Текст книги "Девушка с характером (СИ)"

Автор книги: Анне Якобс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Мари была единственной на всем свете, способная ее утешить.

26

– Пауль? Ты уже встал?

Кто-то нетерпеливо стучал к нему в дверь. Открыв глаза, он с сожалением констатировал, что головная боль была не страшным сном, а тяжкой правдой.

– Еще не совсем, мама. Заходи.

Мать решительно толкнула дверь и, как обычно, немного раскачиваясь, пошла к окну раздвинуть тяжелые бархатные портьеры. Косые солнечные лучи ворвались в комнату, и Пауль ощутил пронизывающую боль. Зря он пытался вчера утопить свое мрачное настроение в красном вине.

– Голова болит?

Откуда она знала? У мамы до сих пор была способность с первого взгляда распознать, что у него не так.

– Хуже. Двадцать сельфакторных станков в голове одновременно. И все стучат.

Он говорил о фабричных ткацких машинах, производящих невыносимый шум. Алисия с улыбкой подошла к кровати сына и положила ему на лоб свою маленькую прохладную руку.

– Да, это чувствуется. Бедный мальчик, принесу тебе порошок.

– Да брось! – запротестовал он. – Я сейчас встану, и будет полегче.

Сам он в это не верил, но ему не хотелось, чтобы с ним – двадцатишестилетним мужчиной – носились как с ребенком.

– Как хочешь, – легко согласилась мать. – Завтрак сегодня в комнате, персонал весь занят уборкой на нижних этажах. – Он провел рукой по взъерошенным волосам, откинул одеяло и свесил ноги с кровати. Тело будто налито свинцом. А он-то думал, что вечеринки в студенческом клубе научили его переносить алкоголь. Но французское вино с мюнхенским пивом не сравнить. – Отец ждет тебя в бюро около одиннадцати.

Паулю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Возможно ли? Отец решил принять его предложение? Ввиду трудного положения на фабрике хочет попросить у него совета? Правильно ли он понял?

– Он сказал, что ему нужно?

Алисия пожала плечами, но по лицу было видно, что она обеспокоена. Понятно – примирительной беседы ждать не стоит. Пауль почувствовал, как в нем закипает злость, одновременно скрутило желудок. Черт, не самый подходящий день, чтобы предстать перед отцом с открытым забралом. Возможно, тот хочет дать сыну взбучку по поводу запущенной учебы. И именно в конторе, где обе любопытные секретарши с радостью послушают их разговор под дверью.

– Спокойно одевайся, мальчик, и поешь хорошенько, – посоветовала ему мать. – Я скажу Эльзе принести чего-нибудь посущественнее.

– Спасибо, мама.

Он запахнулся в халат и прошаркал в ванную, кое-как ополоснулся и посмотрел в зеркале на свое бледное отражение. Всем мамам кажется, что сытная еда облегчит любые страдания. Однако при одной мысли о булочке с маслом его начинало мутить. Он выудил из комода свежее белье, сорочку, из шкафа достал один из костюмов, оказалось, не так-то просто натягивать носки в состоянии похмелья. Который вообще час? Пауль поискал во вчерашней одежде карманные часы, обнаружил их в сером шелковом жилете и открыл крышку. Начало одиннадцатого. Было немного времени на утренний туалет и завтрак, а затем придется предстать пред отцовские очи. Хотя бы часы свои он вызволил, с этой стороны упреков от отца не будет. Пауль оделся, взял запонки, повязал галстук. В конторских помещениях он хотел выглядеть, как молодой хозяин, а не как служащие, сидящие за письменными столами без пиджака и в нарукавниках.

Постучала Эльза, она принесла обильный завтрак. Кофе, свежие булочки, ветчину, яичницу-болтунью, мед, несколько сортов варенья, сливочное масло… Кажется, Брунненмайер решила, что он умирает с голоду.

– Спасибо, Эльза. Поставьте на стол.

Пауля зазнобило, и он хотел было отвернуться, но возле стакана с водой увидел маленький пакетик с порошком от головной боли. Наверное, все-таки нужно последовать маминому совету. Пауль с отвращением затолкал в себя половину сухой булочки – нужно было что-то съесть перед тем, как глотать порошок, и запил горькие белые крупинки водой.

Он сразу почувствовал себя лучше, что не могло быть вызвано порошком, слишком уж мало прошло времени. Скорее, это от чистой холодной воды. Короткого взгляда на изморозь на деревьях и лужайке парка было достаточно, чтобы понять, что, несмотря на яркое зимнее солнце, на улице холодно. Мороз и слепящий свет – лучшего сочетания для гудящей головы не придумать. Беда не приходит одна, угрюмо подумал Пауль. Отец, разумеется, будет в лучшем виде и полон энергии. Как и всегда, когда он бывал в роли управляющего любимой фабрикой.

Пока Пауль спускался в холл, каждый шаг отдавался в голове. На втором этаже царил полнейший хаос: двигали мебель, вешали шторы, таскали скатанные ковры. Роберт пытался закрыть двери между столовой и красным салоном, но ее заело, пришлось навалиться спиной. Эльза с Августой тащили к лифту корзину с грязными тарелками и бокалами, мимо с деловым видом пробежала Йордан, держа в руке какую-то одежду. И только Шмальцлер приветливо поздоровалась и пожелала Паулю приятного дня.

– Благодарю, фрейлейн Шмальцлер. Желаю и вам того же.

Что он несет? Никакого приятного дня у персонала сегодня не получится, им придется вкалывать с утра до ночи, чтобы привести в порядок залы. Его пожелание, вероятно, прозвучало как издевка. Пауль был рад, что не встретил Мари, в этом своем состоянии он не хотел попасться ей на глаза.

Но судьба играла в свою игру. Мари оказалась в холле, в руке только что полученный от посыльного конверт.

– Я подам пальто, господин.

Какая Мари вся была свежая! Интересно, она заметила, какой жалкий у него вид? Конечно, заметила, оттого и легкая ирония на лице. Какие же у нее красивые губы. Даже в его теперешнем состоянии ему хотелось провести по ним пальцем. Ласково, едва касаясь. Как дыханием, нежным и теплым…

– Подождите, господин Мельцер. Вот шерстяной шарф. И шапка, на улице лютый холод. Перчатки. Не помешали бы и утепленные ботинки, господин.

– Ты хлопочешь вокруг меня, как мама! – пошутил Пауль.

Она покраснела и ответила, что в ее обязанности входит обеспечивать хозяевам комфорт. Присела в книксене и убежала со своим письмом. Легконогая, словно молодая серна.

Проклиная вчерашнее красное вино, которым пытался заглушить свою тоску, Пауль натянул шапку. Мороз жалил щеки, возле рта и носа клубился белесый туман.

– Господин! – услышал Пауль взволнованный голос Роберта. – Машина через пять минут будет готова. Если подождете в холле…

Вероятно, мама оторвала его от работы. Пауля это рассердило.

– Все в порядке, Роберт. Мне не нужна машина, дойду пешком.

Уже через несколько метров Пауль почувствовал, что пешая прогулка по такой стуже хорошо действует. Он втягивал в себя свежий зимний воздух, а выдыхал винные пары. Под ногами скрипела замерзшая галька, воробьи спорили из-за кормушки, которую повесили по просьбе Китти. По улице, ведущей к фабрике, навстречу ехал автомобиль, его то и дело заносило на скользкой брусчатке. Пауль улыбнулся, он был рад, что отклонил заботливое предложение мамы ехать с Робертом. Сейчас он разбежался и с удовольствием заскользил по гладкому тротуару. Такие «катки» он в детстве прокладывал вместе со своими приятелями, для этого всего-то нужно было пару раз прокатиться по одному и тому же месту. Черт возьми, порошок подействовал, Пауль чувствовал себя много лучше.

– Доброе утро, господин Мельцер.

– Доброе, господин Грубер. Не жарко, а?

Привратник ухмыльнулся и ответил, что, мол, не так уж и холодно. Даже если и минус двадцать, небольшого глотка хватит, чтобы согреть нутро.

Пауль с понимающим видом кивнул и прошел через ворота фабрики к конторе. И надо же – среди разгружающихся повозок стоял один из их автомобилей. То есть отец, против обыкновения, не пошел сегодня пешком.

В мрачном административном здании приподнятое настроение Пауля улетучилось. Он знал эти длинные коридоры и маленькие бюро, где составляли списки, а из счетных машин доставали длинные ряды цифр. В одном из таких бюро на третьем этаже отец однажды и устроил ему битву при Ватерлоо. Пауль допустил тогда ничтожную ошибку, ставшую фатальной. Следуя его расчетам, фабрика понесла бы убытки.

– Доброго вам утра, дамы!

– Доброе утро, господин Мельцер. Ваш отец уже ждет вас.

Хофман сморгнула, словно ей что-то попало в глаз, Людерс с остервенением печатала на черной пишущей машине. Лишнее доказательство того, что атмосфера в бюро отца была не из лучших.

Генриетта Хофман засеменила к двери всемогущего шефа и вкрадчиво постучала. Господи, на ней и впрямь была юбка, открывающая лодыжки, и коричневые боты на устойчивом каблуке. При этом шнуровка лифа была столь тугой, что, казалось, ее торс изготовлен из литой стали.

– Пришел ваш сын, господин директор.

– Пусть войдет!

На приветливое приглашение было никак не похоже, скорее – на гневный приказ. Теперь Пауль не сомневался, что разговор будет не из приятных.

– Принести кофе, господин директор? – попробовала подольститься Хофман.

– Нет.

Секретарь взяла у Пауля пальто и так тихо закрыла за ним дверь, будто боялась, что от малейшего скрипа рассыпется здание.

– Садись!

Иоганн Мельцер кивнул на небольшое кожаное кресло для посетителей. Сам он остался сидеть за своим заваленным документами рабочим столом, быстро подмахнул еще какую-то бумажку, закрыл папку и снял очки.

– Половина двенадцатого, – констатировал он.

Для этого не нужно было вытаскивать карманные часы, потому что настенные висели прямо над входом.

– Я шел пешком.

Кажется, это произвело на отца некоторое впечатление, и замечание о том, что в таком случае нужно раньше выходить из дому, он оставил при себе. И немедленно перешел к делу:

– Я выбрал для беседы бюро, потому что имел в виду деловой разговор между отцом и сыном.

Ах, это многое объясняло. Он не хотел, чтобы вмешивалась мама. Как уже неоднократно случалось дома.

– Я к твоим услугам, – с легкой иронией промолвил Пауль. – Речь пойдет о моей учебе?

– Таки да.

Оставив Пауля с этой мыслью, отец аккуратно сложил свои очки в золотой оправе и сунул их в металлический, обитый кожей футляр. Захлопнув крышку, он положил футляр возле продолговатого лотка, в котором лежали авторучка и нож для вскрытия писем. Чернильница, лоток и ролик для промокательной бумаги из темно-зеленого полудрагоценного камня – мамин подарок.

– Не буду ходить вокруг да около, Пауль. Я навел о тебе справки у твоих профессоров. – Ну что же, Пауль догадывался. По крайней мере, решение отца не играть с ним в кошки-мышки делало ему честь. – Полагаю, ты и сам знаешь, каковы были отзывы, – продолжил Мельцер-старший.

– Явно не те, которые бы тебя устроили, – парировал Пауль с легкой усмешкой.

Отец никогда не был склонен шутить, а сегодня – особенно. Лицо было непроницаемым, он не начал рычать, как бывало раньше, – и то хорошо. Причина для ворчания у него была. Он полгода оплачивал сыну жилье и содержание, учебу и членство в студенческом объединении, где тот фехтовал, давал деньги на шпагу, экипировку, книги и прочее. И вот теперь узнал, что Пауль уже несколько месяцев не посещает лекций. Да и результаты письменных работ сына неудовлетворительные.

– И это все, что ты имеешь сказать?

Пауль весь подобрался. Ему давно следовало поговорить с отцом, но он все время откладывал. Глупо. Теперь у него была куда более слабая позиция.

– Нет, отец.

Он откашлялся. Снаружи раздался фабричный гудок, оповестивший наступление полудня и перерыв для части рабочих. Остальные пообедают позже, поскольку машины должны работать без перерыва.

– Дело в том, что, – начал Пауль, дождавшись, пока смолкнет проклятый гудок, – юриспруденция мне не подходит. Мне очень трудно запихать в голову все эти законы. Не книжный я человек, отец.

– Да что ты! – с едкой иронией заметил Мельцер-старший.

Он откинулся на спинку своего рабочего кресла и с прищуром наблюдал за сыном. Во взгляде читалось презрение, смешанное с разочарованием и праведным гневом.

Пауль с радостью бы встал из своего тесного кресла. Ему казалось, что стоя он говорил бы свободнее. А может быть, это просто желание укрыться от отцовского взгляда, которым тот буквально пришпилил его к стулу.

– Видишь ли, мне больше по душе электротехника. Интересны возможности, которые открываются благодаря ей, машины, новые изобретения. Уверен, скоро уйдут в прошлое паровые двигатели, отпадет необходимость даже в приводе для водяной турбины.

– В самом деле? – усмехнулся отец. – А я, знаешь ли, никак не разделяю твоей эйфории. Электротехника! Ты всерьез думаешь, что я поверю тебе и опять буду финансировать твою учебу?

Звучало как приговор. Но Пауль продолжил:

– Я уже присутствовал на нескольких лекциях по этому направлению, отец. Ни в какое сравнение не идет с зубрежкой сухих текстов законов, речь идет о технике будущего. Мы ни в коем случае не можем не учитывать эту тенден…

Иоганн Мельцер одним махом выпрямился в кресле.

– Послушай, Пауль, – перебил он взволнованную речь сына. – У меня нет ни времени, ни желания дискутировать с тобой. Отныне ты свои технические интересы будешь удовлетворять здесь, на фабрике. Я желаю, чтобы ты изучил все досконально – прядильное производство, ткачество, набивку тканей. Ты должен понимать каждый отдельный участок работы, каждый станок уметь обслуживать собственноручно, проводить профилактику, а при случае – и ремонт.

– Я не против, отец. Заводская практика – именно то, что мне нужно.

– Я не столько о практике думал, сколько об обстоятельном обучении. Ты не будешь играть в молодого хозяина, ты начнешь учеником под началом мастера. С восьми утра до шести вечера шесть дней в неделю.

Пауль был в бешенстве. То, что предлагал отец, не было похоже на обучение. Скорее, это был способ унизить, желание вытряхнуть из его головы всякую чепуху, свойственную маменькиному благородному семейству, поставить его туда, где много лет назад начинал он сам. С самых низов.

– И как же мне изучать устройство машин, если по десять часов в день я буду занят восстановлением порвавшейся нити!

– Так ты поймешь, что значит работать. Тяжелая работа, Пауль. Тот, кто собирается руководить фабрикой, должен знать, как себя чувствует простой рабочий. – Иоганн Мельцер взял очечник и открыл крышку. Этот жест означал конец разговора. – Обдумай мое предложение, потому что другого не будет. Предпочитаешь вести праздную жизнь, как твои благородные дяди, договаривайся со своей матерью. Но если однажды захочешь занять мое место, мне будет нужно доказательство твоих серьезных намерений.

– Мои намерения серьезны, отец! – в отчаянии воскликнул Пауль. – Но такое предложение никак не может…

В дверь торопливо несколько раз постучали:

– Господин директор! Господин директор! – В голосе Хофман звучали истерические нотки.

– Что такое? – проворчал Иоганн Мельцер. – Я разве не просил не беспокоить?

– В прядильной несчастный случай, господин директор!

Они услышали голос мастера Хунцингера, после чего Иоганн Мельцер встал с кресла.

– Несчастный случай? Кто-то пострадал?

Хунцингер взял на себя смелость пройти мимо Хофман и ступить на порог директорского кабинета, что свидетельствовало о серьезности положения. Его морщинистое лицо было бесстрастным, но седые усы топорщились. Несмотря на сильное волнение, он не забыл снять шапку.

– Молоденькую девчонку зацепило кареткой сельфактора, господин директор.

Иоганн Мельцер побледнел, перепугался и Пауль. Прядильные станки – сельфакторы – ужасные махины метров тридцать пять в длину. Они оборудованы кареткой, выезжавшей на несколько метров для натяжения и скручивания пятидесяти четырех нитей, которые затем превращались в прочную пряжу. Для выезда каретки требовалось от шести до восьми минут, затем она упиралась в железные буфера и с шипением и скрежетом быстро отъезжала обратно. Готовая нить наматывалась на бобину, после чего начинался следующий период скрутки. В момент отъезда каретки девушку, видимо, и затащило между кареткой и машиной.

– Ее… ее раздавило?

Хунцингер стоял перед директором, опустив голову, словно побитый пес. При этом было очевидно, что не он виноват в случившемся.

– Мы старались остановить каретку, – доложил он. – Но девочка уже застряла. Тогда я перерезал приводной ремень.

– То есть станок неисправен?

Хунцингер кивнул, сознавая вину. Ему лучше других было известно, что на фабрике задержка с поставками. Теперь встала еще одна машина…

Пауль выскочил в приемную:

– Зовите врача.

– Сию минуту, господин Мельцер… Вызвать врача, господин директор? – раздражаясь и заикаясь, спросил Хунцингер.

– Звоните медицинскому советнику Грайнеру! – скомандовал Пауль. – Шевелитесь. Чего ждете?

Секретарь беспомощно смотрела на всемогущего директора, вышедшего из бюро.

– Да делайте уже, что говорит мой сын! – проворчал Иоганн Мельцер.

– Конечно… Сейчас…

Пауль с отцом накинули пальто и побежали вслед за Хунцингером в прядильную. Первое, на что обратил внимание Пауль в прядильном зале, был адский шум от работающих машин, которые, несмотря на аварию, не остановили. Следующим впечатлением был полумрак, царивший в помещении: вероятно, из экономии не включали свет и довольствовались тусклым зимним солнцем. Но косые лучи едва освещали зал, к тому же окна шедовой кровли выходили на север.

– Где?

– Там, господин директор.

– Скажите людям, чтобы работали, а не таращились сюда.

– Будет сделано, господин директор.

Пауль и сам был взволнован, но успел заметить, что отец побелел как полотно. Интересно, он думал об испорченном станке или о покалеченной работнице? Вероятно, о том, и о другом.

Двое работников – прядильщик и главный съемщик – беспомощно стояли возле неподвижного станка, каретка застыла на полпути. Пострадавшая лежала на полу между кареткой и машиной. Вокруг тела, принявшего неестественную позу, была видна кровь, рядом с девушкой сидела другая молодая работница и пыталась носовым платком остановить кровотечение.

– О, господи, – вырвалось у Иоганна Мельцера при виде крови.

Ему пришлось опереться на машину, дышал он с трудом. Пауль, напротив, присел возле девушки, нашел пульс. Пульс был слабым, еле прощупывался. Из глубокой раны на правом предплечье сочилась кровь, платок сидевшей рядом девушки весь был ею пропитан.

– Дайте вашу косынку. Живо. Нужно перевязать, иначе она истечет кровью.

Работница вытерла руки о фартук и аккуратно сняла с головы платок.

– Не беспокойтесь, вам его заменят. Держите ее руку. Вот так хорошо. Мне нужна щепочка или что-то такое…

Пауль залез в карман пиджака и нащупал там карандаш, вставил его в петлю и туго закрутил.

– Она только хотела быстренько присучить нить, – заикаясь, пробормотала работница. – Вот и застряла и больше уже не выбралась. Придавило ее, и руки, и плечи. Я услышала, как она закричала. Хоть и шумно, а я все равно услышала. А ее лицо я в жизни его не забуду. Глаза вылезли, рот широко открыт… Дева Мария, помилуй, помоги нам, грешным, в смертный час.

– И сколько ей лет?

Пауль осторожно сдвинул головной платок со лба лежащей без сознания девушки. Его охватила ярость. Перед ним лежал, по сути, ребенок одиннадцати-двенадцати лет. Почему родители отправили ее не в школу, а на фабрику? И почему на фабрике отца нанимают детей? На публику у них и социальные учреждения, и детские сады, и квартиры, даже баня и библиотека…

– Да где же врач? – закричал отец.

– Хунцингер, бегите к привратнику и звоните врачу!

– Будет сделано, господин директор.

– Нет! – рявкнул Пауль, и Хунцингер раздраженно остановился.

– Помогите мне, – сказал Пауль работнице. – Крепко берите ее за руки. У нее есть пальто? Принесите.

Ему пришлось перебороть себя, чтобы поднять девочку из лужи крови. Сегодня пригодился его опыт фехтования в студенческом объединении, где приходилось перевязывать раны. Некоторые при виде крови падали в обморок. Пауль был не из таких.

Костюм, вероятно, уже не спасти, да и какая разница. Под ошеломленными и любопытными взглядами Пауль понес девочку на руках на улицу. Там их ждала та самая молодая работница, пожалуй, она единственная была в состоянии мыслить трезво.

– Вот ее пальто, господин Мельцер.

– Накройте ее. Хорошо. Поедемте со мной, я отвезу девушку в больницу.

– Мне ехать с вами? – робко спросила она. – Но мне нельзя. Как же моя дневная норма?

– Мы это уладим.

На поиск ключа понадобилось какое-то время: Иоганн Мельцер был столь растерян, что не смог сразу вспомнить, куда положил ключ.

– Что ты хочешь, Пауль? Везти ее в больницу?

– Да.

Отец закивал. Пауль видел, что у того тряслись руки. Все-таки как же беспомощен был отец перед лицом несчастья! И как они поменялись ролями! Теперь Пауль был тем, кто распоряжался, а отец – тем, кто выполнял распоряжения.

Работницу и пострадавшую Пауль разместил на заднем сиденье. Между тем подоспела ее мать, она тоже работала в прядильном цеху. Это была изможденная женщина с заостренным подбородком и ввалившимися щеками, она беспрестанно стенала, воздевая руки к небу:

– Глупая. Я ее предупреждала, но она же не слушала. Я вам клянусь, господин директор. Я ее предупреждала, она сама виновата…

– Идите работать! – грубо оборвал ее Иоганн Мельцер. Затем постучал в окно лимузина, Пауль уже сидел за рулем. Он с трудом опустил замерзшее стекло.

– Ну что еще? Нет времени.

– Спасибо тебе, Пауль.

Слова потонули в белом облаке пара, но Пауль их расслышал и был горд.

– Она справится, отец. Я дам знать, как только что-то прояснится.

И медленно поехал к воротам. В зеркало заднего вида был виден двор фабрики, отец стоял в своем темном пальто, без шляпы. Он так и стоял неподвижно, провожая их взглядом.