассажиры с постыдным смущением неловко вставали со своих мест и уходили. Заболевших было легко узнать: они почти не спали и не ели, и что бы там ни говорил с экрана холеный эпидемиолог про защитные маски, всем было ясно: эти меры предосторожности защитить никого не могли. Сидя в своих марлевых намордниках, люди низко опускали головы и старались не дотрагиваться друг до друга: ни телами, ни взглядами. Она села рядом; парень напротив, пыхтя в платок, стянул с решетки рюкзак и посторонился. Весь вагон выжидающе уставился на Ра. Он торопливо провел рукой по коленям, убирая остатки шерсти, и стал смотреть в окно поверх книжных страниц. Беременная обратилась к Ра, но он не понял, переспросил: "Женщина с полным ведром", – повторила она, поглаживая живот, и улыбнулась. Изобразив что-то похожее на улыбку, он снова повернулся к окну. Дорога откатывалась назад. Уплывали из вида бревенчатые домики, леса, появлялись и разрастались блочные здания, исчезали деревья, и даже снега становилось меньше: то ли его утаптывали, то ли он просто не умещался в переполненном городе. Какая странная мысль, как будто бы чужая, – думал Ра, поднимаясь по скользким ступенькам НИИ.

«Я конструирую машины времени, неисправные машины времени, которые могут ехать только назад. Но и стрелки часов тоже ходят только в одну сторону, и никто не упрекает в этом часовщиков. Перед собой мы видим только прошлое: 11 секунд, 8 минут и 20 секунд, 8,6 лет, 37 лет. Сантиметр – мера времени, и чем дальше мы смотрим, тем глубже проваливаемся назад. Настоящее – тонкая прослойка пыли на вселенском ветру, чем дальше смотришь и чем быстрее идешь  – тем стремительней разлетается. И почему только они не пишут на стеклах „100 лет назад“, „500 лет назад“? Это было бы хорошо... Смотреть можно только назад, а не идти вперед – нельзя. Пятимся как раки...», – Ра перечитал последнюю фразу, вычеркнул, потом еще одну, нахмурившись, спрятал блокнот в карман брюк и встал из-за стола. Котлеты несъедобные. Говорят, это потому что бабы Любы, главной здешней поварихи, нет уже неделю. Ходили слухи, что у нее «звериная болезнь».

Ставя поднос на ленту, Ра увидел директора НИИ. Он стоял – руки в карманах выглаженных брюк – беседуя с поваром через прилавок.

– А что это Любовь Марковну не видно? – спрашивает он. На его таралке надкусанный пирожок брезгливо отодвинут к синему ободку.

– Болеет, – отвечает повар, почесывая запотевший затылок под шапочкой.

– Передавайте ей от меня скорейшего выздоровления. Надеюсь, ничего серьезного?

– У нее эта... – мужчина многозначительно посмотрел в строгое лицо начальника, но тот ждал и всем своим видом демонстрировал, что с полуслова не понимает, – У нее эта самая болезнь... звериная. Вирус, – его голос обратился в таинственный шепот.

– Стыдно! –  неожиданно выкрикнул директор, и его морщинистые руки выпрыгнули из карманов. – Стыдно! Вам просто пудрят мозги, и вы всему верите. Стыдно!!

Все замерли, глядя на него. Он замолчал, как будто бы даже смутился, проверил галстук, поправил пиджак и отечески положил ладонь на плечо смущенному повару. Дорогие золотые часы и странные: уродливые, обкусанные ногти: как у детей.

– Скорейшего выздоровления, иначе на таких харчах у нас скоро все учрееждение заболеет: животом.

– Хорошо, – пробормотал, – Я скажу, я все... скажу все.

– А вы что стоите? – обратился директор к застывшему Ра. – Работы нет? – сказал и пошел прочь.

Работы было достаточно, но она не шла. Ра пенял на отравление, так как уже очень скоро одолела какая-то ломота и тошнота, а еще на то, что дома не было кофе, и теперь что-то сталось с давлением. Коллега отыскал в недрах куртки пыльную (лежала так, без упаковки) таблетку, уверил, что помогает. Не помогла. После того, как он выпил вторую, усилилось сердцебиение. Больше таблеток Ра не пил, мирно рылся в проводах, снедаемый тревожными предчувствиями, невербализуемыми, непонятными, и оттого, как водится, еще более тревожными. И, дождавшись конца рабочего дня (последние 18 минут длились по меньшей мере час) вылетел на улицу.

Подсоленный снег местами стаял, образовал лужи, лужи текли теперь по асфальту, в их отражениях беззвучно ломались бетонные конструкции, изгибались и переплетались машины и фонари. Если наблюдать одни только лужи, то невозможно угадать форму домов, отличить фонари от оград. Небо, – думает Ра, – а из неба снова: не то пересушенный дождь, не то мокрый снег. Он застегивает куртку, поднимает плечи.

В ожидании поезда Ра зашел в кафе на станции. Чайный пакетик подкрасил кипяток, пластиковая палка для размешивания сахара оплавилась в воде, по телевизору без звука крутили клипы, громко и невпопад кричало радио.

"...и это так! Исследование показало, что вот так мы себе находим партнеров. Когда ты видишь человека, твой мозг, он как бы выдает тебе: эй, да я знаю его! Поэтому, согласно исследованию, влюбленность – это когда ты узнаешь незнакомого как знакомого. Это ощущение дает вам чувство безопасности. Поэтому наши парни, мужья, ну, или девушки похожи там... на маму, папу, бывшего, известного актера или нас самих. По-моему это кр-р-р-уто", – раскатистое "р" затрезвонило в ушах.

"– А по-моему это грустно.

– Эй, Мими! Ты что, подхватил эту болезнь?!

– Не тупи, Момо. Ну это же тебя ограничивает. Ты делаешь вид, что ищешь других людей, а на самом деле – только себя. То есть ты как бы везде видишь только зеркало. Прямо такой артхаус: ходишь, а везде одни зеркала. По-моему это было у Бергмана.

– Ууу, как ты заговорил! Градусник в студию! Дорогие радиослушатели! Пойду проверю, не болен ли Мими эмоциаонализмом и вернусь к вам сразу после следующего трека. Пишите свои приветы в наш чат! Новый номер 233623".

Заиграла музыка. Ра поморщился, взял тающий в руках пластиковый стаканчик и вышел на улицу. Незрячий попрошайка направлял в пустоту жалобные "подайте несчастному слепому", и, оборачиваясь на звон металла, раздавал свои запоздалые "храни вас Бог" уже обезлюдевшей улице.

– Храни вас Бог, – растаяло за спиной Ра.

По поезду, как всегда, слонялись продавцы, и текстами, заученными уже даже самими пассажирами, перекрикивали нарастающий стук колес.

– Чай! Успокаивающий травяной чай! Покупаем успокоительный чай! – снова и снова зачинал торговец в проходе, и в пустом вагоне от его крика звенело в ушах, – Дедовский метод от всех нервных расстройств. Молодой человек, чай не хотите приобрести?

– Нет, – мотнул он головой, отгоняя мысли и увешанного сумками челнока.

Поезд тронулся, и под мерный стук колес Ра задремал, и впервые за долгое время увидел сон. В ошметках мыслей, причудливо перемешанные, ему представлялись комнаты с зеркалами и сотни тысяч его отражений, окованных кольцом рекурсий; череда хтонических планет, населенных неизвестными науке существами, и сеть железных дорог, испещрившая огненную поверхность этих миров; слова и лица, вой Центавра и  чей-то пронзительный крик, который он во сне принимал за скрип тормозов.

Перемешивая ногами подтаявшую хлябь, он шел домой быстрее обычного, подгоняемый чувством необъяснимой тревоги. Калитка была распахнута настежь. Ра убрал ненужный ключ и вошел. Во дворе ни души, и только бельмом маячит лист бумаги, прикрепленный к собачьей конуре. Ему не нужно было подходить, чтобы разглядеть надпись: он знал ее и так. Ра бросился в открытую дверь и увидел Центавра, тот лежал на полу и тихонько скулил. По комнате были разбросаны смятые диаграммы светимости, и на единственной уцелевшей он различил круглые, мелкие, как бисер, буквы, которые сцепились в слова: "Усыпи пса, пока это не сделали мы".

Больше ничего: никаких пропаж и никаких поломок. Аккуратно зачехленный, у самого входа все так же ждет телескоп, и на столе заветренная вчерашняя котлета. Хозяин несколько раз исследует жилище, бессмысленно таращится из окон в поисках притаившегося преступника, затем бежит проверять замок. Хлипкий замок поцарапан, он возвращается, запирает дверь на щеколду и идет к собаке.

"Кто это?! Кто здесь был?!" – кричит он, схватив Центавра за морду, но тот даже не скулит: только смотрит на хозяина огромными карими глазами. Ра успокаивается и садится на ковер рядом с псом. Закрыть дверь, запереть его в подвале, запереть подвал; вызвать полицию, да только что он им скажет?.. Закрыть, запереть, забрать с собой...

Они просидели рядом до позднего вечера. Запуская пальцы во влажную шерсть, Ра гладил пса, и тот тихонько скулил, облизывая ладонь хозяина. Ра чувствовал, как накатывала головная боль, как колотилось сердце, и с каждой новой минутой неопределенности ему становилось страшнее. Надо было узнать, что происходит, и он потянулся за пультом. Мир вторгся в комнату, шумя и пустословя. "Наша больница готова принять инфицированных граждан при наличии полиса обязательного медицинского страхования. К сожалению, что касается профилактики, то тут мы бессильны. Все, что я могу посоветовать: будьте осторожны". Он переключил канал. "Вчера в прямом эфире Вы высказали предположение об информационной атаке. Расскажите нам поподробнее об этой версии происходящего. Кому это может быть выгодно, а главное и самое страшное: кто обладает ресурсами, достаточными для того, чтобы проводить подобные атаки в мировом масштабе?". Центавр жалобно заскулил и лег у ног хозяина. Ра щелкнул пультом, и в комнату всей мощью одиночества ворвалась тишина.

Сквозь незанавешенные окна было видно небо: снова темное, как всегда на этой широте в это время года, и на нем тут и там: светлые пятна далеких звезд и, может быть, где-то в их окрестностях другой одинокий мир: мир, который так же безнадежно вглядывается в небо, пытаясь найти в его бесконечном многообразии, что-то, отдаленно напоминающее себя.

Ра вскочил и стянул чехол с телескопа. Его немой сосед радостно залаял.

Стоя среди луж, Ра щурился в небо. Если кто-то сверху заглянул бы в трубу, он увидел бы как в микроскопе гигантский глаз Ра, в  любительский телескоп рассматривающего далекие и невидимые миры. Встав спиной к хозяину, собака выла чему-то наверху, но там ничего не было: и сколько Ра ни всматривался в черноту, он видел лишь Большую Медведицу; а, прицелившись телескопом, – темноту и обманный свет отраженного фонаря, солнечным зайчиком повисший на небе.

В ту ночь они не уснули: тоскуя на два голоса, каждый по-своему. Подсыпая обоим снотворное, Ра чувствовал, как сотрясается от озноба под толстым пледом. Утром, бреясь перед зеркалом, он рассматривал свое лицо: не только уставшее, не просто бледное. Иное. Бритва дрожала в руках и дважды порезала кожу. Он умылся, проверил белки, поколебавшись, поискал в аптечке что-то, похожее на маску, но нашел только марлю и, тщательно обмотав ей рот, стал напоминать человека, перенесшего тяжелую операцию на нижней челюсти. Сверху, чтобы не пугать людей и не привлекать лишнего внимания, Ра намотал шарф. Затем, напоив измученное животное снотворным, запер его в подвале, надежно закрыл дверь в дом на все ключи, заколотил калитку. Постоял у нее, задумчиво постукивая пальцами по дереву, и пошел к электричке, на ходу сдергивая шарф и марлю. Глупости все это.

По мере приближения к городу пустой вагон набивался битком. Прижатый к стене холодного тамбура, Ра задумчиво повторял про себя: "Смотреть в прошлое и только чувствовать настоящее, двигаться только вперед, а видеть только прошлое. Извращенная форма слепоты в мировом масштабе. Слепоты...". А за окном Солнце, вялое и ядовито-желтое, поднималось между одинаковыми зданиями.

Было около часа дня. Пробираясь с чашкой среди сидящих коллег, Ра ощутил острую боль в сердце. Добрался до стола, проливая на руки горячую воду, упал в кресло, стал шарить пальцами по запястью в поисках пульса. Ра пытался его сосчитать, но сбивался, а потом услышал вой: это был Центавр.

Ра вскочил.

– Что такое? – испуганно уставился на него сосед слева.

Он смотрел вокруг: перепутанные провода на столах, экраны компьютеров, гул охлаждающихся моторов. Пса нет. Он выглянул на улицу: сквозь раздвинутые жалюзи увидел только женщину с коляской. Пса не было, но его вой все страшнее и громче раздавался в ушах. Звук: это сосед тихонечко отодвигает от него кресло, тарахтя колесиками.

Ра вернулся к столу: в голове гул, сжать руками, чтобы стало тише, но становится только концентрированней. Пес воет. Ра схватил вещи и ринулся из кабинета, звук не исчез. Не исчез он ни во дворе, ни в машине, в которой он ехал, подгоняя водителя. Таксист ворчал, негодуя на все более нервных с каждым днем пассажиров, но скоро Ра замолчал, и, отвернувшись к окну, стал наблюдать за тем, как менялся пейзаж по мере удаления от города.

– Ну вот вы и успокоились. Едем быстро: отдыхайте. Тут сколько не нервничай, ближе не станет. Сейчас все какие-то беспокойные... – водитель мельком глянул на Ра. Тот не реагировал.

– Мы уже опоздали: можете не торопиться, – ответил он тихо и снова погрузился в молчание.

Он высадился из машины, чуть не доехав до дома. Отпустил такси, постоял, собираясь с силами, провел по глазам тыльной стороной ладони. Повременил еще немного и затем, войдя в открытую калитку, взял прислоненную к забору лопату и, вложив в это движение все свое отчаянье, вколол ее в мерзлую землю по самый черенок в том месте, где он решил копать могилу псу. В сгоревшей дотла будке то, что было Центавром, лежало, повернувшись к невидимой точке на небе.