Текст книги "Непокорная фрау Мельцер"
Автор книги: Анне Якобс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Позже, по дороге на виллу, он размышлял о том, как отцу в свое время удалось воодушевить его, Пауля, на работу на фабрике. В детстве не было никаких экскурсий – он познакомился с цехами и административными зданиями, только когда уже был студентом и его провели по всем цехам. Тогда он не мог просто смотреть, ему приходилось работать. Он делал это с восторгом, гордился, воображал, что как сын директора знает и умеет больше других. Но он ошибался, и однажды отец его даже жестко отчитал – на глазах у всех. Это было тяжело, последовал долгий период размолвки между отцом и сыном. Но все же его целью и стремлением всегда было когда-нибудь продолжить дело отца. Может быть, потому что отец так усложнил ему задачу? Потому что ему пришлось бороться за свое место? В этом ли была причина? Может, ему следует оставить Лео в покое и наблюдать за развитием сына со стороны?
Возможно. Но нужно постараться, чтобы мальчик не свернул на ложный путь. Ему нужен преемник, а не музыкант.
Знойная августовская жара раздражала его, и даже поездка на виллу в открытом автомобиле мало помогла. С мощеных улиц поднимались клубы пыли, пришлось натянуть кепку поглубже на лоб, и все равно он чувствовал, что дышит пылью и дорожной грязью. Только когда Пауль вошел в прохладную прихожую виллы, ему стало легче.
Герти вышла навстречу и взяла его верхнюю одежду.
– Я для вас уже все приготовила, господин Мельцер. Какая жара! Даже тяжело дышать.
– Спасибо, Герти. Мама все еще наверху, в своей комнате?
Сегодня утром у Алисии опять сильно болела голова.
– Нет, господин Мельцер. Ей лучше. Я думаю, она в кабинете разговаривает по телефону.
Это была хорошая новость. Он поспешил вверх по лестнице, чтобы быстро принять душ перед обедом и надеть свежую одежду, которую Герти готовила для него каждый день. Было замечательно – освежиться после возвращения домой с фабрики.
Когда Пауль вышел из ванной, вымытый, в чистой одежде, он почувствовал себя так, словно заново родился. Как мало требовалось, чтобы забыть о плохом настроении. Вдруг проблемы, которые недавно так его беспокоили, показались ему совершенно мелочными. Из-за чего он расстраивался? На фабрике все шло хорошо, у него были любящая жена и двое здоровых детей, маме стало лучше, а в довершение в воздухе витал аромат ливерных кнедликов и швабских сырных шпетле с жареным луком. Нет, у него не было причин жаловаться. Проблемы есть в каждой семье, с ними надо было бороться и решать их.
В столовой Юлиус возился с большим букетом цветов, для которого из-за его размеров с трудом нашлось место на буфете. Огромная цветочная композиция из белых и нескольких красных цветов, в основном роз, насколько он мог судить.
– Откуда взялся этот монстр, Юлиус?
– Его принесли для госпожи, господин Мельцер.
– Для моей матери?
– Нет, господин Мельцер. Для вашей жены.
– О?
Интересно, кто же послал Мари такой роскошный букет? Пауль подождал, пока Юлиус выйдет из комнаты, а затем сделал то, что сам считал недостойным. Но его охватила ревность, и когда он прочитал маленькую открытку, украшенную цветами, это чувство разгорелось в нем с новой силой.
С глубоким уважением и благодарностью.
Ваш Эрнст фон Клипштайн
Он только успел положить листок бумаги обратно в конверт и засунуть его между цветами, как вошла Серафина с детьми.
– Ты купил маме цветы? – с лучезарной улыбкой спросила Додо.
– Нет, Додо. Их прислал знакомый.
Его раздражало разочарованное выражение лица Додо, и пришлось откашляться, потому что внезапно в горле вновь появилось ощущение дорожной пыли с улицы.
Серафина сгладила эту ситуацию, велев детям встать перед своими стульями и ждать бабушку. Дети могли подойти к столу только после разрешения взрослых.
Алисия появилась через несколько минут. Она была очень спокойной, всем улыбнулась, села на свое место и произнесла молитву перед едой. Затем она попросила Юлиуса подать суп.
– А где Мари? – поинтересовался Пауль.
Взгляд, брошенный на него матерью, говорил о многом. Ах, ты, несчастье, подумал он, и чувство беспомощности охватило его перед чередой бесконечных семейных дрязг.
– Звонила твоя жена. Она передала свои извинения. У нее сложная клиентка. Похоже, она вернется после обеда.
Если мама говорила «твоя жена», а не Мари, это был плохой знак. Дети тоже понимали такие сигналы, возможно, они были даже более чуткими, чем он сам.
– Мама пообещала поехать со мной на аэродром, – сказала Додо.
Гувернантка любезно объяснила ей, что сегодня слишком жарко и пыльно для таких прогулок.
– Что ты хочешь делать на аэродроме, Додо? – раздраженно спросил Пауль.
Увлечения детей беспокоили его. Додо была девочкой, она должна была играть с куклами. Разве ей не подарили на Рождество красивую кукольную кухню с плитой, на которой можно по-настоящему готовить?
– Вблизи увидеть аэропланы.
По крайней мере, интерес к современным технологиям был налицо. Как жаль, что это была Додо.
– А ты, Лео, тоже хочешь увидеть аэропланы?
Лео прожевал ливерный кнедлик, проглотил и покачал головой.
– Нет, папа. Мне не нравится этот шум. Они так гремят и грохочут.
Алисия сегодня мало участвовала в разговоре, казалось, она была занята своими мыслями. Зато Серафина, которая обычно была довольно молчаливой, попыталась немного разрядить обстановку. Она попросила Додо прочитать только что выученное стихотворение. Лео смог рассказать немного о квартале Фуггерай, который он посетил со своим классом на прошлой неделе. Пауль терпеливо слушал, хвалил, дополнял, обменивался веселыми взглядами с Серафиной, которая была явно довольна его вниманием.
После десерта Алисия разрешила детям встать из-за стола, гувернантка тоже покинула столовую. Пауль остался наедине с матерью.
– Хочешь мокко, мама?
– Спасибо, Пауль. Но у меня давление зашкаливает. – Он, стараясь сохранять спокойствие, налил себе чашку мокко, добавил сахар и размешал. – Я на днях беседовала с госпожой директрисой Вислер.
Ага. Старая сплетница снова открыла ящик Пандоры. У нее дома их, наверное, целый шкаф.
– Мама, пожалуйста, будь краткой. Ты же знаешь, что мне нужно вернуться на фабрику. – Это замечание было неразумным, потому что теперь она утверждала, что он такой же, как отец. У него никогда не было времени на семью – он всегда был занят фабрикой. – Пожалуйста, мама. Скажи мне, что тебя беспокоит.
Она глубоко вздохнула и на мгновение посмотрела в сторону буфета, где стоял тот самый роковой букет.
– Госпожа директриса Вислер сообщила мне, что художественный союз планирует осенью публичную выставку картин Луизы Хофгартнер. Ретроспектива. Госпожа Вислер сама хочет произнести вступительную речь, она уже получила необходимые материалы из Франции.
Мама замолкла, пытаясь перевести дух. Ее щеки покраснели, кое-где даже появились темно-красные пятна, что Пауль расценил как плохой знак. Боже мой, какая новость. Неудивительно, что мама была так расстроена.
– Надеюсь, ты сказала ей, что мы строго запрещаем выставлять эти… картины на публике.
– Конечно, я сказала. – Алисия слегка откинула голову назад и издала короткий истерический смешок. – Но эта женщина такая упрямая – она утверждала, что для этого нет никаких оснований. Луиза Хофгартнер жила и работала здесь, в Аугсбурге, им даже удалось найти другие ее работы. Город может гордиться тем, что в его стенах жила такая необычная художница.
Что за бред! И все из-за отвратительных картин. Женщина-художник! Пауль больше склонялся к мнению, что она – при всем уважении к Мари – была сумасшедшей.
– Не расстраивайся, мама. Я разберусь с этим вопросом. В конце концов, мы, Мельцеры, все еще имеем некоторое влияние в Аугсбурге.
Алисия кивнула с некоторым облегчением. Конечно, она рассчитывала на него, ведь нельзя так просто игнорировать интересы дома Мельцеров. Не говоря уже о памяти отца, которую история с художницей наверняка вымажет в грязи.
– Зависть и недоброжелательность есть везде, даже здесь, в Аугсбурге. Я уверена, что о нас будут распускать всякие глупые слухи. Особенно об отношениях твоего отца с той женщиной.
– Мари сообщили о выставке? – спросил он.
– Думаю, да. По крайней мере, Китти в восторге. А они всегда вместе, как ты знаешь.
Пауль встал и, засунув руки в карманы, начал беспокойно ходить по комнате. Возможно ли, что Мари все время знала об этой выставке? Возможно, она сама дала толчок к ее проведению. Нет – он не хотел в это верить. Скорее всего, всему виной Китти.
– Я поговорю с Китти, мама.
– Ты не просто должен поговорить с Китти, Пауль. – Он это понимал. Прежде всего ему нужно будет поговорить об этом с Мари. Очень осторожно, конечно. Он не хотел причинять ей боль. Но ей придется понять, что… – Китти владеет только небольшой частью картин. Большая часть принадлежит Эрнсту фон Клипштайну.
– Что?
Пауль остановил свое бесцельное блуждание и в недоумении уставился на мать. Он все правильно понял? Эрнст финансировал сомнительную покупку картин? В это трудно было поверить. На фабрике он скупился за каждый пфенниг, а здесь выбрасывал деньги на такую ерунду. Почему? Теперь ответ был очевиден. Он хотел произвести впечатление на Мари. Теперь правда наконец открылась: его давний друг Эрнст был к ней неравнодушен. И как поступила Мари? Поставила его на место?
Он уставился на огромный букет цветов, чей сладковатый запах уже заглушил даже крепкий аромат мокко.
«С глубоким уважением и благодарностью» – гласил текст внутри открытки.
– Я скажу Юлиусу, чтобы он поставил цветы на террасе. – Мама проследила за его взглядом. – От этого запаха у меня разболелась голова!
Знала ли она, кто прислал букет? Скорее всего, да. Маме тоже было любопытно, но она никогда бы в этом не призналась.
– Увидимся вечером. – Он поцеловал ее в лоб. Она на мгновение задержала его руку и закрыла глаза.
– Да, Пауль. О, мне так жаль тебя.
Сегодня был не лучший день, он уже это почувствовал. И беда, как темная туча, нависла над виллой. Пауль был взволнован и зол, он чувствовал себя преданным человеком, которого когда-то считал своим лучшим другом. Но больше всего его расстраивало очевидное соучастие Мари. Она была в сговоре с Эрнстом, это было ясно как день. Она тайно спланировала эту выставку вместе с Китти и Эрнстом, за спиной своего мужа, не задумываясь о том, как поступает с ним и его семьей.
Пауль спустился в прихожую, не обращая внимания на подскочившую Герти, схватил с вешалки шляпу и, сжимая в кармане куртки ключи от машины, уже собирался выйти, когда входная дверь открылась. В дверях появилась Мари.
– О, Пауль! – воскликнула она, идя навстречу. – Мне так жаль, что я задержалась.
Как же она была красива, когда так, запыхавшись, шла к нему! Мари улыбнулась, и ее глаза просили у него прощения. Немного лукаво, но в то же время нежно.
Он был не в настроении поддаваться этим чувствам.
– Хорошо, что ты вообще нашла сюда дорогу! Я уже узнал о ваших интригах.
Испуганная, она остановилась. Смотрела на него большими темными глазами. Глазами, которые он так любил. Которые могли так лгать.
– О чем ты говоришь? Какие интриги?
– Ты все прекрасно знаешь. Но я клянусь тебе, что предотвращу эту выставку. Эти отвратительные картины следует сжечь, а не выставлять публично. – Он увидел, как застыло ее лицо. Она смотрела на него так, словно не могла поверить, что именно он произнес подобные слова. Ему стало стыдно за себя, но злой дух заставил его выпустить еще одну стрелу. – Можешь передать своему любовнику, который смеет присылать тебе цветы, что я больше не приму его в своем доме. Все остальное я улажу с ним сам.
Гнев, который властвовал над ним мгновение назад, исчез. Он с ужасом осознал, что сказал непоправимое. Прошел мимо жены к двери, не решаясь посмотреть Мари в лицо, натянул шляпу глубже на лоб и спустился по ступенькам.
17
Мари ощутила боль. Она знала это чувство, горячее нечто, возникающее в животе, поднимающееся к горлу и затем разливающееся по всему телу. Она часто испытывала его в детстве, когда ощущала себя беспомощной и несправедливо обиженной. Она чувствовала это и тогда, когда узнала, что Пауль оказался в русском плену, и боялась, что больше никогда его не увидит.
«Это всего лишь слова, – подумала она. – Нельзя придавать им слишком большого значения. Пауль был взволнован. Эта дурацкая идея с выставкой».
Но боль продолжала гореть внутри, она даже стала более острой и пыталась заполнить Мари. Никогда прежде она не чувствовала ее так сильно.
Что он сказал? Картины следует сжечь? Как он мог такое сказать? Разве он не знал, что слова могут глубоко ранить? Слова могут убить. Насколько велика должна быть любовь, чтобы выдержать такие слова?
– Мама!
Она вдруг поняла, что все еще находится в прихожей, именно там, где он бросил ей эту фразу. Он ушел, оставив ее одну. Пауль, мужчина, которого она любила.
– Мама! – Додо сбежала по лестнице, ее пальцы были испачканы чернилами, на белом воротничке также было темно-синее пятно. – Мама, ты обещала сегодня показать мне аэропланы.
Девочка стояла перед ней, запыхавшись, с глазами, полными ожидания, и смотрела на нее.
– Сегодня. Я думаю, сегодня слишком жарко для таких поездок, Додо.
Глубокое разочарование промелькнуло на лице дочери, она была близка к тому, чтобы разрыдаться. О, Мари знала, как долго Додо добивалась этого обещания, как часто просила и умоляла. Ей было очень больно, что она так разочаровала ребенка.
– Но ты же обещала!
Додо чуть не топнула ногой. Мари колебалась. Конечно, ей было плохо, она чувствовала себя несчастной и испытывала острую потребность остаться наедине. Но почему Додо должна страдать?
– Оставь маму в покое!
Лео тоже подбежал и схватил сестру за руку, пытаясь утащить ее с собой.
Додо сопротивлялась.
– Почему? Отпусти меня.
У Мари был тонкий слух, она слышала даже слова, произнесенные шепотом. И Лео довольно громко прошептал:
– Папа был очень груб с ней.
– Ну и пусть. Он всегда так ругается.
– Сегодня он по-настоящему злился.
– И что?
Они, конечно же, слышали его. Пауль говорил достаточно громко. Разве он не знал, что звуки в прихожей доносятся до третьего этажа? Конечно знал, ведь он здесь вырос.
Только сейчас она поняла, что прислуга на кухне тоже должна была все слышать. Конечно, и ее свекровь. А также…
– Вы оба, быстро идите наверх – домашнее задание еще не закончено.
Серафина фон Доберн стояла на верхней площадке лестницы, и Мари показалось, что в ее чертах читается выражение глубокого удовлетворения. Возможно, она просто это себе вообразила. Гувернантка всегда вела себя корректно по отношению к ней, хотя прекрасно знала, что Мари не согласна с ее методом воспитания и даже требовала ее увольнения. Было ясно, что Серафина фон Доберн считала ее своим врагом, поэтому оскорбления Пауля, должно быть, доставляли ей особое удовольствие.
– Оставьте их здесь, фрау фон Доберн. Я сейчас отвезу их в город.
Стройная фигура Серафины напряглась, она подняла подбородок и посмотрела на Мари сквозь стекла очков.
– Мне очень жаль, что так получилось, фрау Мельцер, но я не могу этого допустить. Додо нужно выполнить дополнительное задание, а Лео должен наверстать упущенное вчера. К тому же ваша свекровь хочет, чтобы дети придерживались регулярного распорядка дня, чтобы они научились порядку и самодисциплине!
Она говорила тихо, но твердо, за этими словами Мари почувствовала уверенность человека, наслаждающегося своей властью. Хозяин дома унизил свою жену, и теперь она думала, что ей тоже позволено возражать. Имеет ли слово Мари теперь хоть какой-то вес в этом доме? Или отныне к ней будут относиться как к простой служанке? Она почувствовала, что дрожит всем телом.
– Я дам вам еще полчаса, этого будет достаточно! – с трудом сдерживая себя, возразила она Серафине.
Она сняла шляпу и бросила ее на комод, затем ободряюще кивнула Лео и Додо и поспешила мимо гувернантки на первый этаж. Быстро прошла по коридору и из последних сил добралась до кабинета. Там она упала на диван, тяжело вздохнула и закрыла глаза.
«Что со мной происходит? – недовольно подумала она. – Ведь это не первая наша с Паулем ссора. Он уже наверняка давно пожалел о своих словах. Сегодня вечером он извинится передо мной».
Но боль была настолько глубокой, будто ее парализовало. Пауль перешел черту. Сегодня он открыто показал, как сильно презирает ее и ее происхождение. Он, Пауль Мельцер, вырастил сироту Мари для себя, он проявил безграничную доброту и сделал своей женой. Взамен она должна была ему повиноваться. Она должна была отречься от своего происхождения, картин ее матери, которые он назвал «отвратительными» и которые, по его мнению, следовало сжечь.
Неужели он не понимал, что ее мать была частью ее самой? Что бы ни сделала Луиза Хофгартнер за свою короткую бурную жизнь – Мари любила ее больше всего на свете. Ее картины, так много говорившие о ней, были для Мари сокровищем, посланием от матери с того света. Как она могла вынести, что Пауль так пренебрежительно отзывается об этих работах?
С горечью она вспомнила, что именно отец Пауля был виноват в ранней смерти Луизы Хофгартнер. Более того: Иоганн Мельцер обманом лишил ее отца имущества, воспользовался хитроумными конструкциями своего партнера, а затем обманным путем отнял у Якоба Буркарда его долю в фабрике. Но у нее, Мари, хватило благородства простить Мельцерам этот долг. Она простила их, потому что любила Пауля и была уверена, что любовь будет сильнее теней прошлого.
Мари тяжело вздохнула и села. Какой тесной и затхлой была маленькая комната! Она была вся битком заставлена шкафами и полками, наполнена воспоминаниями. Трудно было дышать. Мари поднесла руки к лицу и почувствовала жар на щеках. Нет, она не могла позволить теням из прошлого разрушить ее жизнь. Они не должны причинить вред и Паулю. Но прежде всего она должна была защитить детей от темных призраков прошлого.
Ей нужно было взять себя в руки. Успокоиться. Не позволять гневу взять верх.
Она встала и подвинула к себе телефонный аппарат. Сняла трубку и дождалась оператора. Назвала номер Китти.
– Мари? Как тебе повезло – я как раз выходила из дома. Ты уже знаешь? Госпожа директриса Визлер нашла биографию твоей матери. Из наследия Самуэля д’Оре, только представь себе!
Какая новость! В другой ситуации Мари чуть не умерла бы от волнения. Но сейчас она не слушала, о чем болтала Китти.
– Китти, пожалуйста. Я неважно себя чувствую. Не могла бы ты приехать и отвезти детей на аэродром на Хаунштеттерштрассе? Додо очень хочет увидеть аэропланы.
На другом конце линии повисла удивленная пауза.
– Что? В такую жару? На грязное поле? Там все равно ничего не происходит, потому что они банкроты. Я собиралась немного поболтать с тремя коллегами в кондитерской Zeiler.
– Пожалуйста, Китти.
Это прозвучало настолько умоляюще, что Китти совершенно растерялась.
– Но я… Это… Боже правый – ты в самом деле чувствуешь себя очень плохо, Мари? В чем дело? Летний грипп? Корь? Представь себе, она вспыхнула в школе Святой Анны!
Мари пришлось прервать словесный поток Китти. Это стоило ей больших усилий – она чувствовала себя очень плохо.
– Мне нужно подумать, Китти. Одной. Пожалуйста, пойми меня.
– Подумать?
Она представила себе, как Китти сейчас откидывает волосы за уши и ее глаза блуждают по комнате, пытаясь понять ситуацию. Китти сразу же нащупала верный путь.
– Пауль вел себя плохо?
– Давай поговорим об этом позже. Пожалуйста.
– Я буду у тебя через десять минут. Подожди. Нет. Мне еще нужно заправиться бензином. Через двадцать минут. Если на дороге не будет заторов. Ты сможешь дождаться?
– Все дело в детях, Китти.
– На аэродром? Это обязательно? Может быть, мы все вместе поедем в кондитерскую кушать пирожные? Ну ладно. Я еду забирать детей. Хенни! Где ты опять? Хенни, мы едем смотреть на аэропланы.
– Спасибо, Китти.
Мари положила черную трубку на рычаг и с облегчением вздохнула.
Теперь она добилась той свободы, которая ей была необходима. Нужно было обрести ясность. Найти способ быть искренней и при этом сохранить свою любовь. Человек не может жить иначе.
Когда она уже собиралась выйти из кабинета, на столе зазвонил телефон. Мари вздрогнула. На мгновение у нее возникло желание поднять трубку, но она смогла удержать себя. Вместо этого она поспешила прочь, по коридору к лестнице, стараясь не слышать настойчивый звонок телефона. В конце коридора вместе стояли Герти и Эльза. Когда Мари внезапно появилась, они расступились, как застигнутые врасплох заговорщики.
– Фрау Брунненмайер спрашивает, нужно ли ей еще какое-то время держать обед теплым.
Мари ощутила сдержанное сочувствие в голосе Герти, Эльза отступила на несколько шагов и сделала вид, что занята вытиранием пыли.
– Спасибо, Герти. Скажите фрау Брунненмайер, что я не буду обедать.
– Конечно, фрау Мельцер.
– Примерно через двадцать минут госпожа Бройер явится за детьми. Передайте госпоже фон Доберн, что это согласовано со мной. – Герти послушно кивнула. Вероятно, она предвидела новые неприятности: гувернантка уже несколько раз жаловалась Алисии на якобы дерзость помощницы кухарки. – Пожалуйста, принесите мою шляпу.
Она понятия не имела, куда хочет идти, знала только, что здесь, на вилле, для нее больше не было места. Этот дом дышал превосходством Мельцеров, высокомерием этой династии, считавшей, что они стоят выше, чем другие люди. Когда они стали такими, эти претенциозные текстильные магнаты? На чем основывалось все их имущество? Их влияние? Ведь в основном на гениальных изобретениях ее отца. Без Якоба Буркарда не существовало бы текстильной фабрики Мельцера.
Она надела шляпу, бросила быстрый взгляд в зеркало и заметила, что выглядит очень бледной. Вдобавок руки снова дрожали. Но она не обращала на это внимания. Когда Герти открыла перед ней дверь, полуденное солнце проникло в прихожую и нарисовало на мраморном полу ослепительный прямоугольник. Прищурив глаза, Мари бросилась наружу, поспешно спустилась по ступенькам и почувствовала, как от летней жары перехватило дыхание. Дорога к воротам парка была пыльной; повозки и автомобили проложили в дорожке из гравия две канавки, в которых в дождливую погоду стояла вода. Теперь они высохли и были забиты песком и грязью. Раньше за дорожками смотрел садовник, но поскольку Густав Блиферт работал на вилле лишь от случая к случаю, парк и дорожки все больше приходили в упадок.
Какое мне дело, подумала Мари. Свекровь с мужем сами решили насчет дома и парка – ее не спрашивали. Она побежала через луг, чтобы ни в коем случае не столкнуться с Китти, и окольными путями добралась до ворот парка. Как назло, в голове всплыло воспоминание из глубин сознания. Она стояла тогда здесь и увидела в тумане фигуру, которую сначала испугалась. Но потом узнала Пауля. Он вернулся с войны – тогда она едва могла поверить своему счастью.
Мари отогнала воспоминания и перешла дорогу, выбрав одну из тропинок, которая вилась между сараями, заброшенными зданиями и недавно построенными фабриками в сторону города. Теперь она чувствовала себя лучше, дыхание было ровным, дрожь почти исчезла. Возможно, это было связано с тем, что она покинула территорию виллы.
«Неужели все зашло так далеко? – испугалась она. – Нет-нет – я найду решение. Мы договоримся. Хотя бы ради детей».
Под ногами по тропинке бегали полевые мыши, в небе кружили два ястреба, слышались их высокие пронзительные крики. Она прошла мимо газового завода, с опаской взглянула на круглый резервуар, торчащий из земли, и миновала хлопкопрядильную фабрику на Фихтельбахе. Работы и строительство велись повсюду – рентная марка прошла проверку на деле, люди вновь обрели уверенность в экономике. Как странно, что именно сейчас, когда можно было с надеждой смотреть в будущее, личное счастье грозило рухнуть.
В ручьях осталось совсем немного воды, дважды она отважилась пересечь небольшой водоток, перепрыгивая с камня на камень. Разве Пауль не рассказывал ей, как он рыбачил здесь с друзьями, когда был мальчишкой? Своему сыну он не позволял такой свободы. Она шла вверх по Мильхбергу, укрываясь от палящего солнца в тени маленьких старых домов. Просевшие крыши и облупившаяся штукатурка были ей хорошо знакомы, а запахи старого города она помнила с детства. Здесь всегда пахло сыростью и плесенью, а у дверей ощущалась вонь мочи. Вокруг бегали собаки, бездомные кошки сидели у входов в подвалы, охотясь на крыс и мышей. Со времен ее детства здесь мало что изменилось, лишь некоторые дома были в лучшем состоянии.
Среди них были два здания, принадлежавшие Марии Йордан. В одном из них была большая витрина, перед которой на низком столике лежали всевозможные товары: фрукты, овощи, ярко раскрашенные деревянные коробочки, вазы, оловянные ложки и ожерелья из фальшивого жемчуга. Проходя мимо, она увидела молодого продавца с оттопыренными ушами, который внимательно обслуживал покупательницу. Мари подумала о том, что Йордан можно позавидовать. Она воспользовалась подходящим моментом и обеспечила безбедное существование. Поскольку она была не замужем, то могла вести дела самостоятельно, ей не требовалось ничего с кем-то согласовывать.
В самом деле, Мария Йордан не располагала к себе, но оказалась очень деловым человеком.
Миновав еще три переулка, она оказалась перед тем местом, к которому направлялась скорее бессознательно, чем с твердым намерением. Крыша дома была обновлена, больше ничего не изменилось. Внизу по-прежнему висела нарисованная деревянная табличка «Zum grünen Baum» («Под зеленой кроной»), в одном из грязных оконных стекол отражался луч солнца, проникающий сюда через просвет между домами. Мари остановилась, прислонившись к стене дома, чтобы рассмотреть здание. Там она родилась и первые два года жизни прожила с матерью. Луиза Хофгартнер боролась, выживала на мелких заказах, набирала долги, возможно, даже голодала – но отказалась продать доставшиеся ей от Якоба Буркарда чертежи ткацких станков тому человеку, который обманом лишил его доли в фабрике. Какой она была упрямой!
Женщина, которая идет напролом. Даже рискуя, что ее маленькая дочь пострадает.
Сердце Мари билось громко и беспокойно, ноги дрожали, она вдруг испугалась, что может упасть в обморок здесь, в переулке. Или случится чего похуже. Она с ужасом вспомнила ночь в приюте, когда проснулась в своей постели вся в крови, и только через некоторое время поняла, что это была ее собственная кровь. Кровотечение из горла. Тогда ей едва удалось выжить.
«Нет», – подумала она и глубоко вздохнула, чтобы успокоить сердцебиение. Она никогда не позволит своим детям вырасти без матери. Она скорее… Отречется от себя? Смогла бы она это сделать? Это то, чего она хотела для своих детей? Женщина, которая пожертвовала собой. Отреклась от матери, поставила семейное счастье выше собственного благополучия. Существовало множество романов и рассказов, которые должны были внушить молодым девушкам это благородное предназначение женщины. Некоторые из них стояли на книжной полке в сиротском приюте, были такие романы и в библиотеке виллы. Луиза Хофгартнер, наверное, только посмеялась бы над ними.
Мари отошла от стены дома и почувствовала, что может идти дальше. Возможно, учащенное сердцебиение и дрожь в конечностях ей только показались, но теперь, когда она двигалась, все было в порядке. Мари вышла на Халльштрассе, а оттуда направилась к вокзалу. Туда, где грохотали поезда и свистели паровозы, на кладбище Херманфридхоф, там, где мертвые находили свой последний покой.
«Я сошла с ума, – подумала она. – Почему меня туда тянет?»
Чудеса случаются лишь однажды, и пастор Лейтвин, который утешил ее тогда и взял под свою крышу, уже давно покинул свой пост. Но ноги все равно несли на это место, что-то магическим образом тянуло ее туда. Это не был роскошный семейный склеп Мельцеров и не последнее пристанище бедного Эдгара Бройера, который покончил с собой после краха банка. Это был небольшой камень, который лежал недалеко от кладбищенской стены, наполовину заросший травой. На нем было выбито имя ее матери. Луиза Хофгартнер. Время от времени Мари возлагала возле камня букет цветов, но сейчас, в эту жаркую летнюю погоду, там вился только плющ, остальные цветы быстро завяли.
На кладбище в это время почти никого не было. Две женщины в черных одеждах двигались между рядами могил, сажая и поливая бегонии; рядом с церковью трое детей сидели на корточках и бросали камушки. Мари присела на траву и осторожно прикоснулась к небольшому надгробному камню, нежно погладила его края, провела указательным пальцем по надписи.
«Что мне делать? – думала она. – Дай мне совет. Скажи, что бы ты сделала на моем месте?»
Нещадно палило солнце, в безветренном месте за каменной стеной жара была еще более невыносимой, чем снаружи на тропинке. Даже птицы не пели, только толпа маленьких коричневых муравьев деловито таскала в траве свои белые куколки.
Мари поняла, что никто, даже мать не может посоветовать ей, что делать дальше. Она вспомнила упреки Пауля и размышляла, что бы ему ответила. Слово «интриги» вновь всплыло у нее в голове. Боже мой – он действительно верил, что она спланировала эту выставку вместе с Китти. За его спиной. Как он только мог!
И что он имел в виду, говоря о любовнике? Только сейчас она вспомнила эту фразу, на которую до сих пор не обращала внимания, возмущенная пренебрежением к ее матери. Он сказал это с иронией? Не мог же он всерьез поверить, что у нее есть любовник. Или все-таки мог? Может быть, он имел в виду Клиппи? Он действительно время от времени посылал ей цветы, но он посылал их и Китти, а Тилли получила от него букет на Пасху. Но Пауль должен был знать, что Эрнст фон Клипштайн никогда не посмеет переступить черту!
Устало оглядевшись в поисках тенистого места, она нашла его под старым буком. Белка проскочила по стволу и скрылась в ветвях, она пищала, возможно, наткнувшись на соперницу.
Мари сняла шляпу и стала ею обмахиваться. Пауль, наверное, уже должен был прийти в себя. Тем не менее она ответит на его обвинения, объяснит ему, что до вчерашнего вечера ничего не знала о планах Китти. Что Эрнст фон Клипштайн всегда вел себя как джентльмен. Что картины матери в ее глазах не были «отвратительными».
Мари прислонилась затылком к гладкому стволу бука и посмотрела вверх на густую зеленую листву. Лишь в нескольких местах солнечные лучи, словно сверкающие стрелы, проникали сквозь зеленый полог. Она закрыла глаза.
Нет, сказало что-то внутри нее. Так жить больше невозможно. Муж перешел черту. Никто не может постоянно защищаться от несправедливых обвинений. Там, где есть любовь, должно быть доверие. Там, где нет доверия, любовь мертва.
