Текст книги "Шоу на крови"

Автор книги: Анна Владимирская

Соавторы: Петр Владимирский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– А эту байку про ангела-хранителя слышали? У них в музее, видите ли, бродит призрак! И убивает осквернителей храма! – напомнила Лида.

У Олега нашлось что ответить и на это:

– Да ясно же, что они все это сами придумали! Чтобы было на кого спихнуть ответственность. Я такого ангела вам в два счета соорудить могу. Будет бродить и вздыхать.

– А не вы ли его и соорудили? – прищурилась Лученко.

– Нет, что вы! Да и зачем?

«На этот раз не врет», – подумала Вера, выпила последние капли эспрессо и поменяла тему разговора.

– Я тебе рассказывала, что Андрей уехал в Париж в командировку? Уже письмо прислал по электронной почте.

– Ты умеешь пользоваться имэйлом?! – изумилась подруга. Сообщение о том, что Вера сумела преодолеть свое техническое невежество, поразило ее больше, чем если бы та сию секунду предъявила ей убийцу. Лида не переставала удивляться своей подруге.

* * *

Метро выпустило Веру на вечерний бульвар. Осенний вечер расслаблял, настраивал душу на покой. Если пройти мимо этого низенького старого здания длиной в две-три успокоительные мысли, а потом за угол завернуть, а там во дворик – попадешь домой, на второй этаж. Вывести Пая, покормить, и лишь потом можно принять ванну. И будет тебе счастье… Она шла не спеша. Андрея нет, можно не торопиться. Мимо проехала иномарка, из нее густыми ритмичными волнами ударили низкие частоты какой-то попсы: бум, бум, бум. Машина давно исчезла вдали, но казалось, что деревья и дома вокруг все еще бумкают.

Вера думала о том, имеет ли этот чиновник из министерства, Чабанов, отношение к убийствам в музее или нет. Вполне возможно, раз так дергается. Зачем-то он на нее вышел? Зачем-то угрожал, значит, боится чего-то. Надо поскорее отдохнуть, переключиться на другое, домашнее. Тогда интуиция заработает.

Во дворе досиживала свои вечерние посиделки старушка соседка с третьего этажа. Вера поздоровалась. Подошла к скрипучей двери подъезда и почувствовала тревогу. Почему-то не захотелось входить. Что такое? Привыкшая доверять мимолетным ощущениям, Вера остановилась. Ну вот. Давно не было тринадцатого чувства. Даже не поймешь, оно ли это. Голова не болит, паники нет, но входить в подъезд как-то не хочется. Расслабленное послерабочее и послетранспортное состояние помогало Вере прислушаться, поймать летящие паутинки предзнания. Она знала, что некий орган внутри нее предощущает важные обстоятельства, заранее, независимо от нее и почти всегда очень точно.

Вера отошла от двери и приблизилась к лавочке.

– Теплый вечер, тетя Клава, – сказала она.

– Добрый, добрый, Вера Алексеевна, – не расслышала соседка.

– Как тут вообще дела? Ко мне приходил кто-нибудь?

– Ой, не знаю, но я думала, шо прыходыв хтось. Бо собака ваш гавкав.

– Когда?

– Та с годыну тому, мабуть.

– Это он, наверное, воробья на подоконнике увидел… А давайте я вас домой провожу. Темнеет уже, вместе веселее. Идемте?

Соседка согласилась. Медленно переставляя ноги и опираясь на палку, тетя Клава и Вера вошли в дом.

Вера очень быстро перебирала вариант за вариантом, отбрасывая ненужные. Сама собой явилась мысль о чиновнике Чабанове. Впрочем, можно не гадать, это явно осуществляются его угрозы. Больше некому и нечему. Кого прислал? Наверное, каких-то своих помощников, вроде водителя с охранником или теневых порученцев. Одного человека мало, одного докторша не испугается. А трех многовато. Значит, двое. Что будут делать? Брать на испуг, как всегда в таких случаях? Для этого и в квартиру потихоньку влезли. Человек приходит домой, а его там уже ждут, как в американском триллере. Страх сковывает, человек не знает, что с ним сейчас сделают, и слова не может произнести. А ему в это время говорят: смотри, тебя предупреждали, чтоб не лез туда-то, не делал того-то, сидел смирно и не рыпался. А теперь откроем на тебя настоящую охоту. Как-то так… Нет, почувствовала Вера, не так. В воздухе плавала агрессия. Чабанов ей угрожал. Значит, сейчас приступил к выполнению обещаний.

Возле своей квартиры Вера ощутила настоящую опасность, полноценную и сильную. Она сказала соседке:

– Одну секундочку… – Отперла дверь, распахнула ее, выскочил белой молнией Пай, кинулся подпрыгивать и лизаться. Лишь на долю секунды Вера облегченно отвлеклась, подумала: «Если только вы его обидели!!!», но тут же сосредоточилась и крикнула вглубь квартиры: – Привет, ребята! Покажитесь, хватит в прятки играть. – Пояснила соседке, улыбаясь: – Это мои знакомые, сюрприз мне устроили.

Нечего пожилого человека волновать, не зная, что и как. Зато свидетель уже есть, на всякий случай. Соседка кивнула, что ж тут, дескать, непонятного… А в проеме двери показались два растерянных лица. «Знакомые» переглянулись. Их сценарий был сорван, они не успели еще сориентироваться.

Пай залаял.

– Фу, малыш, – сказала Вера. – Спасибо, тетечка Клавочка, до свидания! Может, позже еще зайду на чаек.

– Заходь, Верунчик, заходь. – И грузная соседка зашаркала к себе наверх. Успела еще услышать, как Вера Алексеевна весело сказала: «Ну что, будем чай пить?» И дверь в ее квартиру захлопнулась.

Продолжая весело и громко говорить что-то про чай и хороших гостей, Вера одной рукой быстро включила свет в прихожей, второй схватила Пая за загривок, втолкнула в ванную и закрыла. Чтобы не мешал разбираться с визитерами. А потемневшим взглядом в это время скользила по лицам отступивших в комнату мужчин, в секунду все про них поняла. Как обычно в минуту опасности, чувства обострились. Кровь ударила в голову: а если бы они Пая… Про себя не думала, хотя чуяла недоброе. Ничего, вы у меня сейчас попляшете.

Тот, что поближе, – квадратный, как комод, бывший борец, недалекий, флегматичный, ленивый и прожорливый, лет двадцати пяти. С ним проблем не будет. Наивных и простодушных, молодых и инфантильных легче подчинить. Второй постарше, это хуже, у носа и глаз пессимистические складки, взгляд недоверчивый. С ним будет справиться сложнее. Но остается надежда на неожиданность и на то, что привык подчиняться старшим по званию, ведь он явно бывший службист или охранник.

Вовчик был действительно осторожен. Постоянно угрюмый, он всегда все откладывал на черный день, потому его и прозвали Черный. Именно его как старшего предупредили: смотри, держи ухо востро с этой Лученко, не попадайся на ее гипнотические штучки. Мать Вовчика, его единственная на всю жизнь женщина, запрещала держать в доме кошек и собак. Ему нравилось потихоньку подкармливать бродячих, с ними он как-то оттаивал. Поэтому Вериного спаниеля не тронул. Паю повезло… Черный заслонил собой Генку по прозвищу Шкаф, чтобы Лученко не «гипнотизнула» его, нащупал за спиной дубинку. Ожидал от хозяйки какого-то замогильного речитатива типа «веки тяжелеют». Дверь она закрыла, вот и ладненько, а старуха соседка нам по барабану…

Вера замолчала, сделала специальную паузу, посмотрела в глаза двум парням повелительным взглядом, адресуясь больше к квадратному. Вот зашевелились губы у старшего, двинулось плечо. Упредить. Должно получиться.

Когда ей нужно было навести образ пламени, Вера всегда вспоминала своего любимого фантаста Шекли, его рассказ «Запах мысли». Очень помогало сразу создать яркий действующий образ. Есть! Она тоже, как и герой рассказа, стала большим пожаром. Разгорелась торжествующе, затрещала занавесками. Дунул из-за спины сквозняк, Вера выбросила вперед длинный гудящий язык пламени. Чувствуя страх посетителей, обдала их нестерпимым жаром, опалила брови. Приторно запахло горелой щетиной.

Парни, заметавшись, столкнулись лбами, опрокинули журнальный столик, с деревянным стуком покатилась по паркету выпавшая из рук дубинка. Старший рухнул на колени от столкновения со своим мощным напарником. В глазах ужас и растерянность. Вера облегченно выдохнула: получилось. Есть окошечко для внушения, и есть немного времени. Погасила пламя и набрала в грудь побольше воздуху.

– Смотреть мне в глаза! Руки опустить! Стоять спокойно! – послала приказ мощной звуковой волной, начальственно-уверенным густым голосом. – Не двигаться! В глаза!

Ее голос вибрировал, бил в уши. У квадратного глаза сразу остекленели, второй забеспокоился, растерялся, но его накрыла заразительная волна готовности к подчинению от его товарища. Оба застыли в характерной «восковой» позе. А Вера продолжала:

– Сесть обоим сюда, на диван, взяться за руки. Закрыть глаза. Вы сцепили пальцы рук изо всех сил и не можете их разжать без моего приказа. – Она решила еще больше усилить их связку, пусть один влияет своей внушаемостью на другого. Цепная реакция гипноза. – Закрыть глаза! Спать! Вы спите спокойно, глубоко, дыхание ровное, спокойное. Вы будете спать, пока я не разрешу проснуться. – Всесокрушающая властность, короткие приказные интонации, мегафонная сила.

Дело сделано. Спят.

Лученко дышала тяжело, но взгляд посветлел. Вот рассердили, мерзавцы. А ведь я их могла под горячую руку… Нет-нет, лучше об этом не думать. Мелькнувший жуткий образ двух почерневших трупов провалился куда-то в подсознание. Пусть живут. Сейчас я с ними поработаю. Дверца в настоящую вероготовность еще закрыта, ничего, скоро откроем. Несколько умелых коротких слов, точных интонаций – и можно внушить абсолютно все.

– Вы меня отлично слышите. Продолжаете глубоко спать. Между нами полное понимание. Верите мне. Вам хорошо, приятно. Можно открыть глаза, можно шевелить ногами и руками. Можно вспоминать. Вы можете все, только не расцепляются руки, и вы продолжаете спать.

Оба парня подняли веки. Зрачки расширены, видно – транс глубокий. Пошевелили руками, уселись поудобнее. Послушны каждому слову, каждой мысли, лица порозовели. Они сейчас живут в мире гипнотической галлюцинации, в мире внушенных значимостей. У широкоплечего красный лоб – это внушенный ожог, скоро пройдет.

Не спеша, стараясь не выбиться из ритма спокойного дыхания, Вера провела их обратно по дороге воспоминаний. Снимая слой за слоем, выяснила все, что хотела узнать. Перевоплотила их сначала в детей, заставила играть в игрушечных солдатиков. Наверное, со стороны было забавно наблюдать, как два здоровенных бугая сюсюкают. Но Вере не было смешно. Это нужно было для понимания – насколько послушны ее воле. Угаданная зависимость старшего от матери подсказала решение: они станут девочками. Отсроченное внушение. Сработает завтра утром, пусть сейчас спокойно доедут по домам, не привлекая внимания своим странным поведением.

– Сейчас на счет пять у вас разожмутся руки. Вы спокойно выйдете на улицу. Забудете обо всем, что здесь делали. Забудете о своем задании, обо мне. Завтра, ровно в восемь утра, вам захочется поиграть в куклы, примерить платьица. Причесаться у зеркала, подкрасить глаза и губы. Вы станете девочками. К десяти придете к своему шефу. Один… два… три… четыре… пять!

Черный и Шкаф поднялись с дивана, направились к выходу, мешая друг другу и сталкиваясь корпусами. Из-за закрытой двери в ванную проскулил Пай. Черный вздрогнул и приостановился на мгновение, но вышел вслед за товарищем на лестничную площадку. Все…

Весь вечер Вера чувствовала себя, как выжатая прозрачная тряпочка. Отдала много сил. Только после ванны, ужина и объятий мохнатых Паевых лап немного пришла в себя и успокоилась. Включила компьютер, и настроение сразу улучшилось: от Андрея пришло письмо. Ура!.. Как он учил, скопировала текст в текстовый редактор Word, отсоединилась от Интернета, прочитала:

Привет, заяц мой любимый!

Пишу с рабочего компьютера в Парижском зоопарке. Работы полно. У лемура, которого я должен был привезти заказнику, начался бронхит. Служащий секции приматов забыл открыть вечером его конурку, чтоб зверушка вернулась в теплую свою хатынку. Оказывается, и на ихней Французщине тоже хватает разгильдяев! Бедолага лемур всю ночь провел в открытом вольере. А ночью еще был сильный дождь. Короче, утром мы пришли, а он сипит, дышит с хрипами. Придется проколоть его антибиотиком. Из-за этого бронхита мне придется задержаться на пару дней… Милый мой котенок, я прямо вижу, как ты расстраиваешься! Между бровками пролегла морщинка. Ну-ка, отставить, доктор! Ты же знаешь, что я тебя люблю! ЛЮБЛЮ! Понимаешь? И ты поэтому не должна, просто не имеешь права грустить.

Ну пока все. Целую, обнимаю, люблю. Пиши!

Твой Андрей, по-французски Андрэ ДвинятИн.

Вера вздохнула и решила, что ни в коем случае не будет рассказывать Андрею о событиях сегодняшнего вечера. Написала несколько слов, надеясь, что он не догадается о ее настроении. Отправила письмо. Отдыхала. А совсем поздно вечером вновь почувствовала тревогу. В чем дело? Что-то связанное с Лидой. Беспокойство. Заломило в висках. Вера набрала мобильный Лиды – не отвечает. Набрала Олега – то же самое, не берет трубку. Значит, выключили звук. Черт бы их побрал!.. Вера знала, что ее тревога никогда не ошибается, и по-настояшему разволновалась. Она позвонила Лиде домой. Трубку взял ее муж.

– Да, слушаю… – Равнодушный голос.

– Это Вера, извини за поздний звонок. Не могу Лиду отыскать, а у меня срочное дело.

– Да она ж поперлась в музей. На презентацию эту свою.

– Что?!

– Нуда. Презентация коньяков, что ли. И сигар. Она там главную роль исполняет, богиню виноделия…

Вера положила трубку, остро чувствуя свою беспомощность. Опоздала. Туманная картинка стала наконец ясной. Оба убийства в музее словно кричали – не троньте музей! И еще они, убийства эти, были так же бессмысленны, как классовая борьба. Ничего никому не сделал Гаркавенко, его убили, похоже, просто для того, чтобы посадить в тюрьму миллионера Маркоффа. Запорожцев посмел святотатствовать в музейном зале, вот его за что убили. А теперь Завьялова на презентации, вся на виду, и олицетворяет для убийцы зло – власть денег. Психотерапевт отчетливо поняла: Лида подвергается смертельной опасности.

9
ИГРА В КАЗАКИ-РАЗБОЙНИКИ

Гости устремлялись по широкой дубовой лестнице музея вверх, к залам. На стенах было множество живописных полотен. В какой-то момент внутри картин происходило легкое движение. Когда удивленный гость начинал пристально вглядываться в полотно, движение пропадало. Это будоражило воображение. Приглашенные догадывались, что, кроме коньяка и роскошной трапезы, кофе и сигар, их еще будут развлекать всевозможными фокусами. Но что такое фокус? Он же не существует сам по себе. Его требуется придумать и умело исполнить, да еще без натуги, а так легко, словно все случается само собой.

Впрочем, о технической части презентации никто не задумывался. И зачем? Гостям коньячной party не нужно знать, что помощники господина Чепурного вначале пишут сценарий, потом придумывают, как тот или иной трюк можно в этот сценарий вставить. Потом подключаются художники, осветители, дизайнеры, конструкторы, хореографы, костюмеры, актеры, инженеры.

На верхней площадке лестницы приглашенных встречала красивая женщина, одетая в какие-то непостижимые одежды. Она напоминала многослойный кокон, состоящий из множества драгоценных тканей. У ворота открывалась высокая шея, обнажены были роскошные плечи. Голова была спрятана в тюрбан из лилового атласа и густую сиреневую вуаль. Под роскошными тканями угадывалась стройная фигура и красивое лицо.

Гости собрались в зале Нидерландов, самом высоком из музейных чертогов. Потолок был укрыт стеклом. По периметру зала шла ажурная балюстрада с внутренними арочными окнами. На витых решетках балконов сплетались виноградные лозы. По всем залам музея витало тонкое благоухание. Перед началом презентации воздух в залах освежили духами «Ralph Lauren Glamorous» – любимыми духами Лидии Завьяловой. Это был сладкий с горчинкой аромат, словно олицетворявший соблазн.

В задумку коньячной презентации входило услаждение всех чувств. Зрение ласкали картины и скульптуры. Слух – струнный квартет, игравший знакомую классику. Обоняние-дорогой французский парфюм. Вкус – коньяк, шоколад и сигары. Коньячные и сигарные короли расслабились, и потому торжественная часть, сократившись, оказалась не тягостной. Затем гостей пригласили к шведским закусочным столам, стоявшим у стен. Официанты в белых рубашках и коричневых брюках подавали шоколадное фондю с пончиками. Под фондюшницами горел огонь. На огне медленно разогревался шоколад, в него погружались ломтики пончиков. Фондюшницы были сервированы для двоих, и во время трапезы приглашенные невольно разбивались на пары. Кроме горячего расплавленного фондю, столы были уставлены шоколадными скульптурами. Там были и розы с бутонами, и статуэтки, и шкатулки с конфетами внутри, и небольшие дворцы, и портреты некоторых известных политиков. Фрукты грудами возвышались между бутылками: крымский темно-лиловый виноград и бархатные желто-розовые персики, огромные узбекские овальные дыни и крупные херсонские арбузы, золотистые груши из садов Приднепровья и волынская ежевика – вся роскошь плодов сияла на столах.

В это время под потолком проделывали головокружительные трюки воздушные гимнасты, пролетая прямо над головами приглашенных. На балюстраде появились жонглеры, перебрасываясь горящими факелами. Затем они опустили вниз качели, на них встала укутанная в тканевый кокон актриса. Качели поднялись над головами гостей. Двое гимнастов, невидимые в темноте, стали сдергивать с нее одно роскошное покрывало за другим. В полной тишине, с приоткрытыми ртами наблюдала великосветская тусовка за долгим стриптизом. А покрывала все не кончались. Наконец, под громкие аплодисменты публики, был сдернут последний покров, и перед зрителями предстала актриса Лидия Завьялова в полупрозрачном хитоне чайного цвета и с виноградной гроздью в руке. Увитые виноградной лозой качели опустились на паркет. Встряхивая при каждом шаге высокой прической в мелких завитках и шурша нарядным хитоном, богиня виноделия стала предлагать всем коньяк.

– Возьмите бокал коньяка и дотроньтесь пальцем до его наружной стенки. Посмотрите с другой стороны бокала, видны ли отпечатки пальцев. Если да, то перед вами коньяк высшего качества! – обращалась к гостям актриса.

Приглашенные с интересом рассматривали свои отпечатки на стекле.

– Повращайте бокал вокруг собственной оси и посмотрите на следы от стекающего коньяка на его внутренних стенках. Если эти «ножки» видны пять секунд – выдержка напитка от пяти до восьми лет!

Публика с удовольствием вращала бокалы и разглядывала стекающую густую жидкость.

– Вы должны почуять три волны запахов, – продолжала Лида. – Первая волна коньяка чувствуется на некотором расстоянии от края бокала, тона легкие, ванильные. У края бокала идет вторая волна: цветочные и фруктовые ароматы – роза, фиалка, липа, абрикос. Но вот ваш нос в бокале, и тут его затопляет третья волна – это запах выдержки…

– Господа! Пить коньяк – это как рассматривать картины в залах музея. Полотно мастера можно долго лицезреть. Так и с коньяком, – подтвердил один из руководителей коньячного концерна.

Одобрительные кивки и хлопки продемонстрировали согласие. Гости словно только теперь заметили, что находятся в музее, и стали оглядываться вокруг с большим интересом. Принесли кофе. Публика слушала скрипичный квартет, девушки в париках и кринолинах играли Моцарта. Некоторые гости узнали в мелодиях музыку своих мобильных телефонов. Презентация перестала быть слишком пафосной. После третьего бокала коньяка возникла уютная атмосфера дружеской вечеринки.

В общей приятной суете на смотрительниц никто не обращал внимания. Для гостей они были обслугой, людьми-невидимками, пустым местом. Это давало старушкам возможность вдоволь насмотреться на цирковые трюки. Когда жонглеры стали кидать факелы, они перепугались. Когда сигарный дым обволок драгоценные картины и скульптуры – возмутились. И дружно побежали жаловаться главному хранителю Хижняку. Но когда старушки примчались с жалобой по поводу факелов и сигар, он просто рассмеялся. Конечно, в их возрасте (он забывал о своих шести десятках) вполне возможны видения, привидения, галлюцинации и прочий старческий маразм. Так что он попросил смотрительниц оставить его в покое и не мешать научной работе. Обиженные недоверием старушки вышли во двор музея, в теплый душистый вечер, и присели на лавочку…

Презентация гудела вовсю. Лида поискала глазами Олега, увидела его с каким-то послом и подошла.

– Простите, я украду у вас господина Чепурного! – Улыбаясь одной из самых ослепительных своих улыбок, она отвела его в сторону.

– Что-то не так? – нахмурился тот.

– Все так. Просто я тебя хочу! – сообщила женщина.

– Потерпи, – ухмыльнулся Олег. Ему нравился неуемный темперамент любовницы. – Скоро все закончится и поедем ко мне.

– Я не хочу ни терпеть, ни ждать. Здесь и сейчас! – произнесла она так, что у него не осталось ни малейших сомнений в ее намерениях.

В этот момент Лиду подхватил под локоток один из гостей, чиновник и депутат, заядлый театрал, бывший любовник актрисы Завьяловой. Ему не терпелось сказать ей что-нибудь приятное. В идеале – остаться с ней наедине.

– А знаешь, дорогая Лидия! Если сравнивать этот коньячок с «Курвуазье», то ваш ничуть не уступит! – И знаток принялся расписывать достоинства коньяка как «молодого, но благородного».

– Извини… Мне нужно там… распорядиться! – выкрутилась актриса.

Выразительно проведя рукой у горла – надоел! – она перешла в другой зал и увела за собой Олега. Схватив мужчину под руку, она твердо повлекла его вниз по лестнице. Сейчас ею двигала страсть. Она всегда, как роскошная лилия, источала терпкий призывный аромат пола. Но еще и обладала способностью уловить тот же эротический призыв от большого числа вившихся вокруг нее мужчин. Количество романов, увлечений и связей, возьмись она подсчитать, приблизилось бы к сотне. При этом способность давать и получать в эротическом акте никак не зависела от объекта желания. Желание и сексуальное влечение жило внутри самой актрисы. Это было умение ее зрелого тела и необходимость психики – ответить плотским образом на очевидное мужское послание. Лида Завьялова была способна принимать ласки, тепло, комплименты, подарки и даже сцены ревности – до тех пор, пока очередной любовник будил в ней сексуальное чувство. Как только это будоражащее состояние исчезало, она без сожаления меняла любовника.

И вот сейчас, когда она вела презентацию дорогих коньяков, казалось бы, в самый неподходящий момент тело повело себя так, словно оно существует отдельно от мозга. Женщина инстинктивно потащила своего любовника в ту часть здания, где никого не должно было быть. Они вошли в гардероб музея. Помещение пусто и сумрачно. Слабый предвечерний свет пробивается через зарешеченное окно. Они проходят за барьер с вешалками. И здесь, у окна, начинается то взаимное судорожное расстегивание, развязывание, освобождение плоти от одежды, которое злит и разжигает одновременно. Отшвырнув прочь шелковое белье и тонкую полупрозрачную тунику, она уже стоит совершенно обнаженная и протягивает к нему руки. Он еще возится с какими-то деталями своего туалета и яростно, чуть порыкивая, отталкивает скомканные брюки, галстук и рубашку. Женщина льнет к нему. Они переплетаются в долгом страстном поцелуе, с силой впечатываются друг в друга. Мужчина приподнимает свою любовницу и усаживает на подоконник. Створки окна распахнуты. Он прижимает ее спиной к прутьям решетки, она обхватывает его обнаженными ногами. Вечерний дворик музея оглашается хрипами, стонами и сладострастными воплями. В предвечерье в окне видна перламутровая женская спина, вжавшаяся в завитки металлического рисунка, и крепкие мужские руки, обхватившие ее. Она запрокидывает голову, и он, точно вампир, впивается поцелуем в ее шею. Заканчивается страстная любовная сцена бурными конвульсиями. Как только чугунная решетка выдерживает?!

Любовники не видели, да и не могли бы заметить – не до того им было! – что внезапные сексуальные утехи вспугнули нескольких музейных сотрудников. До слуха тихохонько сидевших во дворике трех кумушек-смотрительниц донеслись сдавленные хрипы и стоны. Бабушки подняли глазки к окошку гардероба, выходившему аккурат во внутренний садик, и обомлели. Прямо на их глазах происходил дикий и необузданный блуд. Брезгливость и жадное любопытство, праведное возмущение и даже ужас отпечатались на их лицах. Как вспугнутые с куста вороны, они разбежались кто куда.

Федор Емельянович работал во флигеле, в комнате с двумя окнами в тихий двор. Перед ним лежали графические листы Альбрехта Дюрера, когда его слух привлекли странные шумы, доносившиеся из здания музея. Хранитель поднял голову и прислушался. Что-то кошачье почудилось ему в этих хрипящих и мурлычущих звуках. «Кошки!» – подумал он и вновь углубился в офорты немецкого художника. Но тут вибрации достигли своего апогея. Федор Емельянович отчетливо услышал женский предсмертный стон. Он отодвинул от себя папку с графическими листами, поднялся и подошел к открытому окну. Небольшое, забранное чугунной решеткой окошко гардероба светилось над полутемным двором. Именно оттуда и долетали женские вопли. Федор Емельянович протер очки салфеткой и внимательно всмотрелся. Там, в зарешеченном прямоугольнике, извивалась и билась в судорогах оргазма женщина, оглашая сумрачный двор немыслимыми стонами. Хижняк в полном шоке уставился на ее прижатую к решетке спину. Помотал головой. Ущипнул себя за нос.

Главный хранитель оказался в состоянии ступора. Он мог сколько угодно не верить глупым пенсионеркам, распускавшим всевозможные слухи и сплетни. Но нельзя не поверить собственным глазам и ушам! Выйдя из состояния «замри!», Федор Емельянович нетвердой поступью отправился выяснять, что же творится в его музее, черт бы их всех побрал!

Когда он вбежал в гардеробную, там уже никого не было. Хижняк отправился в экспозицию, где действительно шел дым коромыслом. Дымили сигары, слышался смех, раскрасневшиеся лица оборачивались на нового гостя. На опустошенных столах кое-где еще оставались фондюшницы с пончиками, фрукты и пустые бутылки из-под коньяка. Цирковые артисты уже закончили представление и переодевались в дальнем переходе между залами.

– Кто ведет всю эту тусовку?! – раздраженно спросил он у одной из смотрительниц, притулившейся на стульчике в уголке зала.

– А вон та дамочка! – указала бдительная бабушка на Завьялову. Актриса, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, в легкой шифоновой тунике золотисто-коричневого цвета как раз прощалась с каким-то дипломатом и его женой. – Это она, развратница! В гардеробной черт-те чем занималась!

– Ей это даром не пройдет, – возмущенно погрозил он пальцем Лидиной роскошной спине.

Но вдруг остановился в некоторой растерянности. С одной стороны, ему жутко хотелось наскандалить и призвать к ответу. Но с другой… Повсюду висели картины, где были изображены такие же обнаженные мужчины и женщины, как эта, с перламутровой спиной.

Он все же подошел к ней. Все видели, как возле актрисы Лидии Завьяловой появился седой мужчина, одетый в клетчатую рубашку и джинсы. Его восприняли как технического работника, какого-нибудь грузчика или водителя, обслуживавшего презентацию. Он пытался что-то энергично втолковать актрисе. Она сначала слушала его. Потом ответила что-то резкое, причем мужчина буквально отшатнулся. Затем демонстративно повернулась к нему спиной и направилась к кому-то из гостей.

Федор Емельянович побрел назад, к работе над графическими листами. По пути он случайно взглянул на свое отражение в стекле витрины. Седой мужчина в ковбойке и джинсах. Он был так же нелеп здесь, как если бы на показ шуб «от кутюр» выскочил человек в тулупе и валенках. Здесь, на этой коньячной party, фланировали дамы в струящихся вечерних платьях, вокруг них вились джентльмены в дорогах костюмах или во фраках. Здесь были совсем другие люди. Они умели наслаждаться часами досуга. Они понимали тонкости дорогах удовольствий. На дамах посверкивали бриллианты, а тончайшие ароматы дорогих духов не заглушал запах сигар. Приглашенные на презентацию вели себя как хозяева, точно весь музей со всеми его редкостями и ценностями принадлежал им.

Хижняк с тягостным чувством вернулся в свой флигель и впервые за долгие годы работы в музее задумался, для кого же он хранит музейные сокровища. Те, кого он увидел сегодня, как раз и есть потребители искусства. Несмотря на всю свою аполитичность, пожилой хранитель был убежден, что никаким крестьянам и пролетариату искусство не нужно. Тем необходимо прикладное: коврик, чашечка, стеклянная вазочка или глиняный кувшинчик. А картины и скульптуры – уже для другой части общества. Искусством, по представлениям Хижняка, могла по-настоящему восхищаться либо нищая интеллигенция, либо богатые. Те самые, для кого лозунг «хлеба и зрелищ» в первой части уже осуществился. Хлеба, мяса, икры и прочего богатые наелись. Теперь они желали насладиться искусством.

Нет, Федор Емельянович вовсе не был против богатых. Более того, за время работы экспертом и особенно в последние годы он встречал среди состоятельных новых буржуа и просвещенных людей. Их было немного, но они были. Они собирали произведения искусства с толком, бережно и грамотно. Если этого требовало состояние картины или скульптуры – нанимали реставраторов для «лечения». Словом, были настоящими коллекционерами. Но среди богатых собирателей искусства есть разные. Иные из них напоминали Хижняку мародеров стремлением подешевле и повыгоднее продать. В их словаре даже был специфический термин: «картинка» – так они называли предмет искусства от иконы до живописного полотна. Все эти шедевры были для них лишь «картинками», за которые можно «срубить побольше капусты».

Хранителя передернуло. Его душа наполнялась яростью, когда он думал о таких хозяевах жизни. Руки сжались в кулаки. С этим следовало что-то делать. Только вот что? Взгляд его остановился на листах великого немецкого художника, и мысли его приняли новое направление. После сцены в окне гардероба графика Дюрера стала вдруг казаться ему откровенно эротичной. Открытые до сосков платья дам-аристократок, демонстративные гульфики кавалеров… Нет, искусство никогда особо не задавалось вопросом, что можно изображать, а чего нельзя. Чего стыдиться, а чего нет. Это зависит от контекста (когда и где), норм и правил этикета в разных культурах и в разные времена. В одном обществе неприлично демонстрировать наготу, в другом – открытое лицо.

Федор Емельянович снял с полки большую папку. В ней неизвестный французский художник с поразительной точностью запечатлел утренний туалет французского монарха. Король совершал омовение и одевание в присутствии придворных. Спальня монарха выглядела местом совсем не интимным. В пробуждении его величества участвовала масса народу: куафер, камердинер, брадобрей и еще куча слуг, а главное – придворные, которые решали с королем свои текущие вопросы на протяжении всего таинства его туалета. Значит, нагота тогда никого не шокировала. Зато в те времена вмешаться в разговор было верхом неприличия! Вас могли счесть невежей и даже услать в провинцию.