Текст книги "Самая шикарная свадьба"
Автор книги: Анна Богданова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Овечкин! Да ты совсем сдвинулся!
– Почему сразу сдвинулся?! – И он перешел в наступление: – Когда я хотел всерьез сменить пол, вы меня отговаривали в четыре глотки, а когда я стал настоящим мужиком, вам снова чего-то не нравится! У тебя скоро свадьба, можно и погулять напоследок. Поехали ко мне! – Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, от возмущения потеряв дар речи. – Ой, не хочешь, как хочешь!
Вдалеке показалась высокая, худая блондинка. Она дефилировала по бульвару, словно по подиуму, профессиональной походкой «от бедра»; и миновав нашу скамейку, быстро удалялась в перспективе размашистых тополей. Женька не мог отвести от нее взгляд – он не удержался и вдруг рванул вслед за костлявой девицей. Я встала со скамьи и медленно пошла к метро, думая, что содружество окончательно и бесповоротно потеряло одного из своих членов и что Овечкин сошел с ума.
* * *
Сегодня пятница, а вчера вечером Влас повертел у меня перед носом билетами на море и, спрятав их в шкаф, напомнил о предстоящем банкете. Потом раздвинул огромный прямоугольный стол и поставил его посреди гостиной.
– Сходи за продуктами – купи все, что тебе потребуется. Про напитки не забудь. Кстати, Илья Андреевич кроме водки ничего не пьет. Посуда в стенке, деньги в шкатулке. Мы подъедем к семи. И вот еще что… Сними ты эти свои памятки, – сказал он сегодня с утра и отправился на работу.
Я посмотрела в окно – небо было сплошь затянуто тучами. «Наконец-то циклон!» – подумала я, и тут же по крыше сначала робко, а потом все смелее забарабанил дождь. Идти за продуктами в такую погоду не очень-то хотелось. Я представила, как шлепаю по лужам, в каждой руке по тяжелой сумке, а зонт – в зубах? Нет, так дело не пойдет.
Я открыла холодильник – битком набит! В навесных шкафах залежи риса, гречки, гороха, консервов. В баре полно напитков и водка есть – правда, открытая, но почти полная – перелью в графин, и все дела! Зачем идти в магазин и тратить деньги на пустяки?
Теперь надо решить, что из всего этого приготовить. Стол должен выглядеть необычно. Чтобы ни у кого и никогда такого стола не было! Вот единственное, чего я не смогла найти, так это салфеток. Но не выходить же из-за такого пустяка на улицу?! Салфетки можно сделать своими руками!
Я достала из письменного стола офисную бумагу размера «А 4» и принялась вырезать, как в детстве, ажурные елочки и снежинки. Я так увлеклась этим занятием, что незаметно перешла к изготовлению бумажных лягушек, верблюдов и птиц.
Пр…Пр…Прррр… У Власа отвратительно звонит телефон!
– Машенька, привет. Как у вас дела? Как бабушка? Как Влас? – Мама буквально засыпала меня вопросами, но ответов на них она, видимо, ждать не собиралась, продолжая тараторить: – Я уже десять кошек подобрала, через неделю за ними из Москвы прибудет машина. Один котик такой симпатичный, просто прелесть, я хочу его себе оставить!
– Не смей! – гаркнула я.
– У меня все хорошо, можешь не волноваться, вчера в бане парилась. Жаль, что тебя нет. Сейчас у Эльвиры Ананьевны покупала треску, она тебе огромный привет передает, говорит, что Шурик очень по тебе скучает, ночи не спит.
– Передай своей милой и добрейшей Эльвире Ананьевне, пусть оставит бредовую идею – женить на мне своего инфантильного Шурика! Мы с Власом подали заявку – свадьба через месяц.
– Ты несправедлива к Эльвире Ананьевне! Но я рада за вас! Поздравляю тебя, дорогая! И все же я не буду говорить о свадьбе ни ей, ни Шурику! Мало ли что, и к тому же они расстроятся… Да, ты представляешь, я нашла свой дорогущий французский крем! Ты ни за что не догадаешься, где он был! Я совершенно случайно наткнулась на него в туалете – тюбик лежал среди рулонов туалетной бумаги! Этот идиот – твой дорогой отчим принял мою тональную пудру за мазь календулы и мазал ею свою задницу.
– Зачем?
– У него, видите ли, геморрой! – злобно воскликнула она. Надо сказать, что Николай Иванович использует мазь календулы при любых заболеваниях – будь то ожог, воспаление легких, флюс или отравление – это для него панацея. – Весь тюбик извел!
– Но как можно перепутать почти бесцветную мазь с тональным кремом? – удивилась я.
– Ой, ну ты меня поражаешь! Он всю жизнь чистит зубы кремом, а руки мажет зубной пастой!
– Мы с Власом в понедельник уезжаем на море, так что в следующую пятницу не звони, нас все равно не будет.
– Счастливого пути! – успела крикнуть мамаша, и нас разъединили.
Я на сто процентов была уверена, что сейчас моя родительница набирает номер некоего загадочного Григория из Фонда защиты животных…
«Так чем же попотчевать гостей?» – призадумалась я и решила, что к приготовлению блюд и сервировке стола надо подходить не с позиции «клуши-домохозяйки», девиз которой: «главное, чтобы вкусно да побольше было» и на столе бы стояли хрустальные ладьи с утопающими в майонезе салатами, а исключительно с творческим и эстетическим взглядом на кулинарное искусство. «Мы пойдем другим путем!» – решила я и вспомнила фразу, которую наизусть выучила в институте к экзамену по эстетике: «Все чувства приобретают эстетический статус лишь тогда, когда обозначаемое ими содержание оказывается соответственно оформленным и опирается на художественный принцип, угадывающий за поверхностью символ». Уф! Сама не ожидала, что такая умная! Однако, насколько мне известно, в искусстве содержание далеко не всегда соответствует форме. «Плевать на содержание! Главное форма – и символ!» – решила я и, одновременно поставив варить рис, пшено и гречку, отправилась в гостиную, чтобы вплотную заняться сервировкой.
Я постелила на стол белую скатерть с выбитым орнаментом в виде снежинок – как нельзя кстати – ведь салфетки я тоже вырезала в виде снежинок, поставила тарелки, фужеры и подобную дребедень, без которой праздничный ужин получился бы вовсе не праздничным, расставила бумажные фигурки верблюдов, лягушек и птиц… Чего-то не хватает! В центре стола должно стоять нечто значительное. Но что? Ваза с цветами. Я посмотрела на улицу – там свирепствовал ветер, пригибая сильные вековые деревья к земле; шел проливной дождь. Ну не идти же в такую погоду за цветами! И тут взгляд мой остановился на кадке, из которой торчала огромная пальма с листьями, напоминающими веера. Этот так называемый хамеропс оказался настолько тяжелым, что, когда я оторвала его от пола, потеряла равновесие и с минуту кружилась с ним в обнимку по гостиной, боясь выпустить из рук. И все-таки я умудрилась каким-то немыслимым образом водрузить его на стол, который с гигантским растением в центре приобрел по-настоящему торжественный, я бы даже сказала, предновогодний вид.
Когда я вернулась на кухню, то к ужасу своему обнаружила, что рис вел себя в мое отсутствие просто безобразно и вместо того чтобы свариться, как положено зернышко к зернышку, он слипся в однородную массу, напоминающую крахмальный клей для обоев. «Не беда, – подумала я. – Ведь главное для меня сегодня форма и символ, а вовсе не содержание!»
Я вывалила белое месиво в дуршлаг и занялась самым главным – изготовлением табличек с названиями блюд, которые в точности должны были соответствовать заглавиям моих романов.
Пока я скотчем прикрепляла бумажки с названиями блюд к длинным деревянным зубочисткам, гречка сгорела (хорошо хоть только нижний слой – верхний выглядел очень даже аппетитно).
Пшену еще вариться и вариться, поэтому я занялась первым фирменным блюдом от Мани Корытниковой. Оно называлось в честь моего сенсационного романа «Убийство на рассвете», а основой его явилось месиво разваренного риса в салатнице из тончайшего фарфора. Я не скупясь полила его кетчупом (что символизировало кровь) и воткнула в середину острый нож.
Гречневую кашу я обильно сдобрила острым перцем, щедро посолила, добавила пряностей для пикантности и выложила черной икрой подобие глаз, бровей, носа; для изображения губ воспользовалась все тем же шашлычным кетчупом – стало похоже на сильно загоревшее недоброе лицо. Подумав, я еще приделала усы из укропа и назвала сие блюдо в честь очередного моего романа – «Роковой мужчина».
Мясо! Я забыла его разморозить! «Не беда», – снова успокоила я себя и, промыв, как учила меня Мисс Бесконечность сплющенные куски свинины под струей холодной воды, бросила их на раскаленную сковородку. Затем, включив конфорку на полную мощность и подумав: «Пусть размораживается», вплотную занялась «Солнечной затрещиной».
Я вывалила на блюдо золотистую пшенную кашу и размышляла над тем, как художественно можно отобразить затрещину на солнце. Взгляд мой остановился на молотке для отбивания мяса, и я недолго думая всадила его в центр блюда с пшенкой.
Пока мясо размораживалось на сильном огне, я решила отнести в гостиную уже готовые произведения кулинарного искусства.
Четыре часа – времени еще вагон с прицепом. «Неужели я стала все успевать? Стала пунктуальной и ответственной, как Влас?» – подумала я, как в квартире раздалось противно: «Пр…Пр…Прррр…»
– Мань! Ты должна меня спасти! – кричала в трубку Анжелка.
– Что у тебя опять стряслось? – спросила я, но Огурцова молчала. – Говори или я брошу трубку!
– Вот ты как с друзьями! Осужда-аешь?! – протянула она свою коронную фразу, и я поняла, что подруга снова крепко подвыпила. – Так брось в меня камень!
– По какому поводу веселишься?
– Отец со свекровью забрали детей, хотели устроить нам медовые выходные в честь примирения с Михаилом… – Она замолчала, потом вдруг как закричит: – Спасай меня, Машка! Он придет, от меня спиртным пахнет! Что бу-удет! Ой! Чо будет!
– Так ты больше не пей!
– И меньше тоже, – промычала она.
– Анжелка, закругляйся! До прихода Михаила все выветрится!
– Не выв-ветрится! Помоги! – икнув, потребовала она.
– Как я тебе помогу-то? – недоумевала я.
– Можно я к вам с Власом приеду?
– Конечно. Жалко, что ли! – легкомысленно брякнула я и снова почувствовала запах горелого. – Анжел, мне сейчас некогда!
– Даже с другом не поговоришь, – укоризненно проговорила она. – А у друга на душе так погано, так погано, прямо кошки скребут.
– Ты адрес-то помнишь?
– Он у меня записан. В общем, жди, я буду. – Огурцова икнула напоследок и бросила трубку.
Мясо сгорело, хотя, как и гречка, не совсем – только снизу была черная корочка. Поджаривать другую сторону мне показалось бессмысленным. Я выложила ромашкой скукоженные кусочки свинины на блюдо, завалила их сверху зеленью – так, что под ней не было видно, что там, внутри, воткнула зубочистку с табличкой «Неоправданные надежды» и вдруг вспомнила о главном госте предстоящего праздничного ужина – Илье Андреевиче. «Наверное, он очень важный, накаченный, лет пятидесяти… Седовласый от того, что судьба Ильи Андреевича, со слов Власа, была тяжелой – помню, он даже сравнил жизнь старшего коллеги с «судном посреди морей, гонимом отовсюду вероломными ветрами». Придет в костюме «от кутюр», весь из себя модный, холеный, подтянутый, высокий, и все его уважают…
Половина шестого. Анжелки все еще нет. Я выглянула в окно в надежде узреть подругу. Дождь прекратился, из-за лилового кучевого облака вылезло оранжевое солнце, но Огурцовой нигде не видно.
Я, как наседка над своими яйцами, прыгала возле стола, поправляя то вилку, то тарелку. Кажется, все: на белоснежной скатерти красуются разноцветные, приготовленные мной угощения с табличками, у каждой тарелки – вырезанные собственными руками ажурные салфетки и какое-нибудь бумажное животное – лягушка, верблюд или птица, бутылки с напитками, графин с водкой выставлены лучами в четыре конца стола, а посредине хамеропс с огромными листьями, напоминающими веера.
Потрясающий стол! Потрясающий!
Шесть часов – Огурцовой еще нет. Я позвонила ей домой – трубку никто не взял. «Наверное, вырубилась», – решила я и больше не стала ее ждать, а пошла приводить себя в порядок.
Я надела вечернее платье глубокого, насыщенного изумрудного цвета – длинное с открытыми плечами. Конечно же к нему как нельзя лучше подошли бы изумруды, но, к сожалению у меня не было, и я нацепила золотой комплект ручной работы с малахитом – квадратные серьги, кулон и кольцо. Тоже неплохо. Вечерний макияж – несколько ярче обыкновенного. Осталось причесаться. Это кошмар какой-то! Волосы распадаются, нет никакой возможности их собрать. Мучилась минут двадцать, потом прибегла к крайнему, но испытанному методу – отошла от зеркала, кое-как закрутила волосы… чпок заколкой. Получилось просто великолепно – небольшой художественный беспорядок.
Мои плакатики! Я совершенно забыла о них, а Влас так и сказал сегодня утром – мол, сними ты эти свои памятки. Хорошо, вспомнила!
Я попыталась сдернуть плакатик «Ни дня без строчки», но он явно не хотел покидать своего места на стене. Что я только ни делала: и поддевала его ножом, и смачивала уголки водой – все бесполезно! Интересно, что это был за клей? Наверное, «Момент» для склеивания резины или дерева. В конце концов мне надоело возиться с этим дурацким объявлением, я взяла ножницы и буквально отодрала его вместе с обоями. Этой же участи подверглись все остальные мои памятки – теперь в некоторых местах на обоях зияли серые дыры цемента. А что делать с ответными объявлениями Власа? Про свои он ничего не говорил. Лучше не буду трогать, а то еще обидится!
«Надеть фартук или не стоит? – раздумывала я. – С одной стороны, не хотелось бы заляпать платье, но с другой – в фартуке встречать гостей и тем более Илью Андреевича (!) – грозу бензоколонок и автосалонов – как-то неприлично, неэстетично». В связи с фартуком я вспомнила Надежду Виссарионовну – покойную матушку Николая Ивановича, моего отчима, вернее, рассказы моей родительницы о том, как та готовилась к приходу гостей.
Бывало, мамаша моя спозаранку не отходит от плиты – запекает буженину и кур в духовке, мельчит овощи для затейливых салатов, колдует над мясной солянкой – одним словом, к приходу гостей валится от усталости и гости ей эти уже не в радость и нужны как собаке пятая нога. Надежда Виссарионовна же (царствие ей небесное!) рано утром успевала сгонять в парикмахерскую, сделать укладку, после чего запиралась в своей комнате и до прихода гостей носа оттуда не высовывала. Когда мама стучалась к ней в дверь и спрашивала, что старуха там делает, та кричала в ответ: «Марафет навожу!» И как только раздавался звонок в дверь, Надежда Виссарионовна при полном параде (с укладкой, накрашенными щеками, надушенная всегда одними и теми же духами «Испахан», которые использовала редко – только в исключительных случаях, в небесно-голубом выходном платье «под глаза», в лаковых туфлях) вылетала из комнаты и с возгласом: «Подождите, не открывайте!», – сдергивала с мамы фартук, немедленно натягивала его на себя и с облегченным вздохом говорила:
– Теперь можно.
И стоило только гостям появиться на пороге, она плюхалась на стул, била себя по ляжкам, говоря:
– Ой! Здрасте, гости дорогие! С пяти часов у плиты! Измучалася вся! И никакой ни от кого помощи не дождешься. Все одна, все одна! – и ее лицо принимало усталое выражение.
Потом она снимала фартук, а мама, теряя дар речи от подобного хамства, смотрела на нее выпученными от удивления глазами.
Семь часов. Динь-дон! Динь-дон!
Прежде чем открыть дверь, я посмотрела на себя в зеркало и все-таки решила снять фартук.
На пороге появилась серо-белая масса, как мне показалось, совершенно одинаковых людей, которую возглавлял Влас.
– Здравствуй, дорогая, – сказал Влас и сдержанно поцеловал меня в щеку. – Проходите, проходите, ребята.
Ребята были высокие, плотные, все как один одетые в серые костюмы, белые рубашки и черные галстуки; мне вдруг почудилось, что коридор наводнился холодильниками.
– Знакомьтесь, это моя невеста – Мария Алексеевна, а это, Машенька, мои коллеги – Пал Сергеич, Фед Матвеич, Ван Ваныч, Карл Рудофыч….
Я, конечно, не запомнила, кто из них Фед Матвеич, а кто Ван Ваныч – имена «холодильников» беспорядочно кружились в моей голове подобно песчинкам, поднятым в воздух сильным порывом ветра.
– Где там хозяйка-то? – крикнул кто-то с порога хрипловатым голосом.
– А это, Мария, наш всеми уважаемый Илья Андреевич, – торжественно, с придыханием произнес Влас. «Холодильники» расступились, и я увидела того, чья жизнь сравнима лишь с «судном посреди морей, гонимым отовсюду вероломными ветрами».
На самом деле Илья Андреевич выглядел диаметрально противоположно моим представлениям. Он не был одет в костюм «от кутюр», я бы не назвала его холеным, подтянутым и уж тем более высоким. А волосы его не тронула благородная седина.
Илье Андреевичу было на вид лет семьдесят, он был значительно ниже меня, одет не как его свита, а в джемпер цвета болотной ряски и коричневые допотопные кримпленовые брюки. Он был практически лыс, но умело это маскировал: отрастив с правой стороны оставшиеся волосы, Илья Андреевич лихо перекидывал их налево, думая, что таким образом ему удалось скрыть плешь. А самое главное, у «гонимого отовсюду вероломными ветрами судна» пол-лица было изуродовано родимым пятном, будто при рождении растяпа-акушерка нечаянно опрокинула на лицо младенца флакон фиолетовых, несмываемых чернил.
– Какая у тебя невеста! Скинуть бы годков десять, так я б ее отбил! Ой, отбил бы! – с задором воскликнул Илья Андреевич. Голос у него был веселый, с хрипотцой, взгляд – с хитрецой, движения – «с озорницой». Одним словом, тот еще шельмец!
– Проходите в гостиную, – сказала я тоном радушной хозяйки, но гости стояли как вкопанные. – Что же вы, проходите…
– А тут написано… – замялся то ли Пал Матвеич, то ли Ван Ваныч.
– Да. Тут написано: «НЕ МЕШАЛО БЫ ПЕРЕОБУТЬ ТАПОЧКИ, НЕХОРОШО ТАСКАТЬ УЛИЧНУЮ ГРЯЗЬ ДОМОЙ!» – поддержал его коллега.
– Маша, я ведь тебя просил снять это! – злобно прошипел Влас и покраснел до корней волос, а когда увидел серую дыру – след от моей оторванной памятки – побелел.
– Я и сняла свои, – буркнула я. – Не обращайте внимания, это Влас для меня написал, проходите, садитесь за стол.
И они всем стадом, боясь передавить друг другу ноги, засеменили в гостиную.
Влас остолбенел, когда увидел в центре стола свой любимый хамеропс, и метнул на меня злобный взгляд.
– Ба! Красота-то какая! Да у тебя, Влас, невеста просто чаровница! Ча-ров-ни-ца! – повторил по слогам Илья Андреевич и принялся скакать вокруг стола, как вокруг новогодней елки. – Что это за таблички? На латыни? Как в Ботаническом саду! Ха! Ха! Как мило! Вы, Машенька, прелестница, пре-лест-ни-ца!
– Я так горжусь тобой! – сглотнув слюну, прошептал Влас, тронутый до глубины души тем, что его невеста угодила Илье Андреевичу.
– Что это за табличка? – спросил старикашка.
– Это название блюда – «Прелести лета» – «Прелести» были приготовлены из всех тех фруктов и овощей, что дает нам лето, и которые были у меня в наличии, а именно: кабачки, помидоры, зелень, клубника… В наличии также оказались: капуста, бананы, свекла, морковь, ананас, баклажаны, картофель и персики. Все это я порезала и пропустила через электромясорубку. – Каждое блюдо имеет название одного из моих романов, – пояснила я.
– Да вы же писатель! Ну, просто кудесница! Ку-дес-ни-ца! – в восторге кричал Илья Андреевич. – Что вы стоите? Садитесь!
Зашаркали стульями по паркету; наконец-то все уселись.
– Какие интересные салфеточки! – умилился Илья Андреевич и закурил. – Что это? Так дайте мне пепельницу! – ни с того ни с сего злобно воскликнул он.
– В чем дело? Маша! Дай Илье Андреевичу пепельницу! – раздраженно сказал Влас, и тут я поняла причину такой быстрой смены настроения почетного гостя. Дело в том, что он уселся прямо напротив кадки хамеропса с объявлением, которое гласило: «НЕ ТУШИТЬ ОКУРКИ В ЦВЕТАХ – ДЛЯ ЭТОГО ЕСТЬ ПЕПЕЛЬНИЦА».
– Не обращайте внимания, это Влас для меня написал. Вас это совершенно не касается, можете кидать в эту пальму все что заблагорассудится. Правда, Влас? Жалко, что ли?
– Что это ты, Власик, свою невесту притесняешь? Окурки не бросать, тапочки надевать, грязь с улицы не таскать! Эх! Скинуть бы годков десять! Точно б увел такую вол-шеб-ни-цу у тебя, болвана!
В этот момент то ли Рудольфович, то ли Матвеевич положил себе на тарелку ложку «Рокового мужчины», зачерпнул побольше и с удовольствием отправил в рот. Затем произошло нечто невообразимое – он широко открыл рот, принялся изо всех сил махать руками и, налив полный бокал водки из графина, думая, наверное, что это минеральная вода, выпил залпом, вскочил со стула и выбежал из комнаты – видимо, я немного переборщила с черным перцем.
Еще один гость не глядя проглотил кусок «Неоправданных надежд», после чего неприлично громко рыгнул.
Что тут началось! Ни в сказке сказать, ни пером описать! Вдруг все, кроме Ильи Андреевича, начали вести себя, мягко говоря, неприлично. Кто-то заходился в кашле до синевы, кого-то рвало в туалете, кто-то икал и никак не мог остановиться, а один даже, кажется, Пал Сергеич, отрыгнул на белую скатерть «Уходящей осенью» (на сей раз я украсила свой фирменный салат березовыми листьями – у Власа под окном не росли татарские клены).
– Ха! Ха! Ха! – залился Илья Андреич. – То, что красиво выглядит, не только есть нельзя – притрагиваться опасно! – мудро заметил он, продолжая хихикать.
И в этот поистине кульминационный момент ужина раздался звонок в дверь. Я кинулась открывать – на пороге, качаясь из стороны в сторону, стояла пьяная Огурцова… без юбки. Колготы были надеты наизнанку!!!
– Где твоя юбка? – спросила я.
– Подобные вопросы неуместны, – развязно остветила она, собрав все свои силы.
Вообще Анжелка сейчас походила на многопудовый, гигантский, расплывшийся кусок холодца. Все в ней было тяжелым, грузным; ее непропорциональное тело обмякло и тянулось вниз, будто она вся была обвешана невидимыми камнями, которые увлекали ее к полу, взгляд – тоже тяжелый, недовольный, хоть и бессознательный (лишь на миг в глазах проскальзывала осознанная мысль), даже дышать ей было трудно.
– Стой здесь, – сказала я, прислонив ее к стенке, сама же кинулась в ванную, сдернула с перекладины первое попавшееся банное полотенце и обмотала им мощные бедра подруги. А что! Неплохо получилось – полотенце было приглушенно синего цвета, и казалось, что на Анжелке была джинсовая юбка. Я поволокла ее было в кабинет, но в эту минуту, как назло, Влас крикнул из гостиной:
– Машенька, кто там пришел? Запоздалый гость?
Огурцова нехотя, но с силой оттолкнула меня и нетвердо, но целеустремленно направилась на голос Власа. Я схватила ее за руку, но было уже поздно – она успела показать гостям свою пьяную физиономию.
– Зрысси, – сказала она, и в этот момент те невидимые камни, что тянули ее вниз, превратилась вдруг в воздушные шарики, и Анжела влетела в гостиную. – Ба! Сколько тут мальчиков! – воскликнула она, еле шевеля губами.
Огурцова бесцеремонно уселась за стол, мне даже показалось, что она немного протрезвела – я же не сводила взгляд с полотенца, которое того и гляди слетит – и все «холодильники» увидят Анжелкины толстые, упрямые выдающиеся ноги и зад пятьдесят шестого размера.
Влас переводил недоуменный взгляд с Огурцовой на меня, постепенно в глазах появился ужас, потом раздражение и неимоверная злость.
– Знакомьтесь, это моя подруга Анжела, – сказала я – исключительно для того, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, потому что девять пар глаз, не считая моих, ошеломленно смотрели на Огурцову. – Она – музыкант, – добавила я, словно оправдываясь – как будто этот факт мог что-то изменить в данной безнадежной ситуации.
– Еще одна прелестница! – весело воскликнул Илья Андреевич.
– Сколько выпивки! – захлебываясь от счастья, прокричала подруга и бесцеремонно добавила: – Поухаживайте за дамой! Налейте водки! – потребовала Огурцова и икнула.
Я не успела сказать, что не стоит ей ничего наливать, что у моей подруги жуткая аллергия от спиртного, как Пал Сергеич, тот самый, который отрыгнул на белую скатерть «Уходящей осенью», уже успел налить Огурцовой водки из графина.
Я выхватила у нее рюмку, а подруга жалостливо так протянула:
– Ну, дай хоть понюхать-то… – Она чуть было слезу не пустила.
– Действительно, – поддержал Анжелку Илья Андреевич. – Человек в гости пришел – грех не выпить!
– Как тебе не стыдно! – отчаянно шепнула я ей на ухо.
– А чо стыдного-то!? – взревела она и, опрокинув рюмку водки, проговорила в свою защиту: – Это не моя вина – это моя беда!
– Влас Олегович, нам, к сожалению уже пора, – проговорил то ли Рудольфыч, то ли Палыч, решительно поднимаясь со стула.
– Да, засиделись что-то, – поддержал его Илья Андреевич. – Если б не дела, я ни за что бы не ушел, Машенька. Прекрасный вечер, пре-крас-ный! Давно я так не веселился. Хе! Хе!
Анжелка смотрела на гостей испуганными глазами, чувствуя, что с их уходом возможности выпить не будет.
– А на посошок? – нашлась она и схватила одного из «холодильников» за рукав.
– Спасибо, нам пора, – ответил он, пытаясь освободиться от навязчивой Анжелы. Он наконец схватил ее руку и откинул от себя с такой брезгливостью, будто это была омерзительная болотная жаба. Мне стало обидно: какое это он имеет право так относиться к моей подруге?!
– Чо это вы все повскак-кивали?! Всем вдруг сразу надо уй-йти! Осуждаете?! – прогремела она. – Так бросьте в меня камень! Не судите, да не судимы будете! – крикнула Анжела напоследок и уткнулась лицом в «Рокового мужчину».
– Спасибо тебе за чудесный банкет! Все было на высшем уровне! – раздраженно сказал Влас, а губы его побелели и слились с лицом, будто их вовсе не было.
– Помоги мне уложить Анжелу на диван, а то она задохнется.
– Я не понимаю, почему именно сегодня она притащилась к нам да еще в таком состоянии?
– Ну, она последнее время почти всегда в таком состоянии, – проговорила я, решив, что это достойное оправдание Анжелкиного визита.
– А мне-то что? Ты все испортила! Я так рассчитывал на этот вечер, а ты все испортила! Эта твоя Анжела вела себя просто чудовищно! И почему на ней мое банное полотенце?
– Тебе полотенца жаль? Да и вообще, что она такого сделала?! – расходилась я. – Твои коллеги хоть и трезвые были, а вели себя хуже пьяного сапожника: рыгали, икали, а одного даже вытошнило прямо на скатерть! Где они только подобным манерам обучились?! Я с самого утра у плиты стояла, старалась, а они себя так вели… Как это неуважительно с их стороны! Как некрасиво по отношению ко мне!
– Ты совершенно, совершенно не умеешь готовить! – негодовал Влас, укладывая Огурцову на диван. – Если б ты мне об этом сказала, я нанял бы кого-нибудь – какую-нибудь кухарку!
– Это я-то не умею готовить?! – Я обиделась до глубины души – еще никто в жизни мне не говорил, что я плохо готовлю!
Я оттерла Анжелкино лицо от гречневой каши, потом схватила в кабинете первую попавшуюся книжку и ушла в спальню. Влас убирал со стола.
О чем шла речь в книге, я так и не поняла, потому что размышляла над словами Власа: «Ха! Это ж надо было сказать такое – я не умею готовить! Ужас! Ну, может, мясо немножко подгорело, ну и что? С кем не бывает! Зато как я оформила стол! А вдруг Влас прав и я действительно не умею готовить? А что еще можно было ожидать – три года холостяцкой жизни дали о себе знать. Живя одна, я поглощала размороженные овощи, йогурты, покупала продукты быстрого приготовления…»
Влас вошел в спальню, я загнула страничку, на которой остановилась, и отложила книгу.
– И что у тебя за манера все портить?! Ну вот зачем, скажи, зачем ты комкаешь страницы?
– Чтобы открыть на этом месте и читать дальше.
– Для этого существуют закладки!
– Я их все время теряю.
Влас тяжело вздохнул и, отвернувшись от меня, холодно пожелал спокойной ночи.
* * *
На следующее утро я не обнаружила Анжелку в гостиной. Ее не было ни в кабинете, ни в ванной, ни в туалете; я заглянула на балкон – ее не было и там – Огурцова бесследно исчезла.
– Анжела пропала! Ее нигде нет! – кричала я, сдернув одеяло со спящего Власа.
– Даже в выходной день… – зевая, проговорил он, как вдруг до него дошли мои слова: – Что значит нигде нет?
Он вскочил с кровати и в точности произвел такой же обход, что и я пять минут назад.
– Может, она ушла? – предположил он и ринулся к входной двери – дверь оказалась открытой. – Какой кошмар! Эта твоя… – он удержался от оскорбления моей подруги. – Она… Ушла, оставив дверь открытой! Удивительно, что нас не обчистили! Ты понимаешь, что нас могли бы убить и вынести все! Все, что было нажито мной за долгие годы! – в ужасе орал Влас, потом сел в кресло и взялся за голову.
Вставать в шестую позицию в данном случае мне показалось неуместным.
– Власик, но мы ведь живы и нас никто не обворовал, – пролепетала я, на что он обреченно махнул рукой.
Что же делать? Звонить Анжеле не хотелось – мне была неизвестна реакция Михаила на ее безумную выходку, ждать ее звонка я тоже не могла – мне нужно знать, куда сгинула Огурцова. А вдруг с ней что-то случилось? Нет, дожидаться ее звонка я определенно была не в силах и набрала Анжелкин номер.
– Алле, – убитым голосом пропищала она.
– Ты куда пропала? Почему ты не предупредила, что уходишь? Дверь открытой оставила… Да и вообще, как ты до дома-то добралась без юбки, в банном полотенце?
– Я проснулась, уже темно было, и думаю, что я тут валяюсь – в незнакомой, чужой квартире, в то время как Михаил сидит дома один и не имеет ни малейшего представления, где меня искать. Потом я представила, что будет, если я не приду вечером домой! Что скажет Михаил? Как поступит?! Да он ведь бросит меня с двумя детьми на руках! Вас беспокоить не стала (нехорошо будить спящих людей, которые меня приютили), и, прикрыв дверь, я ушла.
Дальше Огурцова поведала мне совершенно невероятную, я бы даже сказала, безумную историю. Выйдя от нас в полчетвертого утра (в то время, когда на улице еще так темно, что хоть глаз выколи), она побрела в сторону метро по безлюдным улицам в махровом полотенце на бедрах, словно приведение. Судя по всему, свежий воздух не оказал на нее отрезвляющего действия, хмель все еще застилал густым туманом ее мозги. Она дошла до метро и принялась отчаянно ломиться в закрытые двери – вокруг ни души. «Да что ж это такое! Перерыв, что ли?» – подумала она, но все же решила подождать. Минут через двадцать перед ней вырос худощавый мужичок в брезентовой куртке, длиннющих сапогах-ботфортах, с рюкзаком и удочкой. Он встал неподалеку и тоже принялся ждать. Огурцова не выдержала и подошла к мужичку.
– Почему закрыто? – с нескрываемым удивлением спросила она и кивнула в сторону стеклянных дверей.
– Да через двадцать минут откроют, – спокойно сказал тот.
– У них что, обед, что ли? – еще больше поразилась Огурцова, потому что никогда не попадала в то время, когда сотрудники метрополитена обедали все разом.
