Текст книги "Непокорная фрау Мельцер"
Автор книги: Анне Якобс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Он больше не любит меня.
Она прошептала эту фразу, само того не замечая. Где-то шумела вода, возможно, женщины наполняли лейки у колодца. Или просто тек ручей, река. Ее сердце бешено колотилось, закружилась голова. Нельзя терять сознание, подумала она. Ни в коем случае нельзя терять сознание…
– Мари! О, боже мой. Я так и знала. Мари! Что с тобой? Мари, моя милая, дорогая Мари.
Словно сквозь мерцающий, переливающийся туман она увидела склонившееся над ней лицо. Большие испуганные голубые глаза, короткие волосы, падающие на лоб и щеки.
– Китти? У меня… немного… кружится голова…
– Кружится голова? Ну, слава богу. Я думала, ты умерла.
Туман рассеялся, и Мари поняла, что лежит на спине, прямо под буком, к стволу которого прислонилась.
– Я подумала, ты придешь сюда! Ты можешь встать? Нет, подожди, я помогу тебе… Или лучше позвать врача? Там, напротив, гуляет семейная пара, они могут нам помочь.
– Нет-нет – все в порядке. Это просто жара. Где дети?
Теперь, когда Мари села, она снова почувствовала легкое головокружение. Китти с тревогой посмотрела на нее.
– Сорванцы с Гертрудой. Я отвезу тебя к ним.
Мари с трудом встала, прижав руку ко лбу, и почувствовала, как Китти обняла ее за плечи.
– На Фрауенторштрассе? – пробормотала она. – Китти… Я…
– На Фрауенторштрассе! – решительно сказала Китти. – И ты можешь оставаться там столько, сколько захочешь. Я не возражаю. Хоть до Судного дня. Или даже дольше.
18
Закрытые шторы мало помогали – в бюро было так душно, что ему пришлось снять пиджак и жилетку. К счастью, не ожидалось никаких посетителей, поэтому никого не смущало, что господин директор сидел у стола в рубашке без пиджака. Пауль работал как сумасшедший, не давая себе передышки. Он выпил уже шестую чашку кофе и чувствовал, что становится все более беспокойным.
Днем он потерял самообладание, не смог удержать себя в руках. Это огорчало его больше всего. Мари довела его до того, что он едва понимал, что говорит. И конечно он так все преувеличил, она теперь сильно переживает. Он только навлек на себя вину, теперь ему следовало взять часть обвинений назад и извиниться. Он сам поставил себя в это дурацкое положение, какой же он идиот.
Пауль трижды звонил на виллу. Об этом он сейчас тоже жалел. В первый раз никто не взял трубку. На этом надо было остановиться. Но нет – он должен был успокоить свою совесть и сказать Мари, что ему очень жаль. Но теперь ее не было на вилле, он узнал об ее уходе, когда позвонил во второй раз.
– Дом Мельцеров. Говорит фрау фон Доберн.
Гувернантка! Что она вообще делала в рабочем кабинете? И почему она отвечала на звонки?
– Это Мельцер, – коротко и нелюбезно ответил он. – Передайте, пожалуйста, трубку моей жене.
– Мне очень жаль, господин Мельцер. Вашей жены нет дома. – Пауль на мгновение действительно поверил, что Мари едет к нему на фабрику. Он был растроган, ведь это ему следовало просить прощения. – Кроме того, по указанию вашей жены детей снова забрали на Фрауенторштрассе. Уверяю вас, что я была против…
У него не было желания слушать ее жалобы.
– Моя жена сказала, куда она собиралась пойти?
– К сожалению, нет, господин Мельцер. Я видела, как она бежала в парк, и предполагаю, что ее там ждали.
Ему стало ясно, что его маленькая надежда увидеть Мари здесь, в конторе, рядом с ним, была иллюзией. Она убежала в парк. Почему?
– Вы предполагаете, – повторил он. – Что вы имеете в виду, фрау фон Доберн?
– О, я просто случайно выглянула в окно и подумала, что у нее, вероятно, были основания прятаться за кустами.
В его голове начали возникать видения. Эрнст фон Клипштайн, поджидающий Мари и заключающий ее в свои объятия. Затем здравый смысл возобладал, было понятно, что для таких фантазий нет никаких оснований. Эрнст сидел в соседнем кабинете и занимался расчетом нескольких заказов.
– Я убедительно прошу вас не распускать слухи о моей жене, фрау фон Доберн! – приказал он резким тоном.
– Извините меня, господин Мельцер. Я не это имела в виду. Правда. Просто я очень беспокоюсь.
Коварная интриганка. Почему он не заметил этого раньше? Он терпеть ее не мог еще с тех пор, когда она была ближайшей подругой Элизабет.
– Лучше займитесь воспитанием моих детей. И не трогайте телефон. Звонки, которые поступают в виллу, вас не касаются!
Он не стал дожидаться ее ответа и с размаху положил трубку. Значит, Мари убежала. В парк. Ну что ж, возможно, прогулка поможет ей успокоиться.
Во время третьего звонка трубку взяла Алисия.
– Мари? Она еще не вернулась. Детей тоже нет.
Было уже больше пяти часов. Что, черт возьми, Мари делала в парке так долго? Может быть, она с кем-нибудь встретилась?
– Ты звонила на Фрауенторштрассе?
– Да, я звонила, но никто не ответил. Я думаю, это просто неприлично со стороны Китти, бедная госпожа фон Доберн сильно обижена. Так больше не может продолжаться, Пауль. Тебе нужно серьезно поговорить с Китти.
– В воскресенье, возможно, – буркнул он. – Сейчас я занят.
– Конечно. Ты занят. Как хорошо ты устроился, можешь не вмешиваться во все это.
– До вечера, мама!
Этот звонок, безусловно, был самым бесполезным.
Пауль работал до половины седьмого, затем надел жилетку, пиджак и соломенную шляпу и велел сообщить фон Клипштайну, что едет домой.
Он был в сильном нервном напряжении и чуть не столкнулся с каретой, когда сворачивал с фабрики на Леххаузерштрассе. Так дальше не могло продолжаться. Эти постоянные споры действовали ему на нервы, он перестал быть самим собой и внезапно обнаружил в себе черты, которые раньше ненавидел в отце. Нетерпимость. Вспыльчивость. Несправедливость. Высокомерие. Черствость. Да, это было самое худшее. Что случилось с их любовью? Он не мог позволить, чтобы она была разрушена. Разве не так вышло с браком его родителей, который превратился в простую формальность? Как они жили рядом друг с другом! У них были отдельные распорядки дня, отдельные спальни. Особенно сильно страдала мама. Нет, он не хотел этого ни для Мари, ни для себя.
Пауль припарковал машину прямо у главного входа – позже Юлиус загонит ее в гараж. С колотящимся сердцем он медленно поднимался по ступенькам. Эльза уже встречала хозяина, открывая перед ним дверь. Внутри была приятная прохлада, в задней части была открыта дверь на террасу, так что легкий ветерок проникал в прихожую.
Он передал Эльзе соломенную шляпу, не решаясь задать вопрос, который так бередил его душу. Пауль глянул на вешалку – там висели две шляпы. Одна из них, яркая широкополая летняя шляпа, несомненно, принадлежала маме. Другая – серая, в форме горшка, – вероятно, шляпа гувернантки, по крайней мере, она ей подходила.
– Ваша мать просит вас в красную гостиную.
После стоматологической операции улыбка Эльзы стала еле заметной, просто ей не хотелось показывать пустоту во рту. Тем не менее лицо приобрело некоторую обаятельность. Она с сочувствием смотрела на него.
Мари в доме нет, понял он, пытаясь скрыть панику. Что случилось? Несчастный случай? О боже – лишь бы с ней все было в порядке. А дети?
Алисия Мельцер отдыхала на диване в красной гостиной, толстая пуховая подушка поддерживала ее голову, на лбу лежал холодный компресс. Рядом с ней на кресле сидела Серафина, которая время от времени окунала белое хлопчатобумажное полотенце в миску с ледяной водой и снова накладывала его на лоб Алисии.
Он тихо вошел, аккуратно закрыл дверь, стараясь не издать ни звука, и на цыпочках подошел к дивану. Мама с трудом повернула голову в его сторону, немного подняла компресс и открыла глаза.
– Фрау фон Доберн. Вы можете удалиться.
– Благодарю, фрау Мельцер… Желаю вам скорейшего выздоровления. Я буду снаружи – если понадоблюсь.
Серафина удостоила Пауля лишь кивком головы, не более того. Вероятно, она обиделась после разговора по телефону. Алисия подождала, пока гувернантка закроет за собой дверь, затем бросила компресс в миску и села.
– Хорошо, что ты наконец-то здесь, Пауль, – простонала она. – Происходят ужасные вещи. Земля дрожит у нас под ногами. Небо рушится.
– Мама, пожалуйста!
Она провела рукой по еще влажному лбу и тяжело вздохнула.
– Китти позвонила сюда полчаса назад. Мари и дети находятся с ней на Фрауенторштрассе.
– Слава богу! – невольно воскликнул он. – Я уже боялся – с ними что-то случилось.
Алисия посмотрела на него пристальным взглядом.
– Позвольте мне закончить, Пауль. Моя дочь Китти вкратце сообщила мне, что Мари не намерена возвращаться на виллу. Она хочет вместе с детьми остаться у Китти.
Пауль почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он правильно понял? Этого не могло быть. Мари должна была быть здесь. Она была его женой. Что за безумная идея пришла в голову его сестры?
– Ты ведь не поверила ей, мама?
Алисия сделала вымученное движение рукой – жест безысходности.
– Конечно, нет. Но теперь я боюсь, что она говорила всерьез. Представь себе. – Она вынула носовой платок, потому что на глазах навернулись слезы. – Ханна, эта коварная особа, незаметно для всех пробралась в дом, собрала школьные вещи и кое-что из одежды и убежала. – Теперь ее охватило отчаяние. Она могла обойтись без невестки. Но не без внуков. Ее любимые внуки! – Пауль, она оставила нас и забрала детей с собой. Я никогда бы не подумала, что Мари способна на такое. Но вот что случается, когда женишься на женщине, у которой не было достойного воспитания. Святая Дева Мария – я сама пережила тяжелые времена в браке. Но никогда бы не подумала бросить своего мужа.
– Это все абсурд! – воскликнул Пауль. – Китти все придумала, чтобы напугать меня. Ты же ее знаешь.
Алисия глубоко вздохнула, выжала компресс в ледяной воде и приложила его к лбу.
– Я знаю свою дочь Китти, конечно. Но Мари для меня – закрытая книга. Она часто бывает такой кроткой. Такой невероятно терпеливой. Всегда готова прийти на помощь, помочь. Нет, у нее есть хорошие качества, у твоей жены. Но потом внезапно она делает вещи, которые никто не может понять. Холодная и безжалостная.
Пауль встал, чтобы обнять и успокоить мать. Он пообещал уладить этот вопрос уже сегодня. Ей не нужно больше расстраиваться.
– Все будет хорошо, мама. Я сейчас поеду на Фрауенторштрассе и поговорю с Мари. Мы все вернемся сюда самое позднее через два часа.
– Твои слова да Богу в уши.
Когда он открыл дверь гостиной, то увидел, как Герти с Юлиусом у входа в столовую обсуждали какие-то новости. Домашний слуга тут же склонился в угодливой позе, а Герти смущенно отошла в сторону, потому что ей сейчас нужно было быть на кухне.
– Мне загнать машину в гараж, господин Мельцер?
– Нет, Юлиус. Она мне сейчас понадобится.
Юлиус слегка поклонился, ему никогда бы не пришло в голову задавать дополнительные вопросы. Несколько месяцев назад Пауль имел долгий, серьезный разговор со своим камердинером и пообещал ему ограничить полномочия гувернантки. Что и сделал. К сожалению, его мать все время саботировала эти указания, и тут он ничего не мог поделать.
– Герти, раз уж ты здесь: сообщи на кухне, что мы ужинаем позже. И спроси, не нуждается ли в чем-нибудь моя мать.
– Конечно, господин Мельцер.
Она убежала. Толковая девушка, эта Герти. Жаль, вряд ли она не останется в доме надолго, наверное, стремится к большему. Возможно, ее следовало бы поощрить и дать возможность выучиться на кухарку. Может быть даже горничную.
Ему было удивительно, что в такую трудную минуту он размышляет именно о будущем Герти. Важнее было бы разработать стратегию для предстоящей встречи с Мари, но не хотелось придумывать ничего необычного. Он поговорит с ней. Доброжелательно. Без упреков. Будет сохранять спокойствие и ни в коем случае не злиться. Выслушает ее претензии. Да, это была, пожалуй, лучшая стратегия. Он позволит ей говорить, без возражений выслушает ее обвинения – это будет чертовски трудно – и подождет, пока ее возбуждение пройдет. Когда она успокоится, будет легче. Прежде всего он должен был вернуть ее с детьми на виллу. После они могли бы обсудить спорные вопросы и найти решение. Даже немного поспорить, если будет необходимо. Но лучше без этого. Сначала он уступит по всем пунктам, чтобы потом обсудить отдельные проблемы – например, воспитание Лео – и тут уже добиться своего.
Было все еще очень тепло, хотя солнце уже опускалось, и его лучи теряли силу. В городе дома и мостовая сохраняли дневное тепло. Некоторые рестораны выставили столы и стулья на улицу, за которыми сидели в основном молодые люди с кофе или пивом. Проезжая мимо, он заметил, что довольно много молодых женщин сидят там без мужчин, которые должны бы их сопровождать в общественных местах. Такое было бы невозможно для порядочных дам до войны. Некоторые даже без стеснения курили на виду у всех.
Время от времени кто-то из знакомых махал рукой, узнав его за рулем открытого автомобиля. Пауль радостно кивал в ответ; если это была женщина, то приподнимал шляпу, вежливо улыбаясь. Он был рад, когда свернул на Фрауенторштрассе, в голову невольно лезли мысли, откуда у этих людей время и деньги, чтобы сидеть в ресторане вечером обычного буднего дня. Безработных в стране все еще было много, некоторые едва могли прокормить свои семьи, а другие тратили деньги на вино и бессмысленные разговоры.
Он припарковал машину перед садовым сараем Китти, который она использовала в качестве гаража. Слышалась фортепианная музыка. Похоже, Лео упорно разучивал слишком сложное произведение. Если Пауль не ошибался, это была «Аппассионата» Бетховена. Начало было довольно удачным, но потом мелодия превратилась в утомительное повторение одних и тех же нот. Если бы мальчик проявил такое упорство и в других областях, то мог бы далеко пойти.
Пауль разгладил пиджак и огляделся по сторонам, прежде чем позвонить во входную дверь. В ожидании, когда откроют дверь – у них не было горничной, он снял шляпу. Ему определенно не хотелось казаться властным и требовательным.
Однако ждать пришлось долго. Возможно, они заметили его машину через окно, возможно, даже наблюдали, как он вышел и подошел к входной двери. Он слышал, как внутри разговаривали, особенно отчетливо звучал голос Китти. Игра на фортепиано прекратилась. Затем наконец входная дверь начала открываться.
Гертруда приоткрыла лишь узкий зазор, сквозь который подозрительно глядела на Пауля. Неужели она, боялась, что он бросится на нее?
– Добрый вечер, Гертруда, – произнес он дружеским тоном. – Можно мне войти?
– Лучше не стоит, Пауль.
Очевидно, ее поставили дежурить у двери. Но избавиться от него так легко не получится.
– Я хочу видеть свою жену и детей, – добавил он более решительно. – Я думаю, у меня есть на это право.
– Я так не думаю.
Невероятно! Гертруда Бройер всегда была необычным человеком. Еще при жизни ее мужа на званых вечерах люди опасались ее слов, потому что она не скрывала, что думает.
– Прости, Гертруда. – Он поставил ногу в дверной проем. – Но я не собираюсь так легко сдаваться. Если ты не хочешь, чтобы я вернулся с полицией, то лучше уйди с дороги!
Ему надоело болтать, он толкнул дверь плечом и шагнул в коридор. Гертруда, не выдержав натиска, отступила назад. В тот же миг в коридоре появилась Китти. Его сестра была очень бледной и необычайно серьезной.
– Будет лучше, если ты уйдешь, Пауль, – тихо сказала она. – Мари больна, доктор Грейнер сказал, что ей ни в коем случае нельзя расстраиваться.
– Больна? – недоверчиво спросил он. – Что с ней случилось?
– Она упала в обморок. Ты же знаешь, что однажды у нее горлом шла кровь.
Пауль не мог в это поверить и потребовал допустить его к жене. Хотя бы взглянуть на нее. В конце концов, он ее муж.
– Хорошо, только не буди ее, доктор Грейнер дал ей снотворное.
Мари с закрытыми глазами лежала в кровати Китти, бледная и хрупкая. Он вспомнил Белоснежку, спящую в гробу. Ему стало дурно от страха.
– Завтра. – Китти закрыла дверь за собой. – Может быть, завтра.
Так ничего и не добившись, Пауль поехал обратно. Он даже не настаивал на том, чтобы забрать детей, боясь вызвать переполох, который мог бы повредить Мари.
19
Август 1924 года
Элеонора Шмальцлер после выхода на пенсию почти не изменилась. Элизабет показалось, что бывшая экономка даже помолодела на несколько лет. Возможно, это произошло из-за свежего деревенского воздуха и здоровой пищи, а возможно и потому, что ей больше не приходилось нести ответственность за домашнее хозяйство на вилле. Здесь, в своей маленькой гостиной, среди старомодной мебели и пестрых узорчатых занавесок, привезенных из Аугсбурга, она казалась Элизабет счастливой и довольной.
– Я рада, что ты хоть раз пришла ко мне, дорогая Лиза… Я все еще могу называть тебя «Лиза», когда мы наедине?
– Конечно. Я очень рада, – охотно заверила Элизабет. Крестьянский двор семьи Маслов находился к востоку от усадьбы имения Мейдорн, недалеко от Рамелова. Четыре небольших двора объединились здесь в одно подворье, три из которых пришли в упадок, но четвертый, двор Маслов, был в отличном состоянии. Элизабет знала, что новая крыша и красивая пристройка к жилому дому были оплачены из сбережений бывшей экономки. Но она правильно вложила свой капитал, потому что «тетя Джелла», как ее здесь называли, играла важную роль в семейных делах.
Масловы были родом из России, переехали сюда жить во времена Наполеона и сумели утвердиться благодаря своему усердию и настойчивости. Тетя Эльвира как-то сказала Элизабет, что Элеонору Шмальцлер на самом деле звали Еленой Масловой, и даже в ее документах было указано это имя. Это Алисия переделала Елену в Элеонору, а Маслову в Шмальцлер. Потому что не хотела иметь в Аугсбурге горничную с русским именем.
– В то время работать в имении было чем-то особенным, – сообщила Шмальцлер, наливая Элизабет кофе. – Иногда туда приходили работать сезонные рабочие, но это было только на несколько недель летом, и им приходилось спать в амбаре. Они также нанимали рабочих в конюшни, но чтобы кто-то работал в доме, там, где жила семья владельца имения, так сказать, в самом святилище, – это было редкостью. И часто работа длилась всего несколько месяцев, потому что твоя бабушка была очень строгой.
Элизабет кивнула и подумала о словах тети Эльвиры о «физической разрядке». Деревенской девушке не всегда было легко в доме помещика. Но она предпочитала избегать этой темы, и фрау Шмальцлер тоже не углублялась в нее.
– Как вам вообще удалось дослужиться до горничной?
Элеонора Шмальцлер улыбнулась не без гордости и положила на тарелку Элизабет кусок торта с кремом.
– Что ж – вот как все обернулось. Мне было тринадцать лет, когда я пришла в имение. Мы с твоей матерью с самого начала были как сестры. Конечно, с должным уважением. Но привязанность между нами, девочками, была большой.
– Тебе, конечно, известно, что с вашей матерью произошел несчастный случай во время верховой езды. Это было в 1870 году – сразу после того, как ее любимый брат был убит на войне против Франции. Я сидела с ней день и ночь. Я утешала ее в этом горе, хотя и сама была в полном отчаянии.
Элизабет сделала глоток кофе, который, к счастью, был с молоком. Мама редко говорила о своем старшем брате Отто, но она знала, что он погиб во Франции. Отсюда и проистекала ненависть матери ко всему французскому.
– Он был красивым молодым человеком. – Элеонора Шмальцлер мечтательно поглядела в окно. – Высокий, темные волосы и маленькие усики. Он так любил смеяться, он любил жизнь. И ушел таким молодым!
Интересно, подумала Элизабет, может быть, маленькая Элла тогда влюбилась в лейтенанта Отто фон Мейдорна? В этой мысли было что-то чарующее, теперь, после стольких лет, когда он уже давно лежал в земле, а маленькая девочка из тех времен стала старухой.
– Ты ничего не ешь, Лиза! Давай ешь, ты похудела в последнее время. Ты чувствуешь себя плохо? Неужели деревенская жизнь тебе не по душе? Жаль, ведь я очень надеялась, что когда-нибудь ты возьмешь на себя управление этим прекрасным имением.
Лиза собралась с силами и взяла кусок жирного торта. Здоровая деревенская пища. Много масла и сала, много сливок и муки, яйца, копченые колбасы, жареная свинина и картофель. Не говоря уже о жареном гусе, которого подавали не только на Рождество. Ей стало плохо, и она быстро отодвинула тарелку обратно.
К счастью, Шмальцлер в эту секунду отвлеклась, потому что во двор въехала тяжело груженная телега с сеном, запряженная двумя лошадьми, и трое внуков, сидевших сверху, гордо махали ей рукой. Это был уже второй покос за год, и если погода останется такой, как сейчас, и пройдет небольшой дождь, то, возможно, удастся скосить сено и в третий раз.
– Посмотри на них, Лиза! – вскрикнула Шмальцлер и захлопала в ладоши. – Готлиб и Кришан разгружают сено с телеги, а Мартин помогает женщинам сгребать его в сарай. Как же они быстро выросли, малыши.
– Да, это произошло незаметно. – Лиза выпила немного кофе с молоком, чтобы успокоить желудок. Это мало помогло, и ей пришлось резко взять себя в руки.
Сколько лет в самом деле было внукам? Когда она приехала сюда, Готлибу было всего девять. А Кришан, которого на самом деле звали Кристиан, был на два года младше. Мартин еще не ходил в школу. Почему на фабрике так беспокоились, если рабочему еще не было четырнадцати? Здесь, в деревне, дети работали, как только могли держать грабли. Некоторые уже в пять лет, большинство в шесть или семь. А крестьянский труд, видит Бог, не был детской забавой.
Дети постучали в окно:
– Тетя Джелла, тетя Джелла. Я уже умею ездить верхом, Готлиб показал мне!
– Тетя Джелла, ты приготовишь нам сегодня сладкий пудинг со сливами?
Элеонора Шмальцлер открыла окно и дружелюбным тоном, но очень твердо объяснила, что у нее сейчас гости и она не хочет, чтобы ее беспокоили. Сладкий пудинг со сливами будет только в воскресенье, но если бы сейчас кто-нибудь из них, конечно чисто вымытый и аккуратно причесанный, постучался в дверь, она бы угостила его кусочком торта.
Все трое мальчиков отправились в сарай, где их отец уже начал вилами скидывать сено с телеги. Готлибу и Кришану поручили выпрячь лошадей и отвести их в конюшню, Мартину разрешили подмести пол в сарае.
Лиза решила задать свой вопрос сейчас. Когда мальчики вернутся, чтобы поесть торт, будет уже слишком поздно.
– У меня вопрос, фройляйн Шмальцлер. – Бывшая экономка не выглядела удивленной – вероятно, она уже ожидала чего-то подобного. Она аккуратно закрыла окно и села за стол с Лизой. – Этот разговор должен остаться между нами. – Собеседница кивнула, и Элизабет поняла, что на Элеонору Шмальцлер можно положиться. Скрытность всегда была одним из ее главных достоинств. – Речь идет о… о господине Винклере. – Элизабет замолчала, надеясь, что Шмальцлер начнет говорить сама. Она внимательно смотрела на нее, но не произнесла ни слова. – Я узнала от своей тети, что он провел здесь одну ночь в мае, прежде чем… отправился дальше.
– Это правда.
Почему ей нужно было вытаскивать каждое слово из этой женщины? Шмальцлер и так знала, к чему она клонит.
– Он… он сказал… – Она запнулась. Ей было трудно подобрать правильные слова.
Себастьян не был болтуном, он, конечно, ничего не рассказывал об их отношениях. И все же…
– Что он сказал?
– Я имею в виду, что он планировал. О его планах. Где он собирался устроиться?
Шмальцлер откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. На темной шерстяной ткани ее руки выглядели очень белыми, гладкими, без мозолей и трещин, руки женщины, которой никогда не приходилось работать в поле.
– Ну, – протянула она. – У меня был долгий разговор с господином Винклером четыре года назад, когда мы вместе ездили в Померанию. Принципиальный человек.
Она сделала паузу и внимательно посмотрела на Элизабет.
– Мне тоже так кажется, – поспешила заметить Элизабет.
– В то время он находился в трудном положении, – продолжила Шмальцлер. – Все знали о его участии в Республике Советов и о его пребывании в тюрьме. Мы открыто говорили об этом во время поездки в поезде, и я пришла к выводу, что господин Винклер идеалист, который думал о благе для всех людей. – Элизабет кивнула в знак подтверждения. Что же Себастьян мог тогда ей рассказать? – Он был бесконечно благодарен тебе за работу в имении Мейдорн, – с улыбкой проговорила Шмальцлер. – Тем более, когда узнал, что вы с мужем тоже переедете в Померанию.
Элизабет почувствовала, что краснеет. Конечно, Шмальцлер раскусил ее игру, чего же еще она ожидала от нее? Ей не следовало приходить сюда. Но, к сожалению, это был единственный способ узнать о местонахождении Себастьяна.
– Так получилось, – сказала она. – Тяжелое ранение моего мужа потребовало особых мер. Здесь, в деревне, ему было легче начать все сначала.
– Конечно, – ответила Элеонора Шмальцлер, сделала глоток кофе и осторожно поставила чашку обратно на блюдце. Элизабет начинала терять терпение. Разве не слышны уже голоса голодных мальчишек? – Ну, – продолжила бывшая экономка. – В мае господин Винклер пришел на двор в поздний час. Мы все очень удивились, потому что он шел пешком и с дорожной сумкой. Он попросил ночлег, который мы, естественно, ему предоставили. Он не объяснил нам о причине своего позднего появления, но намеревался отправиться в Нюрнберг. На следующее утро мой сын отвез его на повозке в Кольберг.
Элизабет уже догадывалась о чем-то подобном. Он сбежал ночью сломя голову, этот глупец. В гневе от того, что «не сдержался» и сделал то, чего она ждала. И он получил от этого не меньшее удовольствие, чем она. Но нет, господин Винклер был человеком принципа.
– В Нюрнберг. Он назвал конкретный адрес?
– Он высказал сомнение, что его там примут.
Элизабет почувствовала, как в желудке снова поднимается противная тошнота, и глубоко вдохнула, чтобы побороть ее.
Как унизительно было вот так шпионить за ним. Почему до сегодняшнего дня он не связался с ней? Но так уж сложилось: что бы она ни пыталась сделать, все было безуспешно. Особенно когда дело касалось любви, ей всегда не везло. Как бы в подтверждение этого в дверь гостиной постучали.
– Тетя Джелли!
Младший из трех внуков заглянул через щель и радостно улыбнулся, увидев на столе торт.
– Входи, Мартин. Скажи «добрый день» фрау фон Хагеман и поклонись. Вот так. Покажи свои руки. Хорошо. Садись сюда.
Элизабет старалась так же усердно, как и шестилетний Мартин, пройти церемонию приветствия с соблюдением приличий. Он был красивым мальчиком: каштановые вьющиеся волосы, светлые глаза, озорная улыбка. Она смотрела, как он поглощает торт с кремом, и думала, что, должно быть, хорошо иметь такого сына. Откуда у нее такие мысли?
– Мне было очень приятно пообщаться с вами, фройляйн Шмальцлер. Надеюсь, вы скоро посетите нас в имении.
Элеонора Шмальцлер встала, чтобы проводить свою гостью до двери. Там она на мгновение замешкалась, затем взяла Элизабет за руку.
– Подожди, – тихо произнесла она. – Я не знаю, правильно ли поступаю. Но думаю, что обязана это сделать. – Она открыла дверцу шкафа и вытащила письмо, спрятанное между чашками и вазами с цветами. – Он написал мне в июне с просьбой сообщить о том, что происходит в имении. Что я и сделала вкратце. Я попросила больше не писать писем и с тех пор ничего не получала.
Письмо было отправлено из Гюнцбурга и имело обратный адрес. Себастьян Винклер – в семье Йозефа Винклера, Пфлуггассе 2. Значит, он остановился у своего брата. Ох уж эта Шмальцлер! Сколько она водила ее за нос!
– Я буду молиться за тебя, Лиза, – со всей серьезностью пообещала Шмальцлер. – Жизнь не баловала тебя любовью, девочка. Но ты сильная, и однажды ты будешь счастлива. Я знаю это совершенно точно.
На прощание она обняла Элизабет, крепко прижав к себе, чего никогда бы не осмелилась сделать раньше. Элизабет почувствовала себя очень тронутой, как будто это мама так нежно держала ее в своих объятиях.
– Спасибо. Спасибо от всего сердца.
На козлах, на свежем воздухе, ей стало лучше, резкие движения коляски и запах лошади тоже пошли ей на пользу. Но больше всего хорошему самочувствию способствовало письмо в саквояже. Конечно, не исключено, что Себастьян уже нашел себе другое жилье. Но его брат, несомненно, перешлет ему письмо.
Значит, он хотел знать, как обстоят дела в имении Мейдорн. По крайней мере это что-то. Волновался ли он за нее? Глупости! Наверное, он хотел узнать, сделала ли она то, о чем он просил – развелась с мужем. И когда он прочитал, что о разводе речи не идет, больше не писал. О, этот упрямец.
Они сильно поссорились в ту майскую ночь. Не сразу – сначала оба были просто неимоверно счастливы. Это было похоже на безумие, на фейерверк долго сдерживаемых страстей, на встречу, во время которой они едва понимали, что с ними происходит. Затем наступило изнеможение. И наконец осознание. Наверное, в раю было нечто подобное. Запретный плод был съеден – теперь их ждал ангел с карающим мечом.
Себастьян сразу же взял на себя эту роль.
– Есть только одно решение, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Открыто перед всем миром ты признаешься мне в своей любви. И я клянусь, что буду носить тебя на руках.
Он нашел бы работу. Небольшая квартира рядом с сельской школой. Скромная жизнь, честная и счастливая. Нет – он не готов переехать с ней на виллу. Он также не хотел никакой поддержки от ее семьи. В этом отношении он был очень старомоден. Если она не готова разделить его участь, значит, она его не любит.
О, как сильно она ему возражала. Что не привыкла жить в бедности. Что это нонсенс – отказываться от помощи своей семьи. Что сомнительно, чтобы он вообще получил работу, в конце концов, его участие в деле Республики Советов была всего лишь пять лет назад. Но ей не удалось его переубедить. Он слишком долго от нее зависел. Неужели она не понимает, как сильно причинила ему этим боль? Он настаивал на браке, союзе, благословенном Богом, между двумя людьми, которые хотят создать семью. Все это время он надеялся, что она поймет его и наконец подаст на развод. Конечно, он мог понять, что она жалеет своего мужа из-за ранения на войне, которое так страшно его изуродовало.
Но теперь у ее мужа все было очень хорошо, а он, Себастьян, был близок к отчаянию и каждый день желал смерти.
Говорила ли она ему что-то вроде «Не будь таким ребенком»? Она не могла точно вспомнить, они оба были расстроены и рассержены. Но он вскочил с кровати, надел одежду и убежал. А поскольку у нее была эта проклятая травма ноги, она не смогла побежать за ним.
Он успокоится, думала она. Он спал со мной – он останется. Но случилось обратное. На следующее утро горничная сообщила, что господин Винклер ушел ночью и даже оставил свой большой чемодан, который уже упаковал.
Без прощального письма. Без адреса. Он не оставил ей шанса. Первые несколько недель были ужасными. Доктор тянул и вертел ее ногу, так что даже становилось дурно, а потом заявил, что это был перелом и ей повезло. Шесть недель не носить тяжести, наложить шины, и все будет хорошо. Так она проводила в своей комнате дни и ночи, колеблясь между гневом, отчаянием и тоской, писала бесчисленные письма, которые горничная каждый день сжигала в печке у нее на глазах. Она пыталась читать, вязала нелепые подушки для дивана и играла с серой кошкой, которая устроилась в ее кровати и делилась с ней едой. Время от времени она спрашивала, приходила ли почта. Китти писала ей. Серафина тоже. Мама посылала нежные письма, Мари утешала ее и желала скорейшего выздоровления. Только от того, чье письма она так отчаянно ждала, не было никаких вестей.
