Текст книги "Девушка с характером (СИ)"
Автор книги: Анне Якобс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
24
– Я бы выбрала этот, фрейлейн.
Мари решительно указала на один из трех рулонов тканей, разложенных на раскроечном столе. Дорогой шелковый атлас небесно-голубого цвета. Кроме него предлагались еще матово-розовый сатин и светло-зеленый атлас.
– Почему именно этот? – удивилась Элизабет.
– Потому что голубой подходит к оттенку вашей кожи и особенно к глазам. Видите?
Мари подняла рулон, ловко отмотала несколько метров ткани и перекинула через плечо Элизабет.
– Матовым наружу, блестящими сделаем манжеты и декольте. Простой крой, узкие рукава, для них нам потребуется шифон того же оттенка. Рюши только на подол юбки, шлейф можно пышный. Цветок для декольте я сошью сама.
Элизабет разглядывала себя в зеркале и понимала, что новая камеристка права. Как умело она задрапировала ткань на ее плечах, как чудесно обозначила декольте и присборила атлас на талии. У этой Мари талант. Стоило дать ей в руки несколько модных журналов, как она уже пришла с готовыми вариантами, все элегантные, в духе времени и, самое главное, смотрятся на полной фигуре.
– Сюда подойдет колье. Жемчуг или тонкая золотая цепочка с голубыми камнями.
У Элизабет была цепочка с аквамаринами, подарок отца на Рождество три года назад. Да, идея ей нравилась.
– Волосы я бы небрежно собрала на затылке. Можно заплести, но не туго. Несколько локонов пусть спадают на лоб. Если хотите, я могу вам сшить и украшение на волосы. Ленту с жемчугом или перьями.
Такого рода безделушки она умела изготавливать мастерски, однажды ей пришлось целый год шить цветы. В эти дни обе швейные машины с ножным управлением работали вовсю, поскольку платья шили также для Китти и Алисии. Для этой цели пригласили закройщицу Циммерман, она знала толк в своем деле и работала на совесть. Но идеи Мари, ее вкус и умение обращаться с тканью были бесподобны. Элизабет сначала лишь терпела Мари, для кухарки та, по ее мнению, слишком уж задирала нос. Потом этот скандал с Китти. Но теперь у Элизабет сложилось другое мнение. Девушка была настоящим сокровищем, которое чуть не заперли в кухне навсегда.
– Так и сделаем, Мари. Сделай для госпожи Циммерман рисунок, она раскроит.
– Хорошо, барышня. Позвольте, я набросаю еще цветы и аксессуары в качестве украшения на волосы. Чтобы вы посмотрели, как я это себе представляю.
– Хорошая идея, Мари.
Элизабет покровительственно кивнула и послушно дала камеристке снять с себя ткань. Мари и впрямь хорошо рисовала. Китти могла сколько угодно еще учиться, но до камеристки ей далеко. В рисунках Мари было что-то особенное. Элизабет не смогла бы точнее описать это «что-то», но оно было и приковывало к себе внимание. Удивительно для девочки, которая, как однажды проговорилась мама, выросла в сиротском приюте.
Она встала, последний раз оглядела себя в зеркале, увидев, как обычно, бледное с двойным подбородком лицо. А волосы благодаря Йордан сегодня были уложены хорошо – в последние недели она из всех сил старалась одержать верх в отчаянной и бесперспективной конкурентной борьбе с Мари.
Элизабет вышла из закроечной, перед обедом она планировала написать своей больной подруге. Они с Серафиной вместе учились в пансионате, но прежде всего она думала об ее отце, полковнике фон Зантхайме, он был начальником лейтенанта. Фон Хагеман вернулся в расположение своей части, и Элизабет пыталась предотвратить появление лейтенанта на балу в доме Мельцеров.
– Простите, фрейлейн…
– Что такое, Роберт?
Он быстро посмотрел в сторону закроечной – за дверью стучали и трещали швейные машины.
– Не здесь, фрейлейн. Это… конфиденциально.
– У меня мало времени…
– Речь идет о письме, госпожа. Письме лейтенанту фон Хагеману…
Элизабет испуганно взглянула на Роберта, но признаков паники не уловила, он абсолютно владел собой. Однако на душе стало неспокойно.
– Быстро идите сюда.
Элизабет огляделась, в коридоре никого не было, тогда она толкнула дверь в свою комнату, и они вошли. Вообще Роберту нечего было делать в будуаре девушки, но нужда заставила.
– Что случилось?
– Августа видела, как я менял письма.
Это была плохая новость. Хотя до сих пор горничная молчала. Почему Роберт только сейчас пришел к ней?
– Августе неизвестно, кто написал подметное письмо. Она подозревает меня. И возможно, она намекнет об этом вашей сестре или даже вашей матери.
– С какой стати ей так делать? Мне казалось, вы с Августой хотите пожениться.
Роберт отрицал. Августа хотела склонить его к женитьбе, но он не поддался на шантаж.
Элизабет поняла.
– Она грозится все рассказать, если вы не поведете ее к алтарю? Так?
– Именно так, госпожа, – ответил Роберт. – Не беспокойтесь. Даже если она и болтает какие-то глупости, ей никто не поверит.
Элизабет помолчала, у нее на этот счет было другое мнение. Она задумчиво стала ходить по комнате, рассеянно подвинула вазу, пощупала складки штор. Нужно унять эту мелкую шантажистку, и не откладывая.
– Спасибо, Роберт. Можете идти. Остальное я возьму на себя.
Он поклонился, но было видно, что его беспокоит еще что-то.
– Поймите меня правильно, фрейлейн. Я ценю мою работу на вилле. Госпожа всегда была добра ко мне, и, кажется, имеет на меня виды. Мне было бы ужасно жаль, если та небольшая услуга, которую я вам оказал…
– Все хорошо, Роберт. Никто ничего не узнает.
Он хотел было что-то добавить, но нетерпеливый тон Элизабет заставил его промолчать. Умно ли он поступает, доверяясь ей? Еще пять минут назад этот шаг казался ему единственно возможным для сохранения собственной репутации. Сейчас он совсем не был в этом уверен.
Роберт приоткрыл дверь и застыл.
Мария Йордан шла по коридору со стопкой выглаженного белья, с другой стороны показалась швея, которая шла наверх в уборную для прислуги. Роберт терпеливо подождал, пока обе женщины уйдут, и только потом направился к служебной лестнице.
Элизабет тут же забыла о его присутствии, ее занимали другие вещи. Из верхнего ящика комода она достала обитый зеленой кожей ящик и поставила его на туалетный столик перед трюмо. На зеленом фоне красовалось золотистое тиснение в виде цветов, переплетающихся змей, птичек и бабочек. Этот ларец Элизабет несколько лет назад выпросила у матери и теперь хранила в нем самое дорогое.
Кольца, броши, несколько жемчужных бус, две нитки настолько длинные, что вокруг шеи их приходилось обматывать три-четыре раза. Элизабет предвкушала, как она покажет свои сокровища будущему мужу. Может, она и не красавица, не одна из тех, что обольщают тонкой талией и невинными глазами. Но она станет своему супругу верной спутницей и деятельной помощницей. К тому же она не бессребреница. У Клауса фон Хагемана не будет причины жаловаться. А вот и тот самый светло-голубой аквамарин. Подвеска имела вид трехлистника, в самом центре бриллиант, аквамарины на листиках тоже усыпаны бриллиантами. Украшение висело на длинной золотой цепочке, которая также несколько раз обвивалась вокруг шеи. Элизабет приложила украшение к груди, наклонилась вперед и оглядела себя в зеркало. Понравилась бы она лейтенанту в голубом платье? Понятно, против младшей сестры у нее не было ни малейшего шанса. Для Китти шили белое атласное платье со шлейфом из розового шифона и с цветками роз, в нем она должна выглядеть как сказочная фея. Китти не нужны украшения. Нежная кожа, изящная шея, маленькая грудь – все в ней было безупречно. Драгоценности лишь утяжелили бы ее еще невинное, но пьянящее очарование.
Элизабет со вздохом отошла от зеркала и взвесила в руке аквамарины. Затем нажала кнопку вызова прислуги.
В комнату влетела Йордан.
– Пусть Августа принесет мне чаю.
Лицо камеристки отразило бесконечное разочарование. В последнее время ей действительно приходилось нелегко: ее допускали лишь до Алисии. Да и та время от времени звала к себе Мари.
– Чай и я вам могу принести, фрейлейн Элизабет.
– Я хочу, чтобы это сделала Августа!
Йордан восприняла это как очередное унижение и с горькой миной удалилась. Элизабет была рассержена на Йордан. Назойливая горничная чуть не испортила всю игру.
Августу пришлось ждать. Видимо, на кухне занимались обедом. Замену Мари пока не нашли, поэтому то Эльзе, то Августе приходилось там помогать.
– Чай, барышня.
Наконец-то. Элизабет наблюдала, как ловко Августа одной рукой удерживает в равновесии поднос с чайником и чашкой, а второй открывает дверь. Живот уже довольно заметно выпирал, хотя в основном его прикрывал фартук. Интересно, какой у нее срок? Ждать ли ребенка уже весной?
– Поставь там на стол. Нет, наливать не надо, пусть покрепче заварится.
– Как скажете, барышня.
Она присела в книксене и простодушно улыбнулась. Ох, и хитра маленькая шантажистка. Глупа и сметлива одновременно, однако мужчину этим не завлечешь. Вся штука в том, чтобы заставить его действовать по доброй воле.
– Подойти, я хочу с тобой поговорить.
Августа уже хотела выйти, возможно, она даже догадывалась о чем-то и поэтому сделала вид, что ужасно торопится. Опустив руки, она стояла перед госпожой, которая сидела на банкетке у туалетного столика. Элизабет снова взяла в руки аквамариновую подвеску, золотая цепочка свесилась на подол.
– Нравится, Августа?
Вопрос застал девушку врасплох. Она уставилась на сверкающие бриллианты и голубые камни и сделала непроизвольное глотательное движение, потом глуповато кивнула.
– Красиво, барышня.
– Я тоже так считаю. – Элизабет подняла цепочку повыше. – Одно из моих любимых, подарок отца. – Августа не знала, что ответить, она просто улыбалась и ждала, когда ее отпустят. – Тем больнее было обнаружить пропажу этой прекрасной вещицы. Сегодня, к счастью, она нашлась. – Августа уставилась на Элизабет, в широко раскрытых глазах было видно, как мечутся ее мысли. Элизабет захлопнула ловушку. – Под твоим матрацем, Августа. Что скажешь?
Августа раскрыла рот, пробормотала что-то несуразное, заголосила, стала уверять, клясться святой Девой Марией, всеми святыми, что не могла она такого сделать, чтоб ей провалиться на месте. Что не виновата, что кто-то специально навел на нее подозрения…
– Я тоже была удивлена, моя дорогая, – сказала Элизабет. – Но у меня есть свидетель, который при сем присутствовал.
– Св… свидетель?
– Роберт.
Тут Августа так побледнела, что Элизабет испугалась, что та опять упадет в обморок.
– Сядь на стул, – приказала она. – И обсудим эту злополучную историю спокойно.
– Роберт, – прошептала Августа, – говорит, что нашел украшение под моим матрацем?
– Мы вместе нашли, – бесстыдно лгала Элизабет. – Я решилась осмотреть комнаты прислуги. Мне это далось нелегко, но после пропажи ничего не оставалось.
– Роберт…
Вот теперь она разрыдалась. Кажется, ее задело, что любимый оказался причастным. Другого свидетеля, кроме Роберта, Элизабет привлечь, к сожалению, не могла. Для этого пришлось бы быстро вводить человека в курс дела, чтобы он не сболтнул лишнего.
– Прекрати реветь, Августа. Дело плохо, даже очень. Если дойдет до заявления в полицию, тебя арестуют.
– Я… не крала, – всхлипывала Августа. – Клянусь всеми…
– Хорошо-хорошо, – остановила ее Элизабет. – Послушай. С учетом произошедшего, а также с учетом того факта, что до сих пор к тебе претензий не было, я готова сменить гнев на милость. Но при условии, что ты продемонстрируешь свою лояльность.
Августа все еще не понимала до конца. Но последняя фраза подсказала ей, откуда дует ветер.
– Под лояльностью я подразумеваю то, что ты не будешь выдвигать напрасных обвинений в отношении других служащих. Прежде всего в отношении Роберта.
Каким удовольствием было наблюдать за лицом Августы в этот момент. Она не была столь глупа, какой казалась внешне. До нее дошло.
– В конце концов, вы ведь собирались пожениться, – ввернула Элизабет. – Важно, чтобы у твоего ребенка был отец.
Августа уронила голову. На какое-то мгновение Элизабет опять испугалась, что та упадет в обморок. Однако обошлось. Августа собралась с силами и встала.
– Я поняла мою госпожу, – сказала она тихо.
– Чудесно, – приветливо произнесла Элизабет и убрала подвеску в ларец. – Тогда мы заодно, не так ли? – Августа кивнула. – Налей мне чаю и иди.
25
Она была само очарование! Гомон голосов, тихая настройка инструментов, аромат парфюма и помады – вибрация, трепет ожидания. Китти остановилась перед входом в танцевальный зал, вбирая в себя красоту разноцветных платьев, розовых и белоснежных декольте, искусно заплетенных и завитых волос. Девушки, словно нежные цветы, были одеты в светлое, мужчины, наоборот, приехали в благородном черном, почти все во фраках.
– Я не опоздал, милая леди? Всего один танец с вами, и мое счастье станет окончательным.
Бройер-младший, крепкий добряк, всегда покладистый Альфонс. Господи, какой же он скучный. Однако сегодня Китти пребывала в приподнятом настроении, поэтому она достала из серебристой сумочки – самого прелестного аксессуара, который придумала и сшила Мари, – свою бальную книжку и, нахмурившись, посмотрела на ангажементы.
– В конце вечера не занята кадриль.
В этот момент в зал буквально влетели двое молодых людей и, пытаясь отодвинуть Альфонса, поспешили засвидетельствовать Китти свое почтение. Но тот стоял как скала и пока не заполучил танец, его было не сдвинуть с места.
– Тогда, пожалуйста, я хотел бы пригласить вас на кадриль. – Он нащупал в кармане фрака собственную бальную книжку и карандаш. – Хотя сразу должен заметить, что танцор из меня так себе. Особенно путаюсь в кадрилях, где важна точность.
Китти это рассмешило. Как странно, что он извиняется заранее. Другие кавалеры хвастались умением танцевать, расхваливали себя в качестве наездников, расписывали свои литературные и даже художественные вкусы. Этот же вечно скромничал.
– Ничего страшного, – бодро проговорила Китти. – Мы сами придумаем себе фигуры, и все будут брать с нас пример.
– Вы так благосклонны, милая фрейлейн Катарина.
Он называл ее «фрейлейн Катарина», что вообще-то звучало так, словно они близкие друзья. В противоположном конце зала среди гостей показалась мама. Она одарила Альфонса ободряющей улыбкой. Китти это злило: мать в который раз строила планы относительно ее замужества. Папа прав: она сама должна решать свою судьбу.
В этот момент раздался голос Пауля, он пожелал быть распорядителем сегодняшнего бала. Все устремились в танцевальный зал послушать приветствие, разговоры и смех утихли, музыканты приостановили настройку инструментов. Китти вышла в холл, она знала, какие слова произнесет брат.
Около десяти часов был запланирован большой перерыв, чтобы танцующие подкрепились в буфете. Для дам, которые не танцевали, – пожилых или непривлекательных, в библиотеке стояли диваны. Мужчины, не принимавшие участия в танцах, собирались в мужской компании в курительной комнате. Компания страдающих подагрой и обладателей козлиных бород.
Китти расправила шлейф, нежно-розовые рюши и цветы для него Мари закончила шить в ночь перед балом. Платье было просто сказка, и Китти уговорила Мари примерить его, у них были одинаковые фигуры. Мари выглядела в нем словно роза. Жаль, что ей нельзя было танцевать на балу. С другой стороны, пусть лучше так: кто знает, а вдруг ему приглянулась бы Мари? Она желала своей любимой Мари всех возможных благ и счастья на этой земле, но только не этого мужчину.
Он, разумеется, опоздает. Жерар Дюшан приезжал на домашние балы лишь ненадолго и никогда не появлялся к началу. Но он приедет, Китти не сомневалась. А пока придется довольствоваться предсказуемыми томными юнцами. Она усмехнулась про себя. Это Пауль придумал им такое обозначение. Сегодня за завтраком они с братом, который ради бала приехал из Мюнхена, так здорово прошлись по всем этим ухажерам!
Один из лакеев, нанятых на вечер, подошел к Китти с серебряным подносом, на котором красовались птифуры, и она не смогла отказаться от лакомства Брунненмайер. Та, как и в прошлые годы, все угощения для бала приготовила сама.
Мини-пирожные из бисквита, сливочного крема, цукатов и шоколадной глазури. А чтобы господа не замарали в шоколаде белые перчатки, повариха оборачивала птифуры в бумажные манжеты.
– Опять лакомишься, сестренка?
Китти с удовольствием жевала, когда подошла Элизабет. В отличие от старшей сестры ей было необязательно целыми днями сидеть на несладком чае, но свое замечание она оставила при себе. И потом, несладкий чай все-таки дал результат.
– Ты сегодня очень хорошенькая, – заметила Китти. – А твое голубое платье просто мечта. Мари – настоящее сокровище, не так ли?
– Способная, да.
К Китти со всех концов зала подбегали молодые люди и осыпали ее безыскусными комплиментами. Нет, она обещала все танцы, ее бальная книжка заполнена. Да, быть может, по крайней мере в перерыве она найдет немного времени для легкой беседы. Элизабет тоже приветствовала гостей, при этом все время поглядывала в сторону лестницы. Сейчас родители откроют бал, но тот, кого она ждала, до сих пор не появился. Маловероятно, что он вообще придет. Китти чувствовала легкие угрызения совести, хотя и не считала себя виновной в нерешительности лейтенанта фон Хагемана. По настоятельной просьбе мамы она в нескольких словах написала, что тронута его предложением, но не чувствует себя готовой для брака. Фон Хагеман симпатичный молодой человек, дарящий вдохновение, пылкий, красноречивый, с хорошим чувством юмора. Но против Дюшана он не более чем тень.
– Наверняка у него служба, и он приедет только после девяти, – предположила Китти, когда холл вновь опустел.
Она хотела утешить сестру, но Элизабет не нуждалась в утешениях Китти.
– О ком ты говоришь? – резко спросила она. – Наверное, о месье Дюшане, который, без сомнения, ради тебя приедет из Лиона.
– Из Лиона?
Элизабет просияла, всегда приятно первой сообщить младшей сестре плохие новости. Хотя она думала, что та уже знала все от мамы или прислуги.
– Конечно. Он уехал позавчера. Ты не знала?
Китти почувствовала, как откуда-то снизу потянулась, заволакивая ее всю, щемящая темень, серая мгла. Китти попробовала ей противостоять.
– Нет, я не знала, – насколько могла, равнодушно произнесла она. – Да я и не жду его, Лиза.
– Ну конечно! – с издевкой в голосе проговорила сестра.
Китти обрадовалась первым аккордам и своему первому танцу. Конечно, это был мамин любимый вальс, но танцевать его родители будут в неторопливом темпе – не так, как танцуют «Венский вальс». Мама – из-за увечья правой лодыжки, а отец вообще был худшим танцором на свете.
– Сударыня? Я уже боялся не найти вас.
Расталкивая толпу, к Китти протиснулся ее первый партнер на вальс, это был Герман Кохендорф, наследник богатого торгового дома и уже член магистрата. Распутник и завидный холостяк, давно разменявший четвертый десяток.
– О, меня довольно просто найти, господин Кохендорф. В конце концов, я здесь у себя дома.
Партнер предложил ей руку и повел в зал, где родители уже исполняли свой обязательный номер. Залом служили столовая и красный салон, между которыми убрали разделявшие их распашные двери. Мебель и ковры вынесли, осталось лишь несколько стульев для зрителей. Китти обратила внимание на мать Альфонса Бройера, на ней было лиловое платье с глубоким декольте, совершенно непозволительным в ее возрасте. На коже сплошь морщины, тут никакое бриллиантовое колье не спасет. Госпожа Бройер-старшая сидела на стуле и в лорнет с любопытством наблюдала за происходящим. Другие дамы среднего и более старшего возраста также извлекли из своих расшитых футляров очки и придирчиво разглядывали туалеты молоденьких девушек. Большинство из них были знакомы Китти по маминым благотворительным вечерам. Потом ей придется поздороваться с каждой из этих любопытных сорок, а пока они вытягивали шеи в сторону «очаровательной принцессы бала».
Мало-помалу середина зала заполнялась танцующими парами. Китти видела, с каким облегчением вздохнул отец. Он ненавидел «скакать» перед всеми, сегодня он казался еще более неловким, дважды наступил маме на шлейф. У него забот полон рот. Пауль рассказывал, что на фабрике то и дело выходят из строя станки, что производство сильно замедлилось. Вероятно, поэтому папа уже несколько недель ходил с отсутствующим видом. Он даже не злился, когда узнал, что Мари теперь камеристка. Только покачал головой и тут же забыл.
– Начнем, сударыня?
– Сейчас или никогда, господин Кохендорф!
Китти в сопровождении партнера непринужденно, в такт музыке, проскользнула между танцующими. Музыка всегда глубоко волновала ее, звуки скрипки могли довести ее до слез, сама она играла на пианофорте, хоть и далеко не так хорошо, как хотелось бы. В ее воображении музыка всегда звучала и сильнее, и красивее, чем в ее исполнении.
– Такое удовольствие с вами танцевать, сударыня! – сказал Кохендорф в перерыве. – Принести вам чего-нибудь освежающего? Мороженого? Апельсиновых цукатов? Шампанского?
– О, благодарю. Прошу вас, никакого алкоголя. Там есть лимонад.
Кохендорф заприметил Роберта и стал настойчиво протискиваться между танцующими и зрителями за лимонадом для своей дамы. Китти была рада от него избавиться. Кавалер не был ни юн, ни хорош собой, за свое слишком узкое лицо, рыжеватые курчавые бакенбарды и глубоко посаженные глаза друзья Пауля окрестили его «голодающим Германом», а Элизабет как-то сказала, что не дай бог встретиться с таким ночью возле кладбища. Однако Герман был исключительно умный и успешный бизнесмен и, к удивлению Китти, довольно хорошо разбирался в искусстве.
– Ну, маленькая принцесса? И как тебе танцульки?
Китти повернулась к брату и скорчила гримасу:
– Лучше не бывает. Во всяком случае, пока. А кто твоя избранница на вальс?
– Никто, – ухмыляясь, ответил Пауль. – Я распорядитель бала, и только.
– И поэтому ты можешь танцевать, – настаивала Китти. – Разве твоя стройная спина не ощущает на себе страстных девичьих взглядов? Как можно быть таким жестоким, дружочек?
Старший брат действительно притягивал к себе взгляды. Его белокурые волосы сегодня были замечательно уложены, черный вечерний костюм сидел как влитой, а дерзкая улыбка лишь добавляла шарма.
– Вчера я уговорила Мари померить мое платье, – как бы между прочим обронила Китти. – И ты знаешь, оно сидит, будто сшито на ее фигуру. И смотрится это…
– А вот и лимонад, сестренка, – торопливо перебил ее Пауль. – Желаю хорошего партнера на следующий вальс.
Китти натужно улыбнулась. Танец, парение под музыку, гармоничное движение двух тел – настоящий рай на земле. Но лишь когда ты в руках одного-единственного, несравненного.
– Могу я пригласить вас на следующий танец, сударыня?
– С удовольствием.
С Германом Кохендорфом до рая было ох как далеко. От него пахло порошком против моли и жирной помадой для волос, как и от многих других мужчин здесь. Китти следовала за его вращениями и поворотами и попутно разглядывала танцующих. По обыкновению, молодые люди смотрели, улыбались, кивали, приветствуя. Сожаление по поводу невозможности танцевать с ней, казалось, написано у них на лицах. Не укрылись от нее также восхищенные и ядовитые взгляды дам, блики стекол очков и лорнетов внимательных матерей, бабушек и теток. До Катарины, несмотря на музыку, то и дело долетали разные замечания:
– Нет, ну надо же какая принцесса!
– Слишком уж худа!
– Очаровательная. Просто обворожительная. И до того естественна!
– Должно быть, она больна.
– Талия как у куколки.
– И как она сможет родить?
Конечно, ей бы следовало посмеяться, но она загрустила. Откуда в них такая злоба? На маминых благотворительных вечерах они сидели в красном салоне, благостно улыбались, ели и пили за счет дома, вязали для африканских детей свои дурацкие шапки. И почему Пауль танцует с дочкой советника правительства, с этой уродиной в зеленом? Господи, какая она неуклюжая и как громко смеется, откидывая голову. Элизабет висела на руках Альфонса Бройера, танцевать польку он был не мастак. Оба старались как-то выправить танец, картина была забавная и одновременно жалкая…
– Я получил большое удовольствие, сударыня. Мне бесконечно жаль передать вас другому.
И почему время течет так медленно? Скорее бы уже перерыв. Если он сегодня появится, то во время антракта. Ах, он точно придет. Разве во время последней встречи он не дал понять на прощание, что должен еще много чего сказать? И как после этого можно было уехать в Лион?
Она танцевала как во сне, подлаживалась под партнера. На реплики отвечала машинально, смеялась, не зная точно над чем. Он придет. Он обязательно придет. Потому что если нет, она умрет.
– Дамы и господа, мы хотим дать нашим музыкантам отдохнуть и объявляем перерыв. Вас ждет буфет в комнате напротив, кроме вина и апельсинового крюшона можете попробовать аугсбургского пива…
Наконец-то. Катарина отстранилась от партнера, им был молодой адвокат Грюнлинг, улыбнулась ему и поспешила наверх, в одну из туалетных комнат, пока там было не занято. Здесь дамы могли освежиться, причесаться, почистить платье, переколоть ленты в волосах, припудриться и поправить макияж, все необходимое для этого было приготовлено. И потом, если у маленького окна встать на цыпочки, подъездная дорожка в парке видна как на ладони.
Вот оно! И Китти вытянулась как могла. К вилле приближался автомобиль, лимузин с высоко посаженными фарами. Сердце девушки бешено заколотилось. Это мог быть только опоздавший, забирать гостей было еще рано.
В дамскую комнату вошли три молодые девушки, подруги Элизабет, Китти пришлось с ними здороваться. Они защебетали о вечере, чудесном бал, музыке, туалетах. И о том, уж не влюблен ли Пауль, он кажется таким рассеянным.
Китти развеселило это предположение. Но теперь к ним присоединились две пожилые дамы, и беседа приняла другой характер. Что раньше знали толк в польке, да и кадриль исполняли с большей грацией. А сегодня все танцы превратились в вальс. И кстати, вальсов из «Мартина-рудокопа»[10]10
Оперетта австрийского композитора Карла Целлера.
[Закрыть] не исполняли совсем, а «Розы с юга»[11]11
Вальс из оперетты «Кружевной платок королевы» Иоганна Штрауса-сына.
[Закрыть] – уже дважды и «Эспанью»[12]12
Вальс французского композитора Эмиля Вальдтейфеля.
[Закрыть] по меньшей мере раза четыре.
Если он вышел из машины, то сначала снимет внизу пальто и шляпу, потом пойдет наверх и поздоровается с мамой. Затем пройдет в залы и будет приветствовать знакомых, целовать ручки молодым и немолодым дамам и только потом пойдет искать ее. В конце концов, она ждала его весь вечер. Китти заговорила с одной из подруг Элизабет и пошла вместе с ней до комнаты сестры, где собрались другие девушки, и какое-то время слушала их болтовню и смех. Туалетная комната теперь была полна народу, а перед дверью собралась очередь.
Достаточно ли она держала его в напряжении? Вообще-то следовало выдержать паузу, но было бы нелепо ждать еще дольше, ведь бал вскоре продолжится, и возможности поговорить не представится. Сейчас разумнее было сойти вниз и удивиться его появлению.
«Как, вы здесь? Мне сказали, что вы уехали во Францию»… «Так и есть, сударыня. Но я не хотел пропустить бал»… Так бы он сказал? Возможно, что нет. Балу он, скорее, предпочел бы деловую встречу, подписание договора, ярмарку или что-то подобное. Жерар Дюшан не был льстецом, как другие, кто искал ее благосклонности. Ему это было не нужно.
Катарина медленно спустилась на второй этаж, приветливо кивнула идущим навстречу дамам, надеясь не встретить маму. Иначе пришлось бы здороваться с целой толпой важных персон. Но Алисии, как, собственно, и Дюшанов, не оказалось ни на лестнице, ни в холле. Китти остановилась на нижней ступеньке, внимательно разглядывая гостей. Танцевальный зал опустел, многие переместились в буфет, кто-то пошел в библиотеку, другие – в курительную комнату, самые отважные спустились в холл. Попросили пальто и шляпы и вышли в освещенный двор. Было холодно, лужайку в парке будто посыпали сахарной пудрой, галька на дорожке сверкала в свете уличных фонарей.
«Он мог быть в курительной или в библиотеке, – размышляла Китти. – Только не в буфете». Раньше или позже он выйдет в холл, нужно просто подождать. Если бы на минутку ее оставили в покое и не докучали бы назойливые кавалеры…
– Добрый вечер!
Она замерла от неожиданности, потому что перед ней стоял лейтенант фон Хагеман. Голос звучал незнакомо, с хрипотцой.
– Господин фон Хагеман. Как чудесно, что вы приняли наше приглашение.
Что с ним такое? Он так мрачно смотрит, обиделся на то, что она дала ему от ворот поворот? Бог мой, да он не один такой.
– Я долго колебался, сударыня, – произнес он вполголоса. – Но в конце концов решил, что ваше письмо заслуживает ответа.
– Мое письмо? Ах, да…
Она пыталась не упускать из виду происходящее в холле. Как неудобно, что этот человек именно сейчас решил с ней заговорить. Занялся бы, что ли, Элизабет.
– Ваше письмо ясно показало мне, как я в вас ошибался. Вы столь же прекрасны, сколь и холодны, Катарина. Холодны и бессердечны. Желаю вам ощутить на себе, каково это – быть отвергнутой так беспощадно.
Оглушенная этим заявлением, она не нашлась что ответить. Да он, кажется, и не ждал ответа, лишь иронично кивнул и пошел прочь. Что он говорит? Холодная и бессердечная? Беспощадно отвергнутый? В письме она старалась быть любезной…
Китти почувствовала, как подкралась тоска. Почему он обидел ее? Они ничего дурного ему не сделала. И почему не появлялся Дюшан? Ведь он приехал…
«Нет – пронеслось в ее голове. Это фон Хагеман приехал на своем автомобиле. Лейтенант фон Хагеман, а не Жерар Дюшан с опозданием прибыл на бал. Дюшан не появится. Он в Лионе».
Элизабет пробежала мимо нее, окликнула кого-то по имени. Китти все еще стояла на месте как вкопанная, отвечала на приветствие какого-то молодого человека, не зная, что говорит. Было неважно, она всем говорила одно и то же.
В холле фон Хагеман стоял перед Элизабет, было видно, как та сияла, говоря с ним. Лицо лейтенанта была таким серьезным и неподвижным, словно он проглотил свой штык. Затем он склонил голову, и улыбка исчезла с лица Элизабет. Офицер не собирался задерживаться возле нее.
– Никогда тебе не прощу, злобная ведьма! – прошипела Элизабет младшей сестре, когда та поднималась мимо нее по лестнице.
Китти вряд ли ее услышала. Она вся была во власти ужасного понимания, что ее желанный не появился. Вечер, которого она так ждала, теперь станет пыткой, и ничто не сможет доставить удовольствие, даже музыка. Остальные обменивались любящими взглядами, шутками, для нее же мир стал тоскливым и пустым. Только ради мамы она постарается держать лицо.
– Фрейлейн, – обратился к ней Альфонс. – Вам нужно что-нибудь съесть. Пойдемте со мной, прошу.
Какой странный парень. Он считает, ей нужно что-то съесть, потому что она так бледна. Но какая уж теперь разница. Она взяла его под руку и позволила увести себя в буфет. Господи, поскорее бы этот вечер закончился. Мари, где же ее любимая Мари? Китти ничего не желала так, как броситься на шею своей камеристке и дать волю слезам.
